Официальное приглашение от Совета договоров пришло за завтраком, когда я как раз пыталась убедить себя, что вчерашний уход за больным драконом был исключительно проявлением человеческой порядочности.

Убедить не получалось, потому что перед глазами все время вставал Рейнар с трагическим видом мужчины, который почти простился с жизнью. И его торс. Я бы хотела солгать, но нет… В конце концов, приметила я фигуру лорда еще когда договор перенес его из ванны в спальню.

Утром я сидела за столом напротив этого несносного дракона, смотрела куда угодно, только не на его руки, плечи и губы. Не было ни подвала, ни сена, ни моего шепота у его постели, пока он спал. Поняли? Не было.

Рейнар выглядел почти здоровым и нисколечко не вспоминал, что вчера помирал и просил дорогую балладу. И, конечно, не требовал ответов. Он пил чай, просматривал бумаги и явно собирался вести себя так, словно ничего особенного не произошло.

Письмо принес дворецкий на серебряном подносе. Конверт был плотный, белый, с синей каймой.

— Что там? — спросила я, откладывая ложку.

— Приглашение на предварительное слушание, — ответил Рейнар, распечатывая конверт и уже все поняв по печати. — Завтра в полдень. Требуют вашего присутствия, моего сопровождения и все документы по спорному договору.

Я забрала лист, пробежала глазами первые строки и сначала даже не разозлилась. Наверное, потому что злость за последние дни уже устала бегать туда-сюда и просто легла в углу, дожидаясь чего-нибудь особенно отвратительного.

— Живой родовой объект, — сказала я, перечитав формулировку. — Какая прелесть. Я уже была дочерью, наследницей, ошибочно проданной женщиной, почти козой по семейной линии, а теперь стала объектом.

Рейнар молчал, затем взял письмо обратно и отложил его рядом с тарелкой, где завтрак окончательно потерял всякий смысл.

— Я подам возражение против формулировки до слушания, — сказал он. — Миль уже подготовил часть бумаг по настоящей копии договора, но мне нужно уехать к нему и в старую канцелярию.

— То есть вы сейчас уедете, а меня оставите здесь с желанием кого-нибудь укусить…

— Выбирайте осторожно, — произнес Рейнар, поднимаясь из-за стола. — Некоторые члены Совета старые, сухие и, вероятно, невкусные.

Я посмотрела на него, а дракон вдруг… Улыбался. Едва-едва заметно, прям если не приглядываться, то не увидишь. Но я-то видела!

— Идите уже, — сказала я, отворачиваясь к окну.

— Вернусь к вечеру, — ответил Рейнар. Он задержался у двери на мгновение, будто хотел добавить что-то еще, но не стал.

Дом без него сразу стал тише, хотя слуги ходили так же мягко, часы в холле тикали так же ровно. Просто из комнат будто убрали что-то тяжелое, темное и надежное, и я разозлилась на себя за то, что вообще это заметила.

Я… скучала по нему?

* * *

К полудню привезли платье. Большую темную коробку внесли две служанки и поставили в моей комнате у окна. На крышке была печать портнихи, а внутри тонкая бумага упаковки и маленькая карточка, где рукой Рейнара было написано всего несколько слов: “Для завтрашнего слушания. Р.”

Я сначала, конечно, разозлилась. Потому что если мужчина присылает платье женщине перед Советом, где ее называют объектом, в этом есть опасная близость к желанию решить за нее, как ей выглядеть. Но потом я открыла коробку и замолчала, потому что платье оказалось не черным и не синим, то есть не в цветах Валльгардов.

Оно было винного цвета, в тоне нашего рода. Глубокого, темного, почти ягодного, с плотной тяжелой тканью и тонкой вышивкой по краю. Лоза, листья, маленькие гроздья, спрятанные в узоре так, будто ткань выросла не в мастерской, а на нашем южном склоне. Я достала платье осторожно, разложила на кровати и только тогда увидела на внутренней стороне манжет маленькие вышитые буквы: Астерен.

