Выходные заканчиваются слишком быстро, чтобы в них поверить, ведь хочется еще дольше, еще ближе и еще теснее. С ним хочется все и сразу.

Как врач, могу констатировать, что я заболела Костей. Он проник глубоко под кожу и расположился там, как вирус или… наоборот — противоядие, способное излечить меня от поступков и зависимости Натана.

За эти несколько дней я еще больше изучила Громова.

Когда он расслаблен. Когда проголодался. Когда хочет секса или злится…

Все это теперь безошибочно определяю по тому, как смотрят темные глаза, напрягаются лицевые мышцы и как ведет себя его тело.

В воскресенье Костя отвозит меня домой, мы долго прощаемся в машине. Я все еще немного обескуражена силой чувств, которые вообще можно испытывать к мужчине, он — спокоен и, как всегда, уверен в себе.

Между поцелуями остатками разума пытаемся выкружить для нас — как же удивительно это «для нас» — несколько часов на неделе. Понедельник я оставляю для дел семейных, ранним утром в среду Костя улетает в Москву, поэтому остается вторник.

Договариваемся созвониться и я широко улыбаюсь Энцо. Сонный пес, соскочив с заднего сидения, утыкается в мою ладонь и скулит.

Я тоже… скулю.

Только внутри.

— Все будет хорошо. — обещает Костя.

— Я знаю, — не очень уверенно отвечаю.

Разбиваясь от собственных мыслей и страхов: что будет… с этими «нами» дальше?

А, зайдя в дом, все меняется. Я полностью переключаюсь, потому что состояние Жанны мне с самых первых секунд не нравится. Она выглядит крайне слабой. Измотанной болезнью, а вернее отсутствием возможности нормально дышать.

Бабушка, конечно же, запрещает, но я вызываю скорую помощь, а потом долго уговариваю ее поехать в больницу. Ни мои угрозы, ни слезы, ни игнорирование ее обычного, только чуть потухшего холодного взгляда не дает результатов.

Ночь получается скомканной, тревожной.

Утром, предупредив Евгению Дмитриевну, не выхожу на работу.

Что-то чувствую, наверное… поэтому сама звоню всем: и маме, и тете Оле, и Ване, и в Москву — нашей старшей сестре. Интуиция или скорее опыт. Не знаю.

К слову, ученые полагают, вся концепция так активно разрекламированной женской интуиции — ни что иное, как удобная схема, продвигаемая мужчинами, чтобы обесценить когнитивные способности женщины, ее природную настойчивость и профессионализм.

Всегда проще уповать на что-то мистическое, нереальное, чем просто согласиться с тем, что мы можем быть умнее и талантливее. От пола это вообще не зависит. Я обожаю науку и горжусь, что всему есть подтверждение. И это не исключение.

Масштабное исследование ученого Хертфордширского университета, в котором задействовали свыше пятнадцати тысяч человек, показало наглядный результат: разница между мужской и женской интуицией настолько мала, что статистически ничтожна.

Вывод: наше чутье — ничто иное, как накопленный личный опыт и знания. Что касается Жанны — и то, и другое не обещают мне ничего хорошего. Это убивает и вместе с этим делает меня сильнее.

К обеду дом Шацких наполняется семьей.

Мама бросает все дела в Администрации, отчитывает Жанну за отказ от госпитализации, но бабушка непреклонна… Она вообще умеет быть независимой и очень гордой. Кто бы перед ней ни стоял и что бы ни доказывал. Это качество передалось и мне. Правда, затаилось где-то глубоко в душе. Ждет своего часа.

Я делюсь с мамой. Четко, по делу, как настоящий врач.

Без единой эмоции, хоть это и трудно.

Диагнозами, результатами обследований и заключениями врачей. Назначенная терапия сперва показала вполне неплохие результаты, но время… было упущено. Болезнь в таком возрасте не развивается стремительно. Она, как тихий убийца, долгое время подкрадывалась изнутри и забирала силы, пока никто не видел.

Но мы обязательно подберем новую терапию, прокапаемся, все еще возможно.

Я в это верю. Хочу верить. Безусловно, проще было бы сделать это в больнице, но ничего не поделаешь — я звоню лечащему врачу и вкратце объясняю ситуацию. Он рекомендует новые препараты. Дорогие и очень редкие. Помощник мамы тут же их находит.

Приезжает Ваня, тетя Оля, еще внуки.

Как когда-то давно, в детстве, дом наполняется голосами. Взрослыми и детскими, мужскими и женскими. И кажется, что все как раньше. Все… хорошо?

День, несмотря на повестку дня, получается поистине прекрасным. Одним из тех, который мне обязательно захочется запомнить и взять собой. По просьбе мамы папа привозит инвалидное кресло, и мы собираем Жанну на прогулку.

А к вечеру остаемся втроем.

Я, мама и Жанна.

Я отправляюсь на кухню, чтобы заварить свежий чай, а потом, поднявшись с подносом, замираю возле двери. Намеренно подслушиваю. Или просто хочу оставить их вдвоем. Как мать и дочь, которые во многом не понимают друг друга.

Не потому, что не любят.

Поколения разные. Только поэтому.

Так получилось, что Жанна, при всей своей любви к внукам, всегда будет недовольна собственной дочерью, какую бы высокую должность она ни заняла. А мама никогда этого не поймет и, сама того не подозревая, всегда будет эту любовь заслуживать.

Они как две планеты на разных орбитах. Со своим миром, своими ценностями и правдой. Всегда рядом, но вряд ли когда-нибудь пересекутся.

— Хочешь, я тебе почитаю? — спрашивает мама.

— Сама почитаю. — отвечает Жанна, со свистом дыша.

— Или разомну твои руки. Отеки от капельницы почти спали.

— Не надо. Соня перед сном помассирует.

— Давай я, мам! — все-таки настаивает.

Я слышу скрип пододвигаемого кресла и ставлю поднос на столик возле двери.

Слезы к этому моменту уже катятся по щекам. Я ловлю их дрожащими пальцами и нахожу опору, прислоняясь к стене.

— Помнишь, как ты в детстве укладывала нас спать? Всегда что-то такое приговаривала… — говорит мама сдавленно. — Что-то про белку и орешки… Я никак не могла вспомнить, как ни старалась.

— Как не помнить? — голос Жанны становится мягче.

Я заглядываю в спальню. Мама склоняется над кроватью и уже старые, морщинистые руки гладят ее по голове. Прикрыв рот, возвращаюсь к стене и прикрываю глаза.

Из комнаты доносится:

— Почитай мне, мама…

А следом голосом Жанны слышится тихое и знакомое с детства. То, что больше никогда не повторится и то, что уж точно останется в моей памяти навечно. Столкновение орбит. Разговор не двух женщин разных поколений, а дочки и матери.

— Сидит белка… на тележке, раздает она орешки. Мишке… толстопятому, заиньку усатому, лисичке-сестричке…

— Воробью, синичке. — шепчу, глотая слезы и скатываясь по стене. — Кому в роток, кому в зобок, кому в лапочку…

— Пожалуйста… Еще раз…

И мы втроем читаем еще…

Со слезами и любовью друг к другу.

Такой сложной и одновременно простой. Как сама жизнь.

В последний раз, потому что утром нашей Жанны не станет…