Утро начинается со звонка, который прорывается сквозь сон тихой вибрацией.

— Блядь… — слышу глухое и грубоватое.

Лежа на животе, трусь щекой о подушку и хватаю воздух ртом. Затем мне неожиданно становится легче дышать, потому что Костя отклеивается от моей спины и тянется к тумбочке.

Кажется, в такой странной позе мы и занимались сексом под утро. Потом оба уснули.

А еще… кажется, этот последний раз мы не предохранялись, но у меня вот-вот начнется новый цикл. Можно не переживать.

— Холодно… — недовольно бормочу, так и не разлепив глаза, и, запрокинув руку за спину, ищу тепло. Такое живое и пронизывающее.

— Сейчас. Да. Слушаю… — сонно отвечает и снова подминает меня под себя.

Дышать опять нечем, грудная клетка сдавлена, но уж лучше так.

С ним и без кислорода.

— Ты че там дрыхнешь? Одиннадцать дня. — узнаю голос брата. Не узнать его невозможно.

— Одиннадцать — это утро, Вань. День начинается с двенадцати.

— По этикету с десяти. Не пизди. Мы тут все воспитанные.

Громов смеется. Все еще грубовато и сонно. Очень сексуально.

— Говори уже.

— Мы на озеро собрались. Ты как?

Легкая заминка нужна, чтобы изобразить искреннее раздумье.

Затем Костя отвечает:

— Я на этой неделе пас. Не в городе, да и дел много. На следующей важная командировка в Москву, надо продлить контракты с федералами.

— Уже на новый год?

— Да.

— Рано ты…

— У Мира есть ключи, отдыхайте. Девочек только не таскайте…

Я улыбаюсь сквозь сон.

— Девочки, вообще-то, с ними… Стационарные. Спасибо тебе, Костя! — слышится не очень вежливый женский голос.

Кажется, это Мия, но я в этом не уверена.

Может быть, Юля?

— Ладно. Всем привет. И хорошего отдыха! — прощается Костя.

Я открываю один глаз и вижу, как его телефон приземляется обратно на тумбочку.

— Доброе утро! — убирает мои волосы со спины, разминает шею и прикладывается к ней лицом.

Я вздрагиваю от смеси тактильных ощущений, водопадом рассыпающихся по телу и оседающих внизу живота возбуждением.

Диссонанс прикосновений колкой щетины и мягких губ.

Горячего дыхания и влажного языка.

Это все возбуждает.

— Давай-ка еще поспим… Хорошо? — Костя лениво целует мой висок.

— И кто из нас Соня? — я улыбаюсь, чувствуя бодрость. — Одиннадцать. Уже день…

— Это только у вас, у Соболевых… — он ворчит.

Я отвожу плечо, чтобы развернуться, и, устроившись на спине, обвиваю крепкую шею.

Наши глаза устраивают хороводы на лицах.

Смотрим друг на друга, шумно дыша.

В моменте чувствую счастье и хватаю его за хвост, чтобы хоть немного насладиться. Хочу им наслаждаться. Купаться в нем, как воробышек в лужице на полянке. Обернуться в него, как в самое теплое покрывало. Обмазаться счастьем. Вываляться в нем.

Пробовать его на вкус.

Вдыхать.

Мое сердце сдавливается, наполняется чем-то болезненно-нежным и пронизывающим.

Тем, что хочется тут же отдать ему.

И я отдаю.

Поглаживаю широкие плечи и рельефную спину и целую колючий подбородок, скулы и прикрытые глаза. Ласково, невесомо, едва касаясь. Словно перышком или шелком.

Вздрагиваю от еще одного звонка.

Костя вручает телефон. На этот раз мой.

— Дубль два. — закатывает глаза.

— Да, — отвечаю старательно и бодро. — Привет, Ваня.

— Привет, Сонь. Мы на озеро решили скататься, ты с нами?

— Я не в городе…

— Никак к мужу свинтила?

Я морщусь и сдавливаю твердое плечо, не давая ему сдвинуться ни на сантиметр.

Пожалуйста, не сейчас.

— К подружке. Не смогу с вами. А у вас как дела? — тараторю, умоляющим взглядом гася бушующие пожары в кофейных глазах.

В итоге Костя опускает лицо в подушку и делает вид, что спит.

— У нас все путем. Как бабушка?

— Давай встретимся в понедельник и обсудим.

— Лады, сестренка. Будь хорошей девочкой.

— Пока, Вонючка… — отключаюсь.

Избавляюсь от телефона и замираю. Эмоции захлестывают. Слезы совсем близко, тело странно дрожит.

Громов это чувствует и отрывает голову от постели.

— Ты чего, док? Снова обидел?

— Нет, — неловко улыбаюсь.

Конечно да!

— Давай так. У меня нет такой цели — обижать тебя. Я… Просто злюсь, Соня.

— На меня?

