К вечеру я уже не была уверена, что у нашей семьи когда-нибудь существовала нормальная жизнь, в которой люди просто вставали утром, занимались виноградом и ели пироги. Нет, ну я же не одна такая, кому теперь приходится все бумажки проверять на наличие чужой руки и следов Совета договоров?

Рейнар с самого утра писал письма настолько холодным тоном, что чернила, наверное, сами ложились ровнее от страха. А мне оставалось путешествовать между винодельней, кладовой, мамиными “очень важными воспоминаниями” и управляющим.

Нет, ну мама тоже переживала. Даже слишком, я бы сказала. Было огромное желание напоить ее тем самым отваром. К четырем часам дня она уже трижды предложила спрятать меня “временно, но красиво”. Серьезно?

Я устала так, что к ужину начала завидовать бочкам: они хотя бы стояли в погребе, и их никто не трогал до поры до времени. Что мне нужно подписать, чтобы стать бочкой… Или сколько съесть пирогов? Уточните в штуках.

В дом Рейнара мы вернулись уже почти в девять, хотя изначально собирались “ненадолго заехать на винодельню”, и это оказалось такой же честной формулировкой, как “мама просто подпишет бумагу”.

Карета остановилась у крыльца, и я выбралась наружу, держа в руках папку с копиями старых счетов. Печать на запястье коротко нагрелась под рукавом. Вот же мерзкая маленькая тварь, она тоже умеет смотреть на часы.

— Только не это, — выдохнула, глядя на алые линии, которые вели себя как маленькая наглая собачка, которая вечно лает. — Мы не забыли, слышишь? Мы просто были заняты делами. Делами, понимаешь? Де-ла-ми.

— Госпожа Астерен, — сказал Рейнар, выходя из кареты следом, и голос у него был спокойный, но взгляд уже скользнул к моему запястью. — Мы все успеем еще до ужина.

Ага, как же. Кажется, мне только что сунули что-то в карман. Рейнар тоже замер, будто уже понял, что договор снова что-то сделал.

Любой внезапный предмет в одежде мог оказаться нынче чем угодно: запиской врага, очередным древним правом или маминым пирожком. Очень медленно, чтобы не исчезнуть или не вытащить Феликса в уменьшенном виде, я опустила пальцы в карман и достала тяжелую темную печатку с гербом Валльгардов.

Черный металл, тонкая гравировка, маленький дракон… Все это так невыносимо пахло Рейнаром — его бумагами, кожаными перчатками и чем-то теплым, что мой разум немедленно попытался сделать вид, что у него есть срочные дела в другом месте. Эй, предатель, и ничего я не вспоминала, пф!

— Это ваше, — сказала я, поднимая ладонь и стараясь не смотреть на то, как резко сузились глаза дракона. — Скажите, что вы сами положили это мне в карман по какой-нибудь очень скучной юридической причине.

— Нет, — ответил он очень коротко и быстро.

— Чудесно… Договор решил, что мне не хватает чужих родовых символов в карманах. На счастье, наверное, подкинул, да?

Лакей у двери сделал вид, что смотрит строго перед собой и вообще ничего не слышит. Я перевела на него взгляд, и он тут же вытянулся, будто всю жизнь мечтал быть каменным столбом.

— А у вас что в карманах?

— Только мои вещи, госпожа Астерен, — не глядя на меня, сообщил дракон.

На секунду мне показалось, что он лжет. Прям на мааааленькую секундочку. Но я решила, что не хочу знать то, что нанесет еще одну травму.

Мы поднялись в дом, когда из коридора к нам очень осторожно вышла горничная Лиза. Вид у нее был такой, как у человека, который несет плохую новость и уже заранее молится всем богам, чтобы хозяева были добры.

— Госпожа Астерен, — сказала она, сделав реверанс и почему-то посмотрев не на меня, а на Рейнара. — В вашей комнате… то есть не совсем в вашей комнате… вернее, ваши вещи нашлись не там, где должны были быть.

— Лиза, только не говорите, что чемодан снова решил переехать.

— Не чемодан, госпожа, — сказала Лиза, и щеки у нее покраснели. — Ваши домашние туфли оказались в кабинете его светлости.

Несколько секунд мы стояли молча, и я отчетливо видела, как за спиной Лизы другой лакей остановился, а потом вспомнил, что у него есть честь, служба и желание жить.

— Мои туфли...

— Договор начинает переносить личные вещи, если подтверждение задерживается.

— Очень личные, — прошипела я, потому что домашние туфли — это уже слишком. — Почему не папку со счетами? Почему не мамин пирог? Почему именно мои туфли?

— Возможно, потому что договор выбирает предметы, связанные с повседневным присутствием. Пытается сблизить пространства, которые считает связанными.

— Сблизить пространства? — переспросила я, повернувшись к нему всем корпусом. — Лорд Валльгард, у меня в кармане ваша печатка, в вашем кабинете мои туфли. Это не сближение, это домогательство!

Лиза очень тихо кашлянула. Я посмотрела на нее, она посмотрела на люстру, Рейнар посмотрел на нас обеих, а печать на моем запястье снова нагрелась. Где-то в глубине дома открылась дверь, и к нам вышел дворецкий, неся на серебряном подносе тонкую синюю ленту для волос.

— Нет, — сказала я еще до того, как он успел приблизиться. — Просто нет.

— Его светлость просили сообщать о любых перемещениях предметов, — произнес дворецкий с лицом человека, который готов умереть, но не улыбнуться. — Лента была обнаружена в библиотеке у камина.

Рейнар закрыл глаза на мгновение. И я прям нутром чуяла, что тут что-то не так. Потому что Рейнар Валльгард мог читать юридические угрозы, держать лицо перед Советом, но лента на кресле у камина его почему-то задела.

