Утром мы собирались идти к ледяному колодцу под южным склоном, но правда, как выяснилось, могла подождать.

Первым прибежал управляющий, да так, будто за ним гнались все кредиторы нашего рода сразу. Мама, которая стояла у окна с чашкой и рассуждала, что к ледяному колодцу стоит одеться потеплее, едва не расплескала чай. Управляющий остановился посреди кухни, схватился за бок и посмотрел на нас так, что у меня внутри все неприятно ухнуло вниз.

— Бочки, — сказал он.

Одно слово, но когда ты владелец винодельни, оно почти священное.

— Какие бочки? — спросила я, хотя уже знала, что разговор о тех, которые мы не можем позволить себе потерять.

Судьба у нас в последнее время была не из тех, кто портит старую бочку с уксусом, чтобы все радостно выдохнули и пошли дальше.

— Лучшие, — ответил управляющий, и голос у него треснул. — Три из северного ряда, потом еще две в дальней кладовой. Я думал, запах от одной, но мастер открыл пробу… Госпожа Эвелина, оно киснет.

Рейнар, который как раз просматривал карту южного склона рядом с Милем, поднял голову. Мы спустились в винный погреб почти бегом. Он встретил нас запахом, который я никогда не хотела бы почувствовать там, где стояли лучшие бочки. Что-то резкое, испорченное, уксусное.

У первой бочки стоял мастер-винодел, старый Дорн, человек, который мог определить плохую пробку за секунды. В руке у него была тонкая стеклянная трубка с пробой, и вино в ней казалось почти нормальным на цвет: глубокое, темное, обещающее. Но запах уже предавал.

— Это не могло случиться само, — сказал Дорн, даже не поздоровавшись. — Не за ночь и не в этих бочках. Я сам проверял их вчера утром.

— Дрожжи? — спросил управляющий, но по голосу было понятно, что он сам не верит.

— Я сорок лет работаю с дрожжами, мальчик, — отрезал Дорн мрачно. — Пока пять, но если порча пошла по ряду…

Он не договорил и правильно сделал. Потому что если все так, мы теряли не просто вино. Мы теряли доказательство, что винодельня жива и Астерен могут управлять хозяйством.

Рейнар провел рукой над бочкой, не касаясь дерева. В воздухе на миг вспыхнула тонкая золотистая линия, потом погасла, словно что-то ее поглотило.

— Не открывать больше ни одной без меня, — сказал он. — Эти пять отделить, северный ряд перекрыть. Все инструменты, которыми брали пробы, в отдельный раствор.

Дорн прищурился.

— Лорд Валльгард, при всем уважении, если оно пошло в уксус, то спасать там уже нечего.

— Нам необходимо сохранить доказательства и следы, делайте, что я сказал.

Кто-то ударил по винодельне ровно тогда, когда Совет отложил решение и оставил нашу способность управлять землей под вопросом. Я сжала зубы. Они хотели показать, что мы не справляемся.

— Лучшие бочки портятся после слушания, — процедила. — Совет получает сведения, что хозяйство Астерен нестабильно, урожай под угрозой. Так?

— И тогда кто-нибудь предложит внешнее управление, — добавил Миль, который спустился следом и уже достал записную книжку. — Временно, до окончательного решения вопроса.

Рейнар снял камзол, закатал рукава и встал рядом с Дорном, оставив нам рассуждать дальше. Лорд Валльгард — дракон, глава древнего рода, временный хранитель, сейчас стоял с мокрыми от погребной сырости руками и думал вообще о другом.

— Мне нужны все записи по этим бочкам, — сказал он. — Дата заполнения, источник ягод, кто проверял, кто брал пробы, когда последний раз меняли пробки, кто спускался в погреб ночью. И людей не пугать. Если начнется паника, нам испортят больше вина, чем порча.

Повернулся к управляющему и начал раздавать распоряжения. Одних отправили проверять закупорку, других — переносить здоровые бочки через ряд, третьих — кипятить инструменты и промывать желоба. Миль записывал имена всех, кто имел доступ к погребу за последние сутки, затем исчез, чтобы начать опрашивать отсутствующих.

