Мы лежим на смятых, влажных от пота простынях, тяжело и прерывисто дыша. Тишину комнаты нарушает лишь стук наших сердец, которые, кажется, бьются сейчас в одном, сумасшедшем ритме. Давид крепко прижимает меня к себе, зарывшись лицом в мои растрепанные волосы. Я глажу его по влажной, горячей спине, чувствуя, как постепенно утихает дрожь в теле, уступая место звенящему, абсолютному счастью.

Мне так хочется остаться в этом коконе нежности. Спрятаться здесь, в этом загородном доме, от всего мира. Но реальность безжалостна, и она уже стучится в двери. Время неумолимо утекает.

— Нам пора, Давид, — тихо шепчу я, нехотя отстраняясь и целуя его в шею. — Бабушка ждет.

Он тяжело вздыхает, неохотно выпуская меня из объятий, но тут же кивает. Взгляд его мгновенно становится собранным и серьезным.

Мы быстро одеваемся. Я натягиваю платье, оглядываясь в поисках верхней одежды. Моего старого, дутого пуховика здесь нет — он так и остался висеть в гардеробе университета.

Давид, перехватив мой растерянный взгляд, молча подходит к креслу. Он берет свой пиджак и, не слушая моих слабых возражений, накидывает мне на плечи, бережно подвернув слишком длинные рукава, чтобы освободить мои кисти.

Мы выходим из дома, прыгаем в «Порше» и мчимся в кардиоцентр.

Время словно ускоряется, сжимаясь в тугую, звенящую пружину. Пейзажи за окном смазываются в серую полосу. Давид ведёт машину уверенно и быстро, одной рукой твёрдо сжимая руль, а другой — крепко держа мою ледяную ладонь, покоящуюся на подлокотнике. Большим пальцем он поглаживает костяшки моих пальцев, передавая мне своё спокойствие, но внутри меня всё равно нарастает паника.

Больница встречает нас резким запахом хлорки, медикаментов и той особенной, гнетущей тишиной, которая бывает только в таких местах.

В кабинете заведующего отделением я сижу на краешке стула. Руки дрожат так сильно, что я с трудом удерживаю ручку, подписывая многостраничный договор на оказание платных медицинских услуг. Строчки прыгают перед глазами. Давид стоит прямо за моей спиной. Он не говорит ни слова, просто кладет свои тяжелые, горячие ладони мне на плечи. И это прикосновение работает лучше любого успокоительного.

Я достаю из внутреннего кармана пиджака тот самый кожаный конверт и отдаю деньги в кассу. Полмиллиона. Цена жизни.

— Операцию проведем сегодня же, через два часа, — говорит врач, просматривая карту Зои Ивановны и поправляя очки на переносице. Его голос звучит сухо, но профессионально. — Времени ждать больше нет, мы и так потеряли слишком много. Клапан в критическом состоянии, любая задержка может стать фатальной. Подготовка уже началась. Вы можете зайти к ней буквально на пять минут перед наркозом. Только умоляю, без слёз. Пациентке нельзя волноваться.

— Я поняла. Спасибо вам, доктор, — сдавленно шепчу я, поднимаясь со стула.

Оставив Давида ждать меня у поста медсестры, я на ватных ногах иду в сторону бабушки. Каждый шаг отдается гулом в голове. Толкаю тяжелую пластиковую дверь и захожу в палату интенсивной терапии.

Здесь полумрак и пугающе мерно пищат мониторы. Бабушка лежит на высокой функциональной кровати. Услышав шаги, она поворачивает голову. Наши взгляды встречаются, и её тусклые глаза вдруг освещаются такой яркой, теплой надеждой, что у меня перехватывает дыхание. Ей уже сказали про операцию.

— Верочка… — слабо, едва слышно шепчет она из-под прозрачной кислородной маски.

Я бросаюсь к ней, падаю на колени прямо на жесткий линолеум возле кровати и двумя руками сжимаю её сухую, испещренную венками и морщинками ладонь. Прижимаю её к своей щеке. Слезы, которые я так старалась сдержать, градом катятся по моему лицу, обжигая кожу.

— Ба, мы всё оплатили. Я выиграла грант! — вру я сквозь слезы, торопливо и горячо. Я понимаю, что сейчас ей нельзя ни капли волноваться из-за настоящей истории с Давидом, из-за скандалов и шантажа. Ей нужен покой. — Я победила, Ба! Представляешь? Деньги перевели, я всё отдала врачу. Сейчас тебя заберут в операционную, тебе поменяют клапан, и всё будет хорошо! Ты будешь жить, слышишь? Мы еще на твое восьмидесятилетие будем танцевать!

У бабушки на глазах тоже наворачиваются слезы. Они блестят в свете медицинских ламп и медленно скатываются по вискам в седые волосы. Она высвобождает свою дрожащую руку и слабо, с невероятной нежностью гладит меня по голове, перебирая спутавшиеся пряди.

— Я так тобой горжусь, моя девочка… Моя умница, — шелестит её голос. — Я знала, что ты сможешь. Ты у меня боец. Не плачь, внуча. Всё будет хорошо.

В палату заходят санитары и анестезиолог. Время вышло.

Я поднимаюсь, отступая к стене. Смотрю, как они ловко отключают часть приборов, перекладывают капельницы, отпускают тормоза на колесах кровати. Её увозят.

Я иду за каталкой по коридору, не отрывая взгляда от бледного лица самого родного мне человека, пока мы не упираемся в тяжелые, металлические двери оперблока. Створки распахиваются, поглощая кровать. Двери захлопываются с глухим стуком, отрезая меня от неё, и прямо перед моим носом вспыхивает безжалостно-красное электронное табло: «ИДЕТ ОПЕРАЦИЯ».

И в этот момент адреналин, который держал меня на плаву все эти безумные сутки, резко отпускает. Резервы организма исчерпаны. Колени подкашиваются от пережитого напряжения и бессонной ночи. Я оседаю вниз, прислонившись спиной к холодной стене, и закрываю лицо дрожащими руками.