После Совета договоров я хотела только одного: вернуться в комнату, снять платье, лечь лицом в подушку и ни-че-го не слышать про договоры. И, разумеется, именно в этот день мама решила устроить ужин.

Необычный ужин, нет. Розалин Астерен объявила, что всем нам нужно “сесть за один стол, спокойно поесть и подумать о хорошем”.

— Мама, — сказала я вникуда, читая записку в поместье дракона, — ты понимаешь, что “примирить всех со всеми” у нас обычно заканчивается козами и договорами?

Рейнар рядом тихо усмехнулся. Наверняка уже думал, как юридически отказаться от ужина. Миль, который привез новые копии документов, дочитал место, где мама просила обязательно взять “господина поверенного, потому что ему полезно есть горячее”, и странно крякнул.

— Ваша матушка указала, что мое присутствие желательно для “общей ясности”, — произнес он после паузы. — Формулировка расплывчатая, но потенциально опасная.

— У мамы все формулировки такие, — сказала я. — Именно поэтому я теперь временно сопровождаемый живой объект.

Рейнар сложил записку и вздохнул.

— Поедем.

— Вы нездоровы? Температура вернулась? Мне принести настой? — повернулась я к нему с удивлением.

— Ваша мать иногда вспоминает важное именно тогда, когда пытается накормить людей…

С этим было сложно спорить, поэтому к вечеру мы оказались на винодельне: я, Рейнар, Миль, наш управляющий и мама.

Стол она поставила в большой столовой, где отец когда-то принимал поставщиков и соседей. На белой скатерти стояли запеченная птица, миски с овощами, пирог с грушами, хлеб, сыр, кувшин молодого вина и еще куча мелких плошек с закусками.

— Все садимся, — объявила она, хлопнув в ладони. — Сегодня мы едим спокойно, без обвинений и занудства. Лорд Рейнар, вам сюда, Эви рядом, господин Миль напротив, а управляющий пусть садится ближе к пирогу.

Рейнар занял место рядом со мной и, кажется, сразу понял, что стол расставлен не случайно. Мама посадила нас слишком близко, конечно…

— Мама, — сказала я тихо, пока она наливала всем вино, — если это ужин для примирения, почему я чувствую себя частью заговора?

— Потому что у тебя богатое воображение, солнышко, просто ешь. У злых людей редко получается победить сытую девушку.

— Спорное утверждение, — заметил Миль. — В моей практике уровень сытости редко влияет на исход договорного конфликта, хотя эмоциональная устойчивость стороны действительно может повышаться после приема пищи.

Мама уставилась на него с восторгом.

— Вот! Я же говорю: надо есть.

Управляющий рассказывал о бочках и о том, что северный ряд нужно перенести подальше от сырой стены. Миль уточнял даты платежей, а мама подкладывала всем еду.

— Южный склон всегда давал меньше, чем от него ждали, — сказал управляющий, осторожно разрезая птицу. — Земля там капризная. Лоза крепкая, ягода хорошая, но участок трудный. Я слышал, что старый хозяин держался за него, хотя пару раз предлагали продать по цене даже слишком щедрой.

Рейнар поднял взгляд, я тоже. О подобном от отца не слышала точно, хотя меня во все дела и не посвящали.

— Кто предлагал? — спросил Рейнар.

Управляющий пожал плечами, но продолжил уже осторожнее, не ожидая такой реакции.

— Через посредников. Купцы, потом какой-то человек из столицы. Имена я не все помню, слышал слухи просто. Только говорил, что южный склон не продается, даже если все остальное придется заложить.

— Папа так и мне говорил, — сказала я, глядя на маму. — Но я не думала, что правда предлагали продать.

— Он не из-за винограда его берег, — вдруг сказала мама.

Тишина получилась такой резкой, что даже Миль перестал резать хлеб, будто по линеечке. Мама опустила соусник, села ровнее и нахмурилась, что-то пытаясь вспомнить.

— Он говорил мне однажды, — медленно произнесла мама, — что южный склон хотят купить не из-за винограда. Я тогда решила, что он опять сердится на покупателей, но… цена была высокая. А он все равно ходил злой несколько дней, запирался в кабинете и все повторял, что “они смотрят не на урожай”.

— Кто “они”? — спросил Рейнар.

— Не знаю, — мама потерла лоб, и мне стало больно от того, как сильно она пытается вспомнить. — Он говорил с кем-то из Совета. Неофициально, кажется, а потом резко перестал вести переговоры. Просто однажды вернулся домой, сжег какие-то черновики в камине и сказал, что южный склон не уйдет никому, пока он жив.

