Весь следующий день кажется, я летаю.

Чувств так много, и они объемные, резные. Такие, что в один момент давят на грудную клетку необъятным страхом и не дают полностью вдохнуть, а в другой — расправляют свои крылья и заставляют парить над землей.

Я делаю свою работу, как и всегда — старательно и со свойственной дотошностью. Стараюсь не думать ни о Натане, ни о Владимире Рудольфовиче.

Только о Косте.

Только о нем…

Тем более Ластеры не напоминают о себе ни звонками, ни сообщениями.

Удивительно, но я вдруг понимаю: со старшим представителем этой семьи конфликтовать гораздо больнее, чем с его сыном. Я правда рассчитывала, что мы с наставником — одна команда, а еще думала, он относится ко мне как-то по-доброму…

Но, видимо, ошибалась.

А что, если и в Громове ошибусь? Что тогда?

Легкие снова болезненно сдавливает.

Дышать — невозможно.

Представлять, что мои чувства обернутся трагедией — тоже.

Наверное, это и есть взрослая жизнь: брать на себя ответственность за собственные чувства и самое трогательное — доверять их другому.

Взявшись за руки, постараться их не разомкнуть. Что бы ни случилось.

Я буду этому учиться, снова буду…

В столовой светло. Так как может быть только в солнечное, осеннее утро, когда за окном уже довольно прохладно, а в доме тепло и уютно.

Правда, сегодня все портит странный шум, доносящийся из котельной.

Раздражает.

— Так куда, ты говоришь, уезжаешь? — Жанна спрашивает еще раз и медленно тянется к чашке с зеленым чаем.

— К однокурснице. — Опускаю лицо, глядя в тарелку. — В соседнюю область. Вернусь в понедельник. Я же сказала…

От волнения не могу съесть ни ложки, поэтому просто размазываю овсяную кашу по тарелке.

— Что-то я никогда о ней не слышала… — качает головой.

— Потому что я не рассказывала.

— Так расскажи сейчас, что мы как чужие. А мама знает?

— Напишу ей. — смеюсь. — Мне двадцать четыре. Я уже могу без разрешения…

— Конечно, можешь. — Жанна кивает и бросает на меня укоризненный взгляд. — Это не контроль, а забота о тебе, моя милая.

— Это я тоже понимаю, — тянусь к ее ладони и сжимаю. — Не беспокойся за меня. Лучше пообещай, что будешь соблюдать все назначения врача.

— Я всегда их соблюдаю.

— Мы с Адой так не считаем, — смотрю на помощницу.

Та, сидя на другом конце стола, закатывает глаза и всплескивает руками в знак солидарности со мной.

— А еще пообещай, что, когда я вернусь, мы пригласим маму и тетю Олю на обед и расскажем им о болезни.

— Придет время — расскажем. — отвечает она недовольно.

— Почему ты не хочешь признаться дочерям и дать возможность за собой поухаживать?

— Потому что у меня все в порядке. — она упрямо поправляет очки.

Мы переглядываемся с Адой.

— Хорошо, — я мягко и примирительно соглашаюсь. — Когда я вернусь, мы еще раз это обсудим. Хотя бы маме — надо рассказать.

— Обсудим. — ворчит раздраженно.

Я посматриваю на часы, чувствуя нетерпение.

Костя обещал подъехать к десяти.

Улыбка приклеивается к моим губам, но тут же спадает.

— И кстати, что это гудит на фоне? Не могу понять. — спрашиваю, поднимаясь и убирая посуду за собой.

— Газовый котел, Софьюшка Богдановна. — Ада отвечает мне вдогонку. — Со вчерашнего дня с этим звуком мучаемся.

Возвращаюсь из кухни и посматриваю на дверь, ведущую в котельную.

— Нужно пригласить специалиста, чтобы он посмотрел.

— Будет только в понедельник. С утра уже дозвонилась. — Ада вздыхает.

— Я наберу Ване. Может, он к вам заедет. Пойду за вещами. И спасибо за завтрак. — улыбаюсь.

— На здоровье, Софьюшка Богдановна.

— Иди-иди… — смотрит мне вслед Жанна.

Я поднимаюсь в свою комнату и, пока застегиваю замок дорожной сумки, пытаюсь дозвониться до брата, но он оказывается недоступен.

Телефон вибрирует от входящего звонка.

Сердце пропускает удар, когда вижу имя на экране.

— Привет. — отвечаю взволнованно. — Почти собралась.

— Привет. — голос Кости звучит так тепло, что я невольно улыбаюсь. — А я у ворот. С вещами помочь?

Обдумываю все варианты. Позвать Костю в дом — значит объяснять, кем он приходится, хотя ничего такого в том, чтобы общаться с другом брата, нет. Другое дело — спать с ним.