С этим стало трудно спорить, хотя очень хотелось. Сказала себе, что платье слишком красивое, что Рейнар не имел права, что я могу надеть другое… Что не обязана принимать, особенно от мужчины, который то целует меня на сене до потери разума, то останавливается когда не надо.

Но… Он подарил платье, которое мне понравилось. Будто запомнил, какие я люблю детали, рукава, линию декольте. И еще цвет, вышивка… Черт бы тебя побрал, дракон.

* * *

Ночь перед слушанием прошла плохо. Я почти не спала, хотя пыталась, потому что стоило закрыть глаза, перед ними появлялись то строки про живой объект, то след второй печати. То Рейнар. В каждом воспоминании он был разный: сдержанный, сорвавшийся, больной, опасный, заботливый, и во всех случаях от него становилось одинаково трудно дышать.

Утром Лиза должна была помочь мне с застежками, но за тридцать минут до выезда обнаружилось, что где-то потерялась коробка с булавками для рукавов. Она выскочила буквально на мгновение, пообещав вернуться сразу.

Сначала я ждала спокойно, а потом поняла, что стою в нижнем платье уже десять минут, а служанка не возвращается.

— Лиза? — позвала я, глядя на дверь. — Если вы просто решили, что я должна явиться на слушание в нижнем платье, то идея, конечно, смелая, но…

В дверь вдруг постучали, и я могла поклясться, что уже знала, кто там.

— До выезда осталось мало времени. Лиза сказала, что вернется к вам, но ее задержали внизу. Вам нужна помощь? — раздался голос дракона.

Я посмотрела на себя в зеркало. Тонкая светлая ткань закрывала все, что должна была закрывать, но делала это с таким недостатком энтузиазма, что даже смешно.

— Если я скажу нет, — произнесла, все еще глядя на свое отражение, — мне придется остаться в нижнем платье.

За дверью на секунду стало очень тихо.

— Я могу позвать другую служанку, — сказал Рейнар наконец.

Боги, мужчины совсем не понимают намеков, да? Вот прям в собственном доме и не может быть чуточку… наглее? Чтобы я не чувствовала, как в голову лезут безумные идеи и хочется захихикать.

— Можете войти, но только если снимете камзол.

— Простите? — спросил Рейнар после долгого молчания.

— Я стою в нижнем платье, лорд Валльгард, — сказала я, внезапно становясь очень смелой. — Будет честно, если вы тоже лишитесь хотя бы одного слоя. Снимете камзол — и тогда можете входить.

За дверью снова стало тихо. Потом я услышала медленный, почти неслышный выдох. Потом дверь открылась, и он вошел без камзола.

На лорде осталась темная рубашка, строгий жилет, расстегнутый у горла ворот, и все равно казалось, будто между нами вдруг стало ну совсем мало ткани. Камзол он держал в руке, а потом аккуратно положил на спинку кресла, не отводя от меня взгляда.

Я смотрела в зеркало, поэтому видела нас обоих. Себя в нижнем платье, с открытой шеей, с волосами, которые еще не успели собрать. Его — темного, высокого, слишком близкого к тому, чтобы быть не лордом Валльгардом, а просто мужчиной в моей комнате.

— Честнее? — спросил он тихо.

Я сглотнула. Рейнар подошел к ширме, взял осторожно верхнее платье и встал за моей спиной. В отражении видела каждое его движение: как дракон поднял платье, как расправил рукава и не смотрел на меня.

— Руки, — сказал он негромко.

Но так, что у меня внутри все предательски сжалось. Я послушалась, и Рейнар накинул платье мне на плечи, осторожно провел ткань вдоль предплечий, помог попасть в рукава и все это время не касался больше, чем было необходимо.

Плотная ткань сразу изменила меня в зеркале: нижняя светлая тонкость спряталась под винным цветом, талия стала уже, и в отражении появилась женщина, которая почти могла убедить кого угодно, что ничего не боится. Но Рейнар все еще стоял за моей спиной без камзола, и его пальцы уже находили первую застежку у моего бока.

— Там крючки, — сказала я зачем-то, хотя он явно видел.

— Я справлюсь с застежками на женском платье, госпожа Астерен, — ответил Рейнар.