У меня внутри все похолодело. Папа что-то знал, что-то достаточно важное, чтобы сжигать черновики и прекращать разговоры.

— После этого к нему еще приходили? — спросил Миль, и голос у него стал совсем деловым.

— Да. Кажется, один раз. Мужчина в сером плаще, я его почти не видела, только со спины. Они говорили в кабинете, потом муж сказал мне, что если с ним что-то случится, я не должна подписывать ничего, где упоминается южный склон. Я, конечно, спросила, что случится, а он сказал, что ничего, просто мужские глупости.

Я медленно повернулась к Рейнару. Он смотрел на маму нахмуренно и чуть прищуренно.

— Мама, — сказала я осторожно, потому что внутри уже начинало звенеть, — ты это почему раньше не сказала?

— Эви, тогда все было иначе, — вспыхнула она. — У нас были долги, урожай, потом отец заболел так резко, что я вообще перестала понимать, где какие бумаги и кто кому что обещал. Он много говорил странного в последние недели. Я думала, это страх, усталость, болезнь… — мама замолчала и сжала салфетку в руках. — А потом после смерти все начали приходить с долгами, советами, сочувствием и договорами.

Моя злость замолчала, потому что тут правда было сложно поспорить. Розалин Астерен могла подписать не то, вспомнить козла через тридцать лет, но она не была злодейкой этой истории. Она была женщиной, которая потеряла мужа, испугалась за дом и решила, что если улыбается, печет пироги и верит людям, то мир, может быть, не развалится окончательно.

И мне было чудовищно больно, что мир все равно развалился.

— Ваш муж что-нибудь прятал после разговора с человеком в сером плаще? — спросил дракон. — Документы, карты, записи, старые межевые планы? Только не в кабинете.

— Прятал, — сказала мама почти сразу, потом удивилась самой себе. — Да… Он сказал, что важное нужно держать там, где вино не портится.

Управляющий выпрямился.

— В погребе.

— Мы уже были в погребе, — сказала я. — Там нашли копию договора.

— Но не все осмотрели, — возразил он. — Старые бочки, дальняя кладовая, северная ниша…

Миль уже достал маленькую записную книжку, чтобы не упустить ни одного места, где можно отыскать новые бумаги по делу.

— Формулировка “там, где вино не портится” указывает на место хранения с постоянной температурой, — произнес он. — Погреб подходит. Также подходят ледники, подземные камеры, закрытые кладовые с охлаждающими чарами.

Мама оживилась.

— Ледник у нас был, но его разобрали еще при моем свекре. Или не разобрали? Нет, разобрали… Там потом хранили яблоки, но яблоки портились, значит, не то.

— Старый погреб, — сказал управляющий упрямо. — Вино там держалось лучше всего.

Я слушала их и вдруг перестала слышать отдельные слова. Там, где вино не портится. Не портится… Не портится…

Жаркое лето, очень жаркое. Южный склон, там сверчки постоянно трещали. Тонкая линия старой каменной кладки у нижней террасы. Папин запрет ходить туда без него… Он даже накричал на меня, хотя обычно не повышал голос.

И старый ледяной колодец под склоном, который давно считали заваленным, потому что им почти не пользовались. Я медленно поставила бокал на стол.

— Эвелина?.. — спросил дракон.

— Там, где вино не портится, — произнесла я, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее. — Это не старый погреб. Папа не сказал бы так про обычный погреб, он бы сказал “там, где хранят вино”. А “не портится” — это про ледяной колодец под южным склоном?

— Он же завален, — сказала мама, но неуверенно.

— Верхний вход завален, — ответила я.

Воспоминания вдруг посыпались одно за другим: отец с фонарем, запрет подходить к нижней террасе, каменная плита, которую потом закрыли старым инвентарем.

— Но там был второй ход. Снизу, от старой дренажной канавы. Папа показывал мне, когда я была маленькая, а потом велел забыть, потому что опасно.

Рейнар поднялся и посмотрел в окно. Уже давно опустилась тьма, наверняка по дороге можно попасть и в яму, и в бурьян со змеями.

— Сейчас туда идти нельзя, если там действительно спрятано что-то важное, место может быть защищено. После погреба мы не будем вскрывать старый тайник ночью и без подготовки. Утром.

Я смотрела туда же, куда и дракон. Старый ледяной колодец… В нем, возможно, лежало то, что отец спрятал перед смертью. Правду?