Возможно, я действительно не до конца осознаю, что делаю, но, забираясь в тонированный внедорожник, впервые в жизни ощущаю себя самой счастливой.

И это так просто и так… до мурашек.

Во всяком случае они гроздьями рассеиваются по телу, когда я осторожно тянусь к Косте, а его сильные руки присваивают мою женскую робость себе. В кофейных глазах плещется нетерпение, крылья носа дрожат от густого дыхания, будто Громов очень ждал нашей встречи наедине.

И я ждала…

— Вот теперь «привет»! — прищуривается он, прежде чем оккупировать истосковавшиеся за два дня по горячим поцелуям губы.

— Привет… Куда мы едем?

— Увидишь, но не рассчитывай на что-то особенное…

— Блин, — закатываю глаза.

Становится сладко, но не приторно, потому что Костя целует с напором. Живым, мужским возбуждением, попадающим в кровь. От начинающегося зуда мои пальцы ныряют под воротник жилета и требовательно сжимают каменные плечи.

В нос проникает аромат кожаного салона и… свежесрезанных цветов? Чего-то весеннего и свежего, хоть сейчас и осень. Поздняя осень, хмурая, сырая, совсем не подходящая для любви. Скорее для расставания…

Правда, в следующий момент моей щеки вдруг касается что-то шершавое и влажное, и все мои ощущения топит страх.

— Костя… — я искренне пугаюсь и уязвимо прижимаюсь к широкой груди.

Хриплый смех беспокоит тонкие струны моей души, пока светлое, лохматое чудовище обнюхивает мои руки, плечи и волосы.

— Энцо, ты ее напугал. — Костя гладит «чудовище». — Ты же джентльмен. Извинись.

Салон наполняется жалостливым лаем.

— Энцо? — я вглядываюсь, распознавая собачью морду. — Боже… Какой ты смешной. Это ретривер? Твой?

— Мой. Помесь с дворнягой. Его мать живет у моих родителей уже десять лет. Завела шашни с простолюдином, пока мы отдыхали в доме на озере… — нежно приглаживает мои волосы с двух сторон и разглядывает лицо.

— Как она только посмела? — я улыбаюсь и тоже жадно его рассматриваю, пока снова не чувствую вторжения в наши объятия. Поворачиваюсь. — Господи… Серьезно? — хохочу так, как никогда не смеялась. — Ты и правда самый настоящий джентльмен, Энцо!

Морда все такая же мохнатая и устрашающая, но выглядит безумно мило, потому что в зубах держит изящный букет в нежных розовых оттенках.

Садовые розы и эвкалипт. Красивое сочетание и простое.

Боже, да я в восторге!

— Спасибо, Энцо! — принимаю цветы.

Пес скулит.

— И тебе спасибо, Костя! — я обхватываю гладковыбритую щеку и целую мужественные губы, задерживаясь на них подольше. Прикрываю от удовольствия глаза.

А потом мы долго куда-то едем…

Сначала я предполагаю, что пунктом назначения будет дом у озера. То место, куда мы ездили с ребятами, и где нерадивая мама Энцо нагуляла его с дворнягой. Но знакомый съезд с трассы остается позади, а нас уносит ровная асфальтная гладь.

Все дальше и дальше от города.

И от проблем.

Как человек вечно все анализирующий и воспевающий все доказательное (в том числе и любимую медицину), я пытаюсь разложить свои чувства по полочкам и вспомнить, когда это началось. Когда я потеряла от него голову?

Когда эти руки, крепко обнимающие руль, перестали быть обычными мужскими руками, а их объятия стали тем, без чего мне пусто и одиноко?

Когда эта привычная нахмуренность перестала быть нудной и стала… бесконечно милой?

— О чем это ты думаешь? — Костя оборачивается, поглядывает на мирно спящего на букете Энцо и смотрит на меня.

— О счастье… — я пожимаю плечами.

Ответ пространственный, но не выдающий меня с головой.

Я и так слишком во многом призналась.

Честность — инструмент власти. Тот, кто много о тебе знает, тобой владеет.

— И что ты думаешь о счастье?

— В Гарвардском университете провели одно исследование…

— Так… началось… — он недовольно ворчит.

— Послушай, это правда интересно и научно доказано… — перебиваю.

— Я тебя слушаю, док. — покорно соглашается и поудобнее устраивается в кресле, удерживая руль одной рукой.

Вторая забирает мою ладонь и ободряюще ее сжимает.