В зеркале наши взгляды встретились, и шутка тут же стала тоньше, опаснее. Дракон опустил взгляд первым и начал застегивать платье.

Сначала сбоку, у талии. Крошечный крючок, узкая петля, легкое натяжение ткани. Каждый застегнутый элемент приближал нас к отъезду, но думать об этом становилось все труднее.

— Вы… так сосредоточены, — сказала я, когда молчать было уже невозможно. — Так заняты крючками, хорошо, что не надо шнуровать корсет.

— Я занят своим самообладанием.

Смеяться что-то перехотелось. Его пальцы продолжали застегивать платье, один крючок за другим, а я смотрела на нас в зеркало и понимала, что сейчас между нами нет договора и обязательного поцелуя. Есть только я в его руках, а он все равно касается только платья.

Когда застежки дошли до ребер, одна из них зацепила тонкую прядь волос, и я невольно тихо зашипела. Рейнар замер, не убрав рук, но и не двинувшись дальше.

— Больно? — спросил он.

— Нет, просто волосы зацепили… Вот там прядь где-то, в застежке запуталась, — я сбивчиво попыталась объяснить.

— Где именно?

— В голове, Рейнар, боги! — не выдержала.

Он смотрел на меня в зеркало. Темный, собранный, без камзола, с руками у моей талии, слишком близко к тому, чтобы я могла притворяться, будто он просто помогает мне одеться.

А потом дракон осторожно обнял меня сзади. Его ладони легли поверх платья на мою талию, такие теплые и тяжелые. Я видела нас в зеркале: его лицо у моего виска, темную рубашку рядом с винной тканью, свои широко раскрытые глаза.

— Рейнар, — сказала я тихо, и в этом имени было слишком много всего.

Этот несносный дракон наклонился и поцеловал меня в шею. У самого края волос, туда, где кожа была слишком чувствительной. Его губы коснулись медленно, горячо, но от этого у меня подкосились колени сильнее, чем если бы он сорвался. Я схватилась за его руку на своей талии, удерживая.

Второй поцелуй лег ниже, у линии шеи, там, где платье еще не закрывало кожу. Третий — ближе к плечу. Каждое прикосновение успевало стать отдельной мыслью, отдельным признанием. Рейнар едва заметно притянул меня ближе, и я чувствовала, как упираюсь спиной в его грудь. Бедра.

Сама себя не узнавала в зеркале. В винном платье, с чуть приоткрытыми губами, с руками поверх его рук.

— Я не хочу туда идти, — сказала неожиданно для самой себя.

То есть… Я хотела идти. Хотела разнести их формулировки, доказать подделку, посмотреть в глаза людям, которые назвали меня объектом. Но не хотела выходить из этого зеркала и его рук.

Рейнар поднял голову, с вновь потемневшими глазами, и ласково, словно одержимый, провел губами линию по шее до плеча.

— Я защищу вас, — сказал он тихо. — От всего, Эвелина.

Красивые фразы я бы, наверное, отбила шуткой, но Рейнар произнес это как что-то уже решенное внутри него куда раньше этого утра.

— Нельзя защитить от всего, — сказала я тихо, потому что иначе пришлось бы поверить.

— Я сделаю все возможное для этого.

Рейнар чуть наклонился снова, и я подумала, что он поцелует шею еще раз, но он остановился у самого уха, не касаясь губами, только дыханием.

— Но сейчас, — произнес он едва слышно, — если останусь еще на минуту, мы опоздаем.

— Совет подождет, — сказала я, хотя сама услышала, как опасно это прозвучало.

— Нет, Эви. Не так.

Эви. От этого ласкового короткого имени стало еще труднее стоять ровно. Рейнар медленно убрал руки с моей талии. В дверь постучали, и мы оба замерли.

— Госпожа Астерен? — голос Лизы прозвучал очень робко. — Я нашла булавки. Простите, меня задержали внизу, там такая путаница вышла...

Рейнар закрыл глаза на одно короткое мгновение. Он тоже хотел больше, я готова была поклясться.