Мама сначала стояла у входа, потом решительно ушла наверх и через полчаса вернулась с кувшином воды и чистыми тряпками. Если винодельню собирались добивать, Розалин Астерен намеревалась помочь так, как умела.

День превратился в один длинный, кислый, тяжелый ком работы. Мы проверяли бочку за бочкой, отмечали мелом здоровые, красной нитью перевязывали подозрительные, брали пробы, нюхали, спорили, снова брали пробы.

Дорн ругался так тихо и изобретательно, что я несколько раз пожалела, что папа не записал его выражения в отдельную книгу, потому что такие обороты нельзя терять для потомков. Управляющий бледнел при каждом новом подозрительном запахе, Миль систематизировал информацию.

А Рейнар работал наравне со всеми, а не просто командовал. Переносил тяжелые доски, держал крышку, пока Дорн проверял внутренний край, сам спускался к нижним рядам, где было сыро и темно. Светил магическим огнем в щели между бочками, проверял обручи.

Несколько раз я ловила на нем взгляды работников: сначала настороженные, потом удивленные, потом уже почти уважительные.

К вечеру испорченных бочек было восемь, что было куда лучше, чем мы думали. Однако этого было достаточно, чтобы больно ударить по лучшему запасу и по репутации. Особенно если кто-то донесет Совету не “восемь бочек поражены магической порчей”, а “на винодельне Астерен киснет лучший ряд”. А кто-то донесет…

— Надо остановиться, — сказал Дорн, когда лампы в погребе сменили уже второй раз. — Люди валятся с ног. Ошибемся и занесем порчу сами.

— Еще этот ряд, — ответил Рейнар.

Голос у него был ровный, но я видела, как он устал. Я подошла и сунула ему в руки кружку горячего настоя.

— Не от мужского умирания, просто горячее. Пейте. Вам нужно отдохнуть.

— После ряда.

— Вы говорили это два ряда назад. Рейнар, — сказала тверже, когда дракон проигнорировал новую просьбу.

В погребе было шумно: двигали ящики, Дорн ругался на ученика, мама наверху спорила с кухаркой об ужине для работников. Но между нами на секунду стало тихо.

— Это мой дом, — произнесла я наконец. — Не убивайтесь за него так, будто он ваш.

Рейнар посмотрел на кружку в своих руках, потом на бочки и помотал головой.

— Я не за дом.

Глупое сердце, конечно, тут же решило сделать лишний удар. И как тут было спорить? Отвернулась первой, потому что это было нечестно.

Когда он целовал шею у зеркала, можно было хотя бы сказать себе, что это желание. Когда стоял за мной без камзола, что это близость и предательство тела. Когда обещал защитить от всего — что это драконья самоуверенность и желание показать себя всего такого сильного.

Но сейчас он стоял в нашем погребе, усталый, с закатанными рукавами, в пятнах от вина. Растрепанный, злой от всего этого. Не за дом он… А за что? Кого…

Мама в какой-то момент уснула в кресле у кухни, обняв плед, управляющий задремал за столом над списком работников. Только Миль продолжал писать да Дорн сидел на перевернутом ящике и держал в руках пробу последней подозрительной бочки.

Если честно, после полуночи моя польза выражалась в том, что я носила кружки, держала лампу и старалась не мешать остальным. Но уйти я не могла. Не тогда, когда в погребе пахло порчей, а рядом с лучшими бочками стоял мужчина, которого я еще недавно называла покупателем и угрозой.

— Вот, — сказал Рейнар к утру.

Последняя бочка из испорченных стояла чуть отдельно, уже помеченная красной нитью. На вкус вино было кислым, но дерево снаружи выглядело чистым. Рейнар провел ножом под нижним обручем и соскреб тонкий слой темного налета.

Я подошла ближе и увидела то, от чего усталость исчезла мгновенно. Под обручем в дерево была вдавлена бледная отметина: круг, тонкая ломаная линия и маленький крючок сбоку.

Та же печать, что с оборота найденного договора. Тот же след, что на договоре, который превратил меня в “самое дорогое”. Та же рука, которая теперь портила лучшие бочки, чтобы доказать, что Астерен не способны удержать собственную землю.