Нью-Йорк буквально плавился от жары. В конце августа температура в городе поднялась до тридцати градусов, строители и курьеры раздевались до нижнего белья, прохожие вытирали пот с лиц и шей платками, а патрулировавшие улицы полицейские старались держаться теневой стороны. Крышки люков сверкали, словно начищенные сковороды, трава в Центральном парке высохла и пожелтела, а влюбленные парочки бродили вдоль перил в Бэттери-парке в тщетной надежде почувствовать освежающий ветерок с Гудзона. Даже бездомные на Юнион-сквер, жарившиеся на скамейках в парке под непрекращающиеся речи ораторов о классовой борьбе и спасении, начали молить о дожде.

Но на 110-й улице, на втором этаже большого девятиэтажного здания, расположенного в центре длинного квартала между Бродвеем и Амстердам-авеню, несколько человек обсуждали ледники, ледопады, снег и метели. В помещениях Клуба исследователей тоже было жарко, но, похоже, это никого не беспокоило. В гостиной для членов клуба американские альпинисты и исследователи не просто обсуждали новую экспедицию, они планировали перевернуть альпинистский мир с ног на голову.

Сначала разговор шел о восхождении на Эверест. Американцы, понимая, что вряд ли получат разрешение на проход к горе через контролируемый британцами Сикким, рассматривали возможность попасть в Тибет с севера, через Китай. Таким образом, можно было бы добраться до тибетской границы до того, как возникнет вопрос о получении разрешения на восхождение. То есть, рассуждали американцы, небольшая экспедиция могла пойти на Эверест, вообще не имея дела с британцами.

Идея, несомненно, интересная, но довольно рискованная: покушение на британское «господство» на Эвересте могло иметь серьезные дипломатические последствия. В то же время происходящее отражало растущую уверенность молодых американских альпинистов в своих силах. «Многие верят, что я смогу взойти на Эверест, – писал Террис Мур, один из участников обсуждения, своей невесте. – Но сам я не знаю». Тем не менее он был готов попробовать. Вскоре, однако, идею с Эверестом отложили и переключились на не менее интригующий и, очевидно, более осуществимый проект.

Осенью 1929 года два старших сына Тедди Рузвельта, Кермит и Теодор, опубликовали книгу под названием «По следам большой панды». Это захватывающий рассказ о научной экспедиции в Западный Китай, в котором описывались редко посещаемые в то время иностранцами отдаленные районы провинций Сычуань, Юньнань и Синьцзян. Братья Рузвельт не только собрали коллекцию из тысяч птиц и животных для Музея естественной истории в Чикаго, но и попали в регион, по сути, неизвестный европейцам. По пути они сделали несколько удивительных открытий. «Ранним утром мы впервые увидели вдалеке огромную таинственную гору Конка, – писали братья, наблюдавшие пик с расстояния более чем в сто пятьдесят километров. – Высота этого гиганта неизвестна, но есть предположения, что он более девяти километров и является высочайшим в мире». Один китайский геолог из Чэнду организовал специальную экспедицию, чтобы установить высоту Конки, провел серию наблюдений, но потом по непонятной причине отказался разглашать результаты. На карте, прилагающейся к первому изданию книги «По следам большой панды», высота загадочной горы указана в 9140 метров. Если это правда, то Конка должна быть выше Эвереста.

На этом странности не закончились. Четыре месяца спустя в февральском номере журнала National Geographic за 1930 год появилась статья под названием «В поисках таинственных гор». Автором ее был легендарный ботаник Джозеф Рок[10]. В статье он описывал те же места, где побывали братья Рузвельт. «8500 метров, почти как Эверест», – писал он о величественных вершинах хребта Амнье-Мачен. Но Рок также не исключал, что самая высокая гора, которую он видел и которую он называл Минья Конка, может «оказаться выше Эвереста».

На самом деле он уже тогда в это верил. Весной 1928 года Рок впервые увидел снежную пирамиду Минья Конки, которую до него мало кто из европейцев наблюдал. Ученый не только сфотографировал гору, но и трижды измерил ее высоту с трех разных высот, используя анероид, клинометр-высотометр и призменную буссоль. Результаты ошеломляли. Рок едва дождался окончания экспедиции и отъезда из Китая. Опасаясь утечки информации, он 27 февраля 1930 года отправил телеграмму из индокитайского Хайфона (ныне Вьетнам) в редакцию National Geographic: «Минья Конка – высочайшая вершина планеты, 9220 метров».