Господи, как сложно…

— Костя, — все-таки решаюсь. — Здесь у нас проблема с котлом. Мастера вызвали на понедельник, а до Вани не дозвониться. Папу беспокоить не хочу. Ты посмотришь?

— Без проблем.

Подхватив сумку, выхожу из комнаты.

— Я представлю тебя, как его друга, и скажу, что ты подвезешь меня в вокзал.

— Ну, конечно. На что я еще гожусь? — он отвечает с иронией.

Когда Громов заходит в дом и с интересом озирается, я стою всего в метре от него, и единственное, чего мне сейчас хочется — прижаться к нему, так же как я делала это позавчера.

То, что случилось после наших эмоциональных, искренних слов, сказанных друг другу, невозможно назвать сексом.

Мы занимались… любовью.

А любовь… заняла нас до краев и наполнила своим светом. Дала надежду.

Его настойчивые губы целовали, доставая до самой души. Его сильные руки обнимали меня, будто защищая от всего мира. Тело отдавало тепло.

Я тоже пыталась обнимать Костю так, чтобы он… почувствовал себя моим. Чтобы понял, мои признания — это то, что вырвалось изнутри естественным образом.

Без подготовки, обдумывания и оценки разумом.

Держать чувства в себе было физически невозможно. Душа переполнена.

Мне и сейчас сложно.

Удивительно, но впервые по-настоящему влюбившись, я все осознала. С Натаном было по-другому. Его я любила холодно, разумом, а Костю — тепло и сердцем.

Слишком это все по-разному.

Слишком неожиданно.

— Готова? — он осматривает мой наряд.

Сегодня мне хотелось быть красивой для него. Самой красивой и сексуальной, но, как я поняла, дорога будет долгой, поэтому оделась максимально просто. В голубой вязаный свитер — мягкий и свободный, и белые легинсы, обтягивающие мои ноги, словно вторая кожа.

— Готова. Пойдем, я покажу тебе. — веду за собой и представляю Жанне.

Она, узнав, что Костя — друг нашего Вани, приглашает за стол и просит Аду сделать кофе. Громов вежливо ссылается на занятость и сразу направляется в котельную.

— Никаких ошибок система не выдает, значит, утечки нет. Скорее всего, накрылся вентилятор, — озвучивает свой вердикт, вернувшись и закрывая плотно дверь. — Ничего серьезного, но придется потерпеть этот шум.

— Вот и хорошо! — Жанна светски выпрямляет плечи и задумчиво на него смотрит. — Спасибо вам, молодой человек.

— Да не за что, это любой бы сказал. — Костя переводит взгляд на меня и приподнимает брови. — Поедем?

— Конечно. Я сейчас. — киваю.

— А я ведь его узнала… — говорит Жанна, как только Громов оставляет нас одних.

Я вздрагиваю всем телом. Боже… чувствую себя преступницей.

Счастье и страх так переплетаются. Спаиваются воедино. Это сладкая боль. Не иначе.

— Громов… — бабушка продолжает тихо, а я рассматриваю ее бледное, морщинистое лицо. — Дед у него был видный. Высокий, черноволосый, широкоплечий. Константин Борисович…

Я с облегчением выдыхаю.

— Вы были знакомы? — удивляюсь.

Город у нас небольшой. В целом, ничего удивительного, но чтобы вот так спустя несколько десятков лет увидеть кого-то во внуке, необходимо близкое знакомство.

Очень интересно.

— Знакомы были. — Жанна посматривает на меня игриво.

Молодеет в эту же секунду, и я уже вижу в ней себя. Те же волосы — волнистые и непослушные, та же стать, те же глаза.

Пожалуйста, живи дольше! — умоляю, пока она рассказывает.

— Я была влюблена в него юности.

— Да ладно?

— Увидела на спортивной площадке за школой и пропала. Столько ночей потом не спала… Все его представляла.

— А он?

— В какой-то момент мне казалось, что наши чувства взаимны. Время было другое, Софья. — смотрит на меня немного свысока. Словно все понимая. — Встречаться до свадьбы было нельзя, а замуж Громов не звал.

— Возможно, у него была какая-то причина?

— Возможно. Кто ж теперь скажет? Альберт оказался проворнее. Я, конечно, ни о чем не жалею.

— Интересно, — качаю головой. — И ты никогда о нем не вспоминала?

— Нет. Вычеркнула из жизни в тот же день, как только дала согласие твоему деду.

— Какая ты сильная! — сажусь рядом, обнимаю ее и целую в щеку.

Она улыбается.

— У каждого художника есть недописанные картины, а в жизни бывает непрожитая любовь. Значит, так было нужно.

— Ты очень красиво сказала.

— Береги себя, моя девочка! Береги себя! — она гладит мои волосы, еще раз задумчиво смотрит на дверь, а затем мне в глаза, словно проникая в суть. — Надеюсь, ты знаешь, что делаешь…