Запах жженого тонера и озона въелся, кажется, даже в поры кожи. Я выключаю последний плоттер, и в копицентре повисает гудящая тишина. Смена окончена.

Ноги гудят так, словно я пробежала марафон. Я закрываю входную дверь на ключ изнутри и плетусь в крошечную подсобку, совмещенную с туалетом. Включаю ледяную воду и долго, остервенело плещу ей в лицо, пытаясь смыть липкую усталость.

Поднимаю взгляд на мутное зеркало над раковиной. Бледная кожа, залегли тени под глазами. Типичная Вера. Уставшая, загнанная в угол мышка.

«Всё окей. Вопрос решён. Жду тебя», — эти слова из сообщения Давида крутятся в голове спасительной мантрой. Ради этого можно вытерпеть еще один вечер. Ради бабушки.

Я достаю из принесенного пакета чехол с платьем. Скидываю джинсы и пропахшую краской водолазку, оставив их лежать прямо на коробках с бумагой. Завтра заберу. Осторожно, чтобы не помять, влезаю в красный шелк. Застегиваю молнию, и ткань привычно, как вторая кожа, обхватывает фигуру. Достаю лаковые лодочки. Быстро прохожусь тушью по ресницам, втираю в губы остатки блеска и кисло улыбаюсь своему отражению.

Накидываю поверх этой роскоши свой старый, бесформенный пуховик — контраст такой, что хочется нервно рассмеяться. Беру в руки бабушкин жемчужный клатч, в который переложила телефон, и выхожу через черный ход.

До университета идти всего минут десять. На улице промозгло, но я решаю пойти пешком. Праздник уже наверняка начался, но я успею.

«Слава богу, Лора не пошла», — думаю я, кутаясь в пуховик от колючего ветра. Подруга наотрез отказалась соваться в этот серпентарий, заявив, что на таких пафосных тусовках чувствует себя некомфортно. Если бы не уговор с Монаховым, моей ноги бы там тоже не было.

Университет встречает меня ослепительным светом. Главный вход не узнать: красная дорожка, вспышки, музыка, которая бьет по ушам еще с улицы. Внутри всё утопает в золоте софитов и дорогих цветочных композициях.

Я сдаю пуховик в гардероб. Ловлю на себе несколько оценивающих взглядов, быстро поправляю волосы, рассыпавшиеся по плечам, и делаю глубокий вдох. Выходим на сцену.

Огромный зал гудит. Десятки людей в смокингах и вечерних платьях, звон бокалов с шампанским, смех. Я чувствую себя здесь абсолютно чужой, инородным пятном.

Мой взгляд невольно цепляется за сцену. Там, у самого края, стоит Кристина Волконская. На ней тоже красное платье — вызывающе узкое. Она пританцовывает в такт играющему джазу, а в руках крутит микрофон. Что она там забыла?

Я пробираюсь сквозь толпу, озираясь по сторонам в поисках широких плеч и темных глаз Монахова.

— Оп-па, какие ножки! — раздается над самым ухом пьяный мужской голос.

Кто-то из мажоров присвистывает, а чья-то наглая, влажная ладонь бесцеремонно ложится мне на ягодицу.

— Руки убрал! — яростно шиплю я, резко оборачиваясь и отталкивая придурка с бокалом. Он только гогочет в ответ.

Я ускоряю шаг, пробиваясь ближе к центру зала, к импровизированному танцполу. И вдруг замираю, словно наткнувшись на невидимую стену.

Давид.

Он там. В безупречном черном смокинге, с идеальной укладкой. Но он не один.

Его рука лежит на талии высокой девушки в дизайнерском платье. Они танцуют. Медленно, плавно, слишком близко друг к другу. Девушка что-то говорит ему, а он наклоняет голову, слушая.

В груди что-то с треском обрывается. Острый, болезненный укол режет прямо по рёбрам. Это… это его новая девушка? Очередная пассия из его элитного круга? А как же я? А как же его сообщение? Как же наш уговор про сегодняшний вечер?

Я делаю несколько неуверенных шагов ближе к танцполу, пытаясь разглядеть его лицо. Пытаясь найти хоть какое-то объяснение.

Музыка внезапно стихает.

— Дамы и господа! — бодрый голос ведущего разносится по залу, отражаясь от высоких потолков. — А сейчас я хочу передать слово нашей гордости, победительнице этого года, получившей главный архитектурный грант — Кристине Волконской!

Зал взрывается аплодисментами. Давид прекращает танец. На моих глазах он вежливо берет эту высокую девицу за руку и отводит в сторону, освобождая центр.

Он даже не ищет меня взглядом.

— Кажется, не нужна ты больше Монахову, куколка, — раздается справа ядовитый, насмешливый голос.

Ко мне вразвалку подходит Артём — лучший друг Давида. В его глазах плещется откровенная насмешка. Он скользит сальным взглядом по моему платью.

— Игрушка сломалась, бывает, — хмыкает он. — Но, если хочешь, я могу тебя утешить. Отжарю так, что забудешь про своего Давида, а?

Он мерзко ржет, пытаясь приобнять меня за плечи.

— Пошел вон! — я с силой толкаю его в грудь, отступая на шаг.

Внутри всё стягивает ледяным панцирем. Мне становится так больно и так невыносимо горько, что к горлу подступает тошнота. Неужели всё это было ложью? Неужели Давид просто играл со мной? Его слова в такси, его обещания про грант, про то, что он всё решит… Никакого гранта не будет? Я для него — просто мышка, над которой так весело было издеваться. А теперь спектакль окончен.