Если Рок прав, то это сенсация. Однако в штаб-квартире Национального географического общества в Вашингтоне к депеше Рока отнеслись с определенной долей скептицизма. Во-первых, он не использовал ни теодолит, ни ртутный барометр – стандартные приборы для измерения высоты в то время. Во-вторых, будучи прекрасным исследователем неизведанных районов Западного Китая и Тибета, Рок слыл чудаком в мире науки и действительно был весьма экстравагантен. Он всегда путешествовал со свитой из полутора десятков вооруженных охранников и штата слуг и наотрез отказывался есть блюда местной кухни. Ежевечерне личный повар готовил ему венский шницель, картофельно-луковые клецки, блинчики и другие блюда родной Австрии. И каждое утро, прежде чем облачиться в один из шелковых халатов, специально сшитых по мерке, Рок принимал горячую ванну, для чего всегда возил с собой большую складную холщовую емкость.

Руководство Национального географического общества отказалось публиковать сенсационную новость без независимой проверки, прекрасно зная о чудачествах Рока. А еще он плохо переносил критику. Когда в октябрьском номере National Geographic за 1930 год появилась вторая статья Рока вместе с великолепными снимками Минья Конки, редакторы на свой страх и риск «снизили» высоту горы до 7800 метров.

Тем не менее новость о том, что почти неизвестная вершина в Китае может оказаться выше Эвереста, стала муссироваться в обществе. И для небольшой группы альпинистов, собравшихся в Клубе исследователей в Нью-Йорке через десять месяцев после выхода второй статьи Рока, загадка Минья Конки оказалась слишком соблазнительной. «Мы, конечно же, рассуждали, что это, должно быть, очень высокая гора!» – писал один из присутствующих.

Словом, вскоре возник план альпинистской экспедиции на Минья Конку. Таким образом, американские восходители, сами того не зная, включились в гонку на Крыше мира. Однако, в отличие от своих британских и немецких коллег, которые шли в Гималаи с огромными караванами припасов и нанимали армии носильщиков, участники американской экспедиции могли с комфортом уместиться в одном нью-йоркском такси.

Три месяца спустя, 24 ноября 1931 года, грузовое судно «Тайпин Ян» отошло от причала в Бруклине, прошло пролив Баттермилк, и, оставив за кормой Манхэттен, начало путешествие на другой конец света длиной почти 20 тысяч километров. На борту в числе пассажиров находились девять человек – восемь мужчин и одна женщина – участники Тибетской экспедиции Лэма. Эта научная экспедиция планировала собрать семена тибетских растений, а также провести медицинские исследования населения Северного Тибета. Руководитель группы Джин Лэм рассказал журналистам, что они также надеются устранить некоторые неточности на карте региона. Но четыре альпиниста, вошедшие в состав экспедиции, среди которых был и Террис Мур, наметили несколько иные цели. Они намеревались не только точно измерить высоту Минья Конки, но и взойти на нее.

Террис Мур был прямым потомком тех, то приплыл в Америку на «Мейфлауэре»[11]. Он рос в богатой семье, лето проводил в семейном коттедже в штате Мэн, а День благодарения и Рождество встречал перед камином в высоком каменном особняке его бабушки и дедушки недалеко от Филадельфии. В Европу Мур впервые попал еще до того, как ему исполнилось десять, а первой горой, на которую он поднялся, стал гранитный утес высотой 580 метров на земле, принадлежавшей его семье. Но у Мура имелась авантюрная жилка, которая толкала его на приключения. В шестнадцать лет он в одиночку отправился в недельный поход по диким местам на севере штата Мэн, прятался от непогоды и черных медведей, питался бычками, форелью и стряпал себе нечто вроде оладий из блинной муки. «Лучше брать легкую непромокаемую штормовку вместо шерстяного пончо, – записал он себе на память после этого похода. – Ни в коем случае не использовать яичный порошок». Три года спустя Мур совершил одиночный сплав на каноэ по реке Аллагаш, впоследствии назвав это «захватывающим экспериментом, который укрепил уверенность в себе». Словом, это был молодой человек, который познавал мир и искал приключения.

Однако к двадцати трем годам светлоглазый и светловолосый Мур стал довольно известным альпинистом. На последнем курсе колледжа он совершил первое зимнее восхождение на лыжах на гору Катадин, шестую по высоте вершину Новой Англии. Следующим летом в составе научной экспедиции в Южную Америку Мур взошел на шеститысячник Чимборасо, о котором Эдвард Уимпер писал в книге «Путешествие в Великие Анды». Но именно в Гарварде, куда Мур поступил в аспирантуру осенью 1929 года, его способности сослужили хорошую службу.