Он молчит и качает головой, а когда хочет что-то сказать, я касаюсь горячих, жестких губ указательным пальцем.

— Не надо. Не сейчас. Хочу побыть с тобой подольше. — шепчу, чувствуя, как душа выворачивается наизнанку. Почему этот мужчина такой эстетически прекрасный? Почему мое сердце полностью отдано ему и ничего не просит взамен? — Завтра мы уедем, Костя. И мне страшно, что это все никогда не повторится.

— Глупости. Конечно, повторится. — говорит он очень уверенно.

Так, как должен говорить настоящий мужчина. Успокаивающе.

— Уже не так, как сейчас. Как-то по-другому. — произношу.

— А я раздену тебя, доктор. И я тебя поцелую… Вот так…

Медленно целует в губы, за ушком и чмокает в плечо…

— Уложу тебя в постель, буду гладить… Везде-везде…

Гладит.

Везде.

Везде.

— И все будет также, док… Даже лучше будет.

— Костя… — вздрагиваю от прикосновения теплых пальцев к низу живота и чувствую, как неприятно тянет мышцы между ног. — Давай отдохнем…

— Ни хрена. Хочу быть к тебе ближе…

— Ты сейчас лежишь на мне. — просто напоминаю. — Куда уж ближе?

— Этого мало. С тобой мало…

— К-о-с-т-я…

Тело прошибает электричеством, когда промежность накрывает сильная рука. Вцепляюсь в широкое запястье и сдаюсь. Развожу ноги пошире и выгибаюсь навстречу пальцам, настойчиво поглаживающим нежные складки.

— Ближе — это значит видеть, как тебе хорошо… — говорит он, не сводя с меня взгляда.

Я опускаю голову на подушку и полностью теряю координацию. Глаза полуприкрыты от удовольствия, черты мужественного лица расплываются, нос часто дышит. Моя левая рука скользит между нами и находит упругий ствол.

— Ммм…

— Пиздец… Да-а… Подрочи мне… — хрипло бормочет Костя, не забывая обо мне ни на секунду. — Какая ты горячая, Сонь. Мокрая, моя девочка…

— Только для тебя… — я отвечаю.

Потому что так чувствую.

Вернее, чувствую, что он точно хочет это знать.

— Только для меня… Охренеть… Сделай это только для меня… — склоняется над налившейся желанием грудью и кончиком языка дразнит сосок.

— Ох…

Его пальцы одновременно невесомо и напористо двигаются по кругу, все дальше унося меня в круговорот, а моя ладонь скользит по гладкому, твердому члену. В какой-то момент удовольствие достигает пика и одновременно с этим создается плато.

Целое плато из удовольствия, на котором мы зависаем оба перед пропастью.

Рай перед пропастью.

Мои глаза приоткрываются, чувствительность обостряются, каждый нерв натянут до предела, а тело звенит оттого, что Костя со мной делает. Все опции человеческого организма выкручены до пределы.

А я с ним.

Мне хочется продлить это ощущение, побыть в нем, ясность ума просит, но я срываюсь в бездну. Смывает туда.

Выгибаюсь, еще настойчивее обхватывая член и чувствую влагу на ладони.

В следующий момент все затихает.

Слух полностью пропадает, сердце затихает где-то в горле, а внизу живота что-то жжется. Остро, но при этом не больно жжется.

Горячо жжется.

Будто центр Вселенной теперь там.

— Боже… Это было… Даже не знаю, как сказать… — я выдыхаю и поглаживаю живот.

Внутренности все еще дребезжат.

— Было… хорошо? — Костя падает рядом и соединяет наши руки, несмотря на то, что моя в его следах.

— Очень хорошо… — я ему улыбаюсь, все еще чувствуя что-то странное в эпицентре. — Спасибо…

— Тебе спасибо.

— Я… пойду в душ. Только ты не засыпай… Пожалуйста.

— И не подумаю.

Встав под холодные струи воды, быстро смываю с себя следы и прошлой ночи, и бурного утра, а затем возвращаюсь в спальню.

Костя лежит на животе, уткнувшись в подушку.

— Ты когда-нибудь хотел переехать в другой город?

— Нет.

— Ясно.

— А ты?

— Я люблю Питер. Или Москву. Здесь жить не планировала… Раньше…

— Вот как…

— Кстати, о Москве. Ты улетаешь? — уже грущу.

— Да. Всего три дня.

— Целых три дня.

— Уверен, медицина скрасит твое одиночество.

— Я не очень свободно чувствую себя на работе.

— Это я уже понял.

Замотавшись в простыню, разглаживаю хрустящую от чистоты наволочку и оцениваю идеальную мужскую стрижку. Довольно длинные темные волосы в творческом беспорядке плавно переходят в коротко остриженные по бокам и сзади, а линия окантовки такая ровная, что хочется повторить ее кончиками пальцев.