— Войдите через минуту, Лиза, — сказал Рейнар уже обычным, ровным голосом.

Он взял камзол со спинки кресла, но надел его не сразу, а сперва застегнул последний маленький крючок на платье. Потом отступил, накинул камзол, снова стал лордом Валльгардом, собранным, строгим, опасным.

Но я уже видела другого, слышала другого, и теперь не могла развидеть.

— Лиза закончит волосы и булавки. Я буду ждать внизу.

— Рейнар.

Он остановился, уже взявшись за дверную ручку. Я сама не знала, что хотела сказать. Спасибо? Не уходите? Поцелуйте еще раз?

— Камзол вам идет меньше.

На секунду в его глазах мелькнуло что-то горячее, почти сорвавшееся, то самое, что было в погребе перед тем, как он перевернул меня под себя. Но теперь он только чуть склонил голову.

— Учту, — сказал Рейнар и вышел.

Рейнар

Я шел по лестнице вниз к выходу и вспоминал, как увидел Эвелину Астерен за три недели до выкупа долга ее семьи.

Она этого не знала, и лучше бы никогда не узнала, потому что в той истории было слишком мало благородства. В тот день я приехал в Фолквуд по делу, не связанному с винодельней. Один старый должник пытался вывести имущество через подставные подписи, Миль требовал моего присутствия, а я был раздраженным и уставшим.

Эвелин стояла под навесом, растрепанная от ветра, в темно-зеленом платье. Перед ней краснел мужчина с накладными счетами, а она держала в руке один из его листов и что-то уверенно высказывала. Потом подняла голову в сторону двора, где кто-то позвал по имени.

Эви.

И в этот момент связь ударила. Мое дыхание остановилось, а дракон внутри поднял голову так резко, будто много лет спал и вдруг услышал единственный голос, ради которого стоило проснуться.

Истинная.

Я стоял у края улицы, в тени экипажа, и смотрел на женщину, которая не знала обо мне ничего. Она спорила о чем-то, потом вдруг рассмеялась, и этот смех оказался опаснее любого договора, который я когда-либо держал в руках.

Мог подойти и не подошел, не представился… Потому что Истинная — это не разрешение войти в чужую жизнь, забрать, объявить своей и ждать благодарности.

Слишком хорошо знал мужчин, которые называли желание предназначением, и в ту минуту, стоя на улице, я дал себе слово: Эвелина Астерен никогда не узнает о связи от человека, который сначала появился перед ней как угроза.

Поэтому сначала просто навел справки. Имя, возраст, семья, винодельня, смерть отца, долги, мать… Потом — больше. Счета, кредиторы, попытка перепродать долг, заинтересованный покупатель без имени, старые слухи о договорных сбоях в семье Астерен.

Я говорил себе, что проверяю подозрительную сделку. Говорил, что долг винодельни связан с Советом. Говорил, что кто-то может использовать древнее право, и Валльгард не должен проходить мимо.

Все это было правдой. Но я выкупил долг потому, что если неизвестный покупатель доберется до винодельни первым, Эвелина окажется в ловушке. Убедил себя, что действую как юрист, знающий цену договорным формулировкам.

И только потом понял, что в основе моего решения лежала почти болезненная необходимость встать между ней и тем, кто тянул руки к ее дому.

А потом Розалин Астерен подписала договор. И древнее право, проклятое, слепое, жестокое древнее право, назвало Эвелину самым дорогим родовым сокровищем.

Моей временной собственностью, ответственностью, Истинной, которая смотрела на меня в кабинете Миля с яростью, ужасом и совершенно заслуженным отвращением к ситуации.

Я должен был сказать ей правду тогда, но не смог. Потому что как сказать женщине, только что узнавшей, что ее “продали” дракону, что связь между нами глубже договора? Как объяснить, что я не хочу владеть ею, если сам уже выкупил долг?

Черт побери все это. Я не смогу защитить Эви от каждой боли, каждого страха, но встану между ней и теми, кто решит, что ее можно назвать объектом. Я сожгу любую бумагу, любое поместье, любое существо.

За нее.