Костя всегда был тем, кто меня слушал. Это подкупает. Я чувствую себя значимой для него.

— Так вот. — бьюсь об заклад, что мои глаза загораются, как и всегда, когда я начинаю говорить о работе. — Гарвардские ученые создали трекер счастья в виде специального приложения и в начале двухтысячных набрали фокус-группу. Ее участники начали получать до трех уведомлений в день, в которых их просили оценить в моменте, насколько они сейчас счастливы, рассказать о том, чем занимаются и о чем думают. Заняты ли этим делом полностью, сконцентрированы или их мысли о другом?

— И?

— Уведомления приходили в любое время суток, чтобы застать людей в разных состояниях, а выборка в итоге расширилась. До пяти тысяч участников из восьмидесяти стран. — Смотрю на него многозначительно.

— Впечатляюще.

— Скажи? — я улыбаюсь и глажу широкую ладонь с длинными, ухоженными пальцами. — Но самое интересное — это выводы.

— Жги, док.

Я смотрю в лобовое стекло и в предвкушении вдыхаю полной грудью.

— По сути, этим исследованием была доказана гипотеза о том, что уровень счастья всегда ниже, когда наши мысли блуждают и не относятся к моменту. Даже неважно, приятные мысли или не очень. Если ты не сосредоточен на том, чем занимаешься — ты… прямо сейчас теряешь счастье. Не можешь насладиться им полностью. Оно утекает сквозь пальцы.

— Интересное наблюдение.

Костя задумывается, расслабленно глядя на дорогу, а я любуюсь тем, как солнечные блики сквозь тонировку превращаются в тени и играют с суровым лицом, делая его еще более смуглым.

— Но есть еще одна выявленная закономерность, — резко вспоминаю. — Ведь способность думать о том, чем сейчас не занимаешься — это, по сути, эволюция мозга. Еще каких-то два миллиона лет назад ранний гоминид практически не мыслил абстрактно и логически. Его стимулы были просты. «Вижу опасность — бегу». «Хочу — беру» и так далее. С этой точки зрения, отвлеченные мысли — это… некое когнитивное достижение, за которое мы заплатили слишком дорого. Невозможностью испытывать счастье в моменте…

— Наверное, отдавать что-то взамен, чтобы становиться лучше и сильнее — это тоже часть эволюции?

— Наверное. Однако и в наше время есть исключение. — Я хитро улыбаюсь, готовя для него очередную задачку. — Как ты думаешь, когда современный человек по максимуму находится в моменте?

— Занимаясь сексом? — Громов вопросительно задирает бровь.

— Садись, пять! — я смущаюсь.

Он смотрит на меня с ироничной улыбкой.

— Как правило, во время занятия сексом человек думает о том, что происходит сейчас, а значит, в момент телесной близости чувствует себя по-настоящему счастливым… — заканчиваю свою научную лекцию.

…Так, что потом влюбляется до чертиков! — и договариваю мысленно.

С интересом замечаю, что мы съезжаем с трассы в лес.

Дорога здесь почти непроходимая, заброшенная и заваленная листвой, но, благодаря высокой подвеске, нас не сносит в сторону.

— И зачем мы остановились?

— Иди-ка сюда, ученая, — Громов тянет меня к себе, ухватившись за локоть и талию, помогает перекинуть ногу и устраивает на своих бедрах.

И… сносит.

Покрывает мое лицо, губы и шею рваными поцелуями.

— Энцо… — я смотрю на встрепенувшегося пса.

Закинув руку за спину, Костя открывает дверь, и я вдыхаю свежий, влажный воздух.

— Иди-ка погуляй, дружище. — хрипло выпроваживает. — Охранять!

Большие, скрытые под шерстью темные глаза Энцо смотрит на нас с немым укором, но он послушно выскальзывает из салона, а сидение под нами со скрипом отъезжает.

Теплые руки забираются под свитер, а в промежность упирается выступающий, твердый пах.

— Ты решил почувствовать себя в моменте? — спрашиваю, когда со взъерошенными волосами выныриваю из ворота.

Лиф я сегодня проигнорировала, поэтому соски тут же твердеют от возбуждения и холода.

— Все гораздо хуже, док! — Громов обворожительно улыбается, демонстрируя ряд белоснежных зубов, ослабляет пряжку ремня и бесстыдно лезет под пояс легинсов. — Я гоминид. — рычит.

— А-ах… — вскрикиваю от прикосновения пальцев к влажной плоти.

— Хочу тебя — пиздец как. И беру…