— Зачем тебе вообще работать в этой клинике? — спрашивает Костя, поднимая голову с подушки и разглядывая мое лицо. — Руководство тебя не устраивает, подход к реабилитации тоже, еще и в городе, в котором ты никогда не хотела жить.

— Здесь я могу заниматься исследованиями с Ластером. Есть ощущение, что я делаю что-то важное, понимаешь? Если наш тренажер сертифицируют…

— Ты понимаешь, что этого может не случиться?

— Понимаю.

— Тогда это выглядит бредово. Испытывать столько неудобств ради того, чего нет.

Я все-таки не выдерживаю и прохожусь по его затылку ладонью.

Ее покалывает.

Улыбаюсь.

— Мне в Питере нравится кафе. «Луис и Анна» называется. Там в целом не очень-то и вкусно, цены запредельные и работают одни хамки. Так вот… Знаешь, почему я туда хожу?

— Понятия не имею. — Громов недоволен, но общий градус разговора спадает. — Это может быть все что угодно. Может, там у них сердечники обитают?

— Потому что только они посыпают пасту кедровыми орешками. — признаюсь застенчиво.

— Охренеть. Так просто было? — он смеется и устало прикрывает глаза.

— Я это к тому, что порой решает не общее, а какая-то… мелочь? Испытывая кучу неудобств, я не готова попрощаться с клиникой, потому что в нее вложена часть моей души. Понимаешь? Возможно, и в твоей жизни есть что-то подобное, Костя?

Он трудно вздыхает и грустно улыбается:

— Конечно, есть такое, мой маленький мудрый док!

— Например? Что?

— Например… Не знаю… — он задумывается и меняет тему разговора: — Лучше скажи, что ты будешь на завтрак?

День проходит слишком быстро.

Время утекает как вода, не задерживаясь ни на минуту. Ни когда Костя приносит вполне себе годный омлет для меня в постель, ни когда мы вместе готовим обед, а потом, взявшись за руки, просто гуляем вдоль реки.

Вдвоем.

С пустыми разговорами обо всем на свете.

Я рассказываю о своем детстве. О том, как обижалась на Ваню и как порой чувствовала себя одинокой в нашей странной, чересчур деловой семье. Как люблю Жанну с ее легким высокомерным взглядом и всегда теплыми руками, готовыми погладить по голове.

Как полюбила медицину.

Как училась в Питере.

Только тема моего замужества остается табуированной. Я чувствую, что не надо. Старательно обхожу, как злосчастный перекресток с плохой статистикой аварий.

Костя злится, а я этого не хочу. Где-то в глубине души его злость меня задевает и ранит. Как и на агрессию Натана, я не знаю как на нее реагировать. Хочется спрятаться. Это убивает.

В остальном, все как в сказке. Громов все больше слушает, но иногда добавляет что-то свое. В разгар прогулки ему снова звонят, и он долго и обстоятельно с кем-то разговаривает по телефону, а я играю с Энцо.

Возвращается хмурым, и мы продолжаем.

Про работу.

Про семью.

У нас похожие отцы, но мамы кардинально разные. И пусть, по моим ощущениям, Ксения Громова не очень вежливо отреагировала на наше знакомство, я слушаю, открыв рот и внимая каждое слово. Кстати, о своих догадках тоже молчу. Почему? Не знаю.

Ужинаем мы все тем же обедом. Готовить лень, а с грузинским вином, что Костя приносит из кладовки, все кажется вкуснее.

После — зависаем в уютной гостиной.

С теплым чаем и гитарой, которую я замечаю у стены.

— Хочу тебя послушать. — настаиваю, обнимаю колени, прижимая их к груди, и слабо улыбаюсь.

Костя… выглядит крайне необычно.

Немного сонный от вина, полураздетый, непозволительно взъерошенный и притягательный.

Вряд ли кто-то таким его видел или… мне так хочется?

Не знаю…

Присвоить его себе.

Пожалуйста, пусть с другими он будет застегнутым на все пуговицы делового пиджака бизнесменом, а со мной — настоящим. Обычным мужчиной, пальцы которого так умело перебирают струны, создавая удивительную мелодию.

— Я не могу, — он переводит хмурый взгляд с гитары на меня.

— Пожалуйста, — я капризничаю, как умею только с ним.

— Что мне за это будет?

Игриво пожимаю плечами.

Разве хоть что-то из того, что я могу для него сделать, не делаю?

Все делаю. Всегда.

— Пожалуйста, сыграй что-нибудь… — шепчу. — Для меня.

Темные глаза обрисовывают мою фигуру коротким взглядом.

— Закрой глаза, док. — просит Костя и проводит большим пальцем по струнам.

Я послушно кладу ладонь так, чтобы ничего не видеть.

Широко улыбаюсь.

— И не смейся!

— Я не смеюсь. — уверяю его. Так же шепотом. — Это счастье. Мне трудно держать его в себе…