Через несколько дней мы снова оказались на винодельне, никак не обсуждая произошедшее. Я почти убедила себя, что день будет обычным, насколько вообще мог быть обычным день в семье, где мама однажды продала дочь дракону.

Обычность продержалась до обеда, что для нас уже можно было считать выдающимся достижением. Рейнар с управляющим ушли осматривать южный склон, а мама сидела на кухне, резала груши для пирога.

— Солнышко, а ты можешь принести мне… — начала просить мама и вдруг замерла.

Вот прямо с грушей и ножом. Я уже знала это выражение, потому что примерно с таким же лицом мама обычно вспоминала, что забыла оплатить поставку и пригласила на чай человека, которого мы избегали три года.

— О нет. Мама, что ты вспомнила?

— Не уверена, что это важно, — произнесла она слишком быстро, а значит, это было ну очень-очень важно. — Просто вдруг подумала, что ведь у нас уже было что-то похожее, только тогда все решили, что это смешно.

Я закрыла глаза. Так. Не хочу даже знать, что там такого смешного, правда… Не хочу, но придется. Где-то во дворе хлопнула дверь, раздался голос управляющего, потом шаги Рейнара на крыльце.

— Так вот… О, вы тоже тут, — обрадовалась мама, взмахнув ножом. — Было кое-что похожее.

— Что именно было похоже? — осторожно спросил дракон.

— Ну вот, — прошептала я груше. — Сейчас что-то случится…

— Это касалось не груш, — сказала мама. — Это касалось козы.

В кухне наступила тишина.

— Козы. Конечно. Почему бы старой семейной тайне не быть козой?

— Не начинай, Эви, — попросила мама. — Это случилось лет тридцать назад, я тогда была совсем молодой, красивой и очень доверчивой.

Рейнар прошел на кухню и остановился у стола, не садясь, но и не перебивая. Зато явно напрягся, и я могла его понять.

— У нас тогда был сосед, господин Бертан, очень неприятный человек, но с прекрасным козлом… — мама посмотрела на меня и кашлянула. — В общем, хорошие козлята получались. Так вот, Бертан задолжал твоему деду деньги, а потом вдруг предложил рассчитаться частью хозяйства.

Я мысленно решила, что как-то подозрительно часто наша семья имеет дело с имуществом. Может, это проклятье? Кому заплатить, какому шаману, чтобы снять?

— Подписала я его только как свидетельница, — продолжила мама. — А потом в нашем дворе появилась коза, которую все называли проданной, потому что по договору Бертан передавал семье Астерен “самое ценное из живого имущества”. Все смеялись...

Рейнар медленно поднял взгляд, я тоже перестала улыбаться и даже грушу на место положила. Внезапно слишком много оказалось знакомого: “самое ценное”, “живое имущество”.

— А потом? — спросил Рейнар.

— Потом выяснилось, что коза была не козой, — сказала она тише. — То есть несколько дней она была козой вполне убедительно, а потом ночью в сарае сработала магия, и утром там лежал человек.

Я предпочла сесть на стул, а Рейнар остался стоять, только пальцы его чуть сжались на спинке стула.

— Мама, — сказала я после паузы, когда способность говорить вернулась ко мне. — Ты хочешь сказать, что уже участвовала в договорной истории, где живого человека приняли за самое ценное имущество?

— Я не участвовала, а была свидетелем, — ответила мама возмущенно. — И все потом решили, что это случайная магическая ошибка. Совет приехал, все проверил, сказал, что в провинции бывают сбои из-за старых печатей. Бертана оштрафовали, человека вернули семье, козу тоже… кажется, вернули.

— Мама, ты понимаешь, что наша семья, оказывается, уже тридцать лет ходит вокруг юридических катастроф с живыми существами, а ты вспоминаешь это только сейчас?!

— Но это была коза! — воскликнула она, всплеснув руками. — Мне было девятнадцать, а Совет сказал, что дело закрыто, ошибка исправлена.

Рейнар молчал и что-то не смеялся. Раньше байка о продаже козы звучала как обычное семейное “ну, заколдовали кого-то”, а иногда вообще превращалась в историю про первого мужа, причем непонятно — бабушкиного или маминого.

— Вы помните имя того человека? — спросил дракон.

— Кажется, Лоран. Или Лоренц. Его фамилию я не помню, но он был то ли поверенным, то ли помощником какого-то городского чиновника.

— А кто приезжал от Совета? Имя магистра, писца, архивариуса, любого сопровождающего.

— Магистр был седой и очень противный, — поморщилась мама. — А с ним был молодой помощник, черноволосый, красивый…

Рейнар отвернулся к окну, постукивая пальцем о спинку стула.

— Хм…

— Вы знаете, о ком она говорит? — я немедленно уцепилась за эту многозначительность.

— Возможно. Мне нужно сначала кое-что уточнить.

— Лорд Валльгард, — сказала я, чувствуя, как внутри поднимается злость, потому что сколько можно было выяснять все кусками. — Если сейчас скажете “я проверю” и уйдете, я запру вас в сарае и узнаем на практике, сработает ли семейная традиция.

Мама ахнула, но Рейнар передумал спорить, потому что даже драконы, похоже, иногда выбирают жизнь.

— Я расскажу, когда буду уверен, — произнес вместо начала наших баталий. — Но история, которую ваша мать считала ошибкой, слишком похожа на то, что произошло с вами, это правда.

Где-то за окном кричали работники, стучали ведра, лаяла собака, и мир вел себя так, будто не слышал, что Розалин Астерен тридцать лет назад уже стояла рядом с договором, который выбрал живого человека как самое ценное.

Рейнар

Я вышел из кухни почти сразу, не глядя на Эвелин, которая жаждала ответов здесь и сейчас. Сначала нужно было кое-что уточнить. И написать письмо.

Сел за стол кабинета винодельни, достал дорожный набор для письма и несколько секунд смотрел на чистый лист, подбирая формулировку. Архивариус Тарвен был стар, упрям и достаточно нечестен, чтобы выжить при Совете. Отец называл таких людей полезными крысами, и я был с ним абсолютно согласен.

Обмакнул перо в чернила и набросал ему послание.

Господин Тарвен. Требуются сведения по делу Лоренца Вайра, рассмотренному выездной комиссией Совета около тридцати лет назад с участием семьи Астерен и договорной формулировки о передаче “самого ценного из живого имущества”. Особый интерес: состав комиссии, младшие писцы, копии исходного договора, все правки в итоговом протоколе. Ответ нужен немедленно. Рейнар Валльгард.

Я поставил печать и вытащил пластинку для мгновенной передачи послания. Историю эту знал и помнил, но не так, как госпожа Розалин. Оказался там случайно, сопровождая отца, потому что Валльгарды имели право присутствовать при разборе старых договорных сбоев.

Лоренц Вайр, так его звали.

Не коза и не имущество. Не “забавный казус провинциальной магии”, как потом записали в итоговом протоколе. Человек, которого на несколько дней лишили облика, голоса, имени, а потом Совет сделал вид, что достаточно выплатить смешную компенсацию и велеть всем участникам молчать.

Помнил и молодого помощника при магистре тоже. Черные волосы, узкое лицо, пальцы в чернильных пятнах, которые он постоянно прятал под манжетами… Тогда он не выглядел потрясенным. Все смотрели на человека, вернувшегося из козьей шкуры, а Роут словно оценивал результат. Но какое мне тогда было дело до подобного?

Элиан Роут. Тогда еще просто помощник архивариуса, младший писец при выездной комиссии. Сейчас — магистр Совета договоров, один из тех, кто мог получить доступ к внутренним черновикам и поставщикам бумаги.

Доказать я этого, разумеется, не мог. Во всяком случае, пока. Но старая нелепая история с козой встала рядом с долгом Розалин, заявлением Аглаи и водяным знаком Совета.

И с Эвелиной, которую договор выбрал как родовое сокровище. И чем дольше я смотрел на эти совпадения, тем меньше они походили на совпадения.

Кто-то проверял механизм. Тридцать лет назад — на чужом поверенном, превращенном в “живое имущество”. Сейчас — на наследнице Астерен, которую договор назвал самым дорогим, потому что формулировка была подменена достаточно тонко, чтобы древнее право само сделало грязную работу.

Только зачем? Я откинулся на спинку кресла и выдохнул через нос. Снова почувствовал то же, что в кабинете, когда держал в пальцах ее подвязку. Даже не желание… А почти болезненную необходимость сделать так, чтобы никто больше не смел произносить ее имя рядом со словом “имущество”.