— Верните, — сказала я, протягивая руку. — И туфли тоже верните, а печатку заберите. И мое достоинство, если найдете его где-нибудь в коридоре, тоже принесите немедленно.

— Ваше достоинство не покидало вас, госпожа Астерен, — почему-то очень тихо сказал Рейнар.

Он взял печатку, и наши пальцы почти соприкоснулись. Почти. Понимаете? Не переплелись там, не соединились в страстном танце, а по-чти.

Но этого “почти” хватило, чтобы печать на запястье вспыхнула горячее, а воздух между нами стал каким-то слишком плотным. И вдруг вся эта нелепая история с лентами, туфлями, печатками и слугами перестала быть только смешной.

Потому что его печатка действительно была теплой после моего кармана. Потому что моя лента побывала у его камина. Потому что Рейнар смотрел не на нее, а на меня, и в этом взгляде… была сдержанность, напряженная до предела, и что-то еще.

— Не смотрите так, — сказала я тише, чем собиралась.

— Как? — спросил он, и голос у него тоже стал ниже.

Рейнар опустил глаза на ленту, потом снова поднял взгляд на меня, и несколько секунд молчал так долго, что я почти захотела отступить. Но во мне еще оставалось упрямство и остатки достоинства.

Напольные часы коротко звякнули, отсчитывая четверть до девяти, печать на запястье ответила глухим жаром. Мы оба забыли, кажется, что слуги никуда не делись. Они стояли тихие, как мышки.

— Нам нужно подтвердить связь, — сказал Рейнар.

— Нужно.

Мы оба замолчали, глядя друг на друга. В прошлые разы поцелуй можно было прикрыть чем угодно: кабинетом поверенного, паникой, договором, десятью секундами, упрямством, злостью, необходимостью. Сегодня все эти оправдания тоже стояли рядом, но почему-то ни одно не выглядело, знаете, крепким. Надежным? Правильным?

— По расписанию, — сказала я, делая шаг ближе.

— Как скажете, госпожа Астерен, — ответил Рейнар, но руки держал при себе, и это почему-то одновременно успокаивало и злило. — Я не буду касаться вас, пока вы не разрешите.

Что? То есть, до этого меня никто не спрашивал, вечно оставляя в странном состоянии “ненавижу” и “хочу еще”. А теперь, значит, нет, мы не такие, мы ждем согласия? А вот знаешь что, дракон?!

— А вот и разреша…

Рейнар шагнул ближе, и я не успела договорить, как его ладонь легла на талию, и сразу стало ясно, что никакое расписание, процедура и древнее право не объяснят, почему мне пришлось сжать пальцы на его камзоле.

Дракон коснулся моих губ мягко, куда осторожнее, чем было в прошлые разы, и я сама подалась ближе. Его пальцы на талии сжались сильнее, а поцелуй стал глубже. Печать вспыхнула почти сразу.

Сначала горячо, потом чем-то похожим на тихий довольный выдох. Но никто из нас не отстранился сразу, и вот это… это было ужасным. Потому что теперь я точно знала: договор свое получил, а мы продолжали не для него. Не для него дракон сминал мои губы, лишая дыхания, а я — прикусывала его нижнюю.

Когда Рейнар наконец поднял голову, я все еще держалась за его камзол и не могла решить, что делать первым: оттолкнуть его или сделать вид, что появились срочные дела. У него… глаза такие темные. Совсем темные, и в них если смотреть долго, то начинаешь думать, что не так уж это достоинство и нужно мне.

— Достаточно по расписанию? — спросила я, и голос почему-то прозвучал хрипло.

Лиза коротко пискнула и тут же заткнула себе рот ладонью. Смотрела на нас такая счастливая, что я мгновенно все осознала и вспыхнула.

Рейнар

До спальни я дошел слишком спокойно, чтобы это можно было назвать бегством. Закрыл дверь и повернул ключ в замке, запираясь от всех и сразу.

Я знал, что именно договор мне подкинул. Почувствовал и понял, что оказалось под пальцами, но предпочел не доставать при Эви. Потому что… Конечно, потому что она будет ругаться, а еще там были слуги, которым не стоит такое видеть.

Вещь была легкой, почти невесомой, из темного кружева с тонкой лентой, с маленькой застежкой.

Подвязка от чулка Эвелины.

Она лежала на моей ладони, и я чувствовал, как весь выстроенный за годы контроль превращается в хрупкую перегородку между мной и собственным желанием.

Отдать нужно было немедленно. Да. Именно так. Вызвать горничную, передать через нее, вложить в конверт, подписать сухо и безупречно: “Госпожа Астерен, договор снова перенес вашу вещь”. И сделать вид, что не знаю, где именно эта тонкая полоска кружева касалась ее кожи.

Я оперся спиной о дверь и закрыл глаза, сжимая в кулаке подвязку. Вспомнил ее злую, усталую, сжавшую мой камзол, когда я коснулся ее талии. Вспомнил, как она сама подалась ближе, совсем немного…

Я хотел ее так, что это становилось опаснее любого договора. Хотел не как вещь, не как ключ к спорной земле, а просто как Эвелину Астерен.

Мою Истинную.

Я подошел к прикроватной тумбе и открыл верхний ящик. Нужно отдать. Нужно… Внутри лежали чистые листы для писем, маленький ключ от дорожного ларца.

Следует отдать, дракон. Это ведь не сокровищница. Это не твоя собственность, ты вообще такого даже касаться не должен, пока Истинная не разрешит. Но я совершенно малодушно положил подвязку в глубину ящика и закрыл его.

Запер, убрал ключ под подушку. И мне впервые за много лет стало стыдно. И так сладко под ребрами, что пусть совесть сожжет дотла, я никому эту подвязку не отдам.