Гарвардский клуб альпинистов основали всего за пять лет до описываемых событий, и это был единственный университетский альпинистский клуб в Америке. Однако недостаток опыта его члены с лихвой компенсировали рвением и энтузиазмом. По выходным молодые люди регулярно отправлялись в Белые горы в Нью-Гэмпшире и на тридцатиметровые гранитные стены карьеров в районе города Куинси, штат Массачусетс. На этих восхождениях члены клуба в основном пользовались таким же снаряжением, что и британские джентльмены-альпинисты, и копировали их методы. Но летом, когда гарвардские восходители организовывали экспедиции на запад страны, особенно в малопосещаемые Канадские Скалистые горы и на Аляску, им приходилось преодолевать трудности, с которыми их английские товарищи почти не сталкивались.

Например, на Аляске и в Западной Канаде, в отличие от Альп, не существовало горных проводников, путеводителей по региону и горных приютов. И хотя иногда можно было заранее прикинуть вероятный маршрут восхождения по случайным фотографиям или отчетам, которые время от времени печатались в журналах и информационных бюллетенях по туризму, в основном гарвардцам приходилось рассчитывать и прокладывать маршрут на вершину, что называется, на месте. Канадские и аляскинские горы в основном не только располагались вдали от городов, деревень или железнодорожных линий, но и не было местных жителей, которых можно было бы нанять для помощи в переноске снаряжения и припасов. Так что гарвардские юноши полагались на собственные силы, как и их однокурсник Ральф Уолдо Эмерсон, выпускник 1821 года, сформулировавший философию трансцендентализма в эссе «Природа». Им почти все приходилось делать самим.

В результате небольшая группа студентов, пути которых пересеклись в Гарварде, начала формировать новую философию альпинизма, этот подход вскоре нашел применение в их первых экспедициях за пределами Новой Англии. «В этих вылазках стала заметна новая тенденция, которая получила развитие в основном в горах Аляски, – писали редакторы журнала Harvard Mountaineering. – В отличие от больших гималайских экспедиций, имевших серьезные транспортные проблемы, здесь делается акцент на легкости снаряжения и мобильности. Можно ли эффективно применять эту тактику в Гималаях, пока неизвестно». Двое гарвардцев как раз и собирались это выяснить.

Из Нью-Йорка «Тайпин Ян» направился на юг, сделав короткую остановку в Ньюпорт-Ньюс, прежде чем пройти мимо Флориды и Кубы, а затем через Панамский канал попасть в Тихий океан. В середине декабря судно зашло в Лос-Анджелес, чтобы пополнить припасы, загрузить почту и газеты, которые пестрели шокирующими заголовками.

В середине сентября после заранее спланированного пограничного инцидента началась японская интервенция в Маньчжурию, японцы захватили город Мукден и разгромили китайский гарнизон. В последующие недели завоевание продолжилось – Токио отправил в Китай более шестидесяти тысяч пехотинцев при поддержке танков и бомбардировщиков. Завоевательная кампания развивалась стремительно. К тому времени, как судно с американскими исследователями и альпинистами отплыло в Манилу, Маньчжурия уже полным ходом превращалась в марионеточное государство Японии Маньчжоу-Го. И, хотя Маньчжурия находилась далеко от Минья Конки, имелись опасения, что из-за начавшейся войны китайское правительство может не разрешить экспедиции поездку в глубь страны.

«Тайпин Ян» прибыл в Шанхай в конце января 1932 года. Однако, когда альпинисты начали разгружать снаряжение, выяснилось, что большая часть его либо украдена, либо утеряна. Несколько дней спустя, пытаясь понять, чем заменить недостающие вещи, участники экспедиции внезапно оказались втянуты в совершенно новый кризис. «28 января мы все девятеро обедали в гостиничном номере, когда двери на балкон, которые я только что закрыл, распахнулись внутрь, словно их толкнула гигантская невидимая рука, и раздался звук мощного взрыва, – вспоминал Террис Мур. – Мы побежали на крышу отеля и увидели японский линкор „Идзумо“, стоявший на якоре недалеко от Шанхайской набережной. В этот момент он начал стрелять почти в упор из пушек по Чжабэю, китайской части Шанхая». Вскоре в небе появились японские бомбардировщики, а к концу дня в город хлынули тысячи японских солдат. Мура и других участников быстро вооружили и переодели в форму, чтобы они помогли защитить Международный сетлмент[12]. Но когда стало ясно, что японская армия штурмует именно китайские кварталы Шанхая, экспедицию было решено продолжить. Сев на местный пароход, американцы добрались до Тяньцзина и отправились в Пекин на поезде.

Только теперь политическая ситуация в корне изменилась. Джин Лэм был убежден, что китайское правительство не разрешит экспедицию в западные районы Китая, и предложил провести исследования без каких-либо официальных бумаг. Но альпинисты не одобрили такой план, и в результате экспедиция Лэма в Тибет распалась. Руководитель всего мероприятия с женой и его заместитель решили продолжить путь по запланированному маршруту на свой страх и риск, а врач экспедиции и один альпинист вернулись в США.

Остались Мур и еще два восходителя. Один из них, Артур Эммонс III, был внуком богатого горного инженера и коллекционера произведений искусства и выпускником Гарварда. Эммонс родился в Бостоне и в шестнадцать лет уже занимался альпинизмом в Доломитовых Альпах, а летом, после окончания колледжа Святого Павла, совершил первое успешное восхождение по северо-восточному склону горы Худ в Орегоне. К моменту отъезда в Китай Эммонсу, который все еще был похож на мальчика, исполнился двадцать один год. Он отложил учебу в университете, чтобы присоединиться к экспедиции.

Третий участник, Дик Бердселл, словно принадлежал другому поколению. Этот тридцатишестилетний лысеющий темноволосый инженер-механик работал в семейной компании по производству гаек и болтов в Порт-Честере, штат Нью-Йорк. Как и многие выпускники Суортмор-колледжа, Бердселл был убежденным квакером. Он почти не занимался альпинизмом, но это был крупный, сильный, спокойный и выносливый мужчина, обладавшей хорошей сметкой и не терявший присутствие духа в самые трудные моменты.

Вскоре к этому трио присоединился четвертый участник. Джек Теодор Янг вовсе не имел опыта восхождений, но быстро стал своего рода тайным оружием альпинистов. Номинально двадцатиоднолетний Янг, родившийся на Гавайях и выросший в Кантоне, учился на факультете журналистики Нью-Йоркского университета и ухаживал за одной китаянкой на Манхэттене. Он любил хорошо одеваться и слыл прекрасным охотником, а его родители – богатые торговцы – в свое время дружили с китайским революционером, основателем партии Гоминьдан Сунь Ятсеном. Янг согласился участвовать в экспедиции братьев Рузвельт в Сычуань в 1928/1929 годах проводником и переводчиком. Он блестяще знал мандаринский и кантонский диалекты китайского языка и являлся прирожденным лидером и переговорщиком. Благодаря Янгу альпинисты смогли добиться многого в Китае, где чужаки, как правило, всегда находятся словно за стеклянной стеной.

В ожидании официального разрешения на восхождение Янг организовал для Мура, Эммонса и Бердселла обучение в языковой школе в Пекине, где они вместе с несколькими американскими миссионерами посещали занятия по мандаринскому диалекту. Ждать пришлось долго – лишь спустя пять месяцев появились хорошие новости: китайское правительство, вероятно, одобрит их заявку.

Отказ от тайного восхождения на Эверест был, безусловно, правильным. Для начала Террису Муру требовалось заручиться одобрением главы американской миссии в Китае Нельсона Джонсона – только он мог подать запрос китайским властям. Но Джонсон, как оказалось, был настроен весьма недружелюбно. «Полагаю, что ваша настоящая цель – Эверест, но он находится в Тибете, а американская миссия здесь, в Китае, и наши полномочия на Тибет не распространяются», – скептически отметил он.

Убедив наконец Джонсона, что речь действительно идет о восхождении на Минья Конку, Мур столкнулся с другими проблемами. Во-первых, Джонсон совершенно не представлял, насколько мал бюджет мероприятия. Не менее встревожило дипломата и то, что у экспедиции не оказалось руководителя. Но у альпинистов были на то свои причины.

«Да, у нас не было руководителя, – вспоминает Бердселл. – Это может показаться недостатком, но для маленькой дружной компании оказалось неоспоримым преимуществом. Все являлись полноправными участниками, и каждый выкладывался по полной. В некоторых случаях решения принимались одним или двумя людьми, а затем утверждались остальными. Однако все важные вопросы решались только после полноценного обсуждения, учитывалось мнение всех». Таким образом, вариант городского собрания Новой Англии стал руководящей философией американской альпинисткой экспедиции[13]. Джонсон в конце концов отложил в сторону свой скептицизм и согласился запросить власти. Наконец, в июне 1932 года пришло официальное уведомление, что китайское правительство одобрило заявку на восхождение. Пришло время разгадать тайну Минья Конки.

Бердселл и Эммонс отправились в путь тотчас же. В Шанхае, где было жарко во всех смыслах – японские корабли по-прежнему патрулировали гавань, – американцы купили билеты на речной пароход, им предстояло проплыть около двух с половиной тысяч километров вверх по реке Янцзы. Это был билет в один конец: никто не знал, что будет в Шанхае, когда они вернутся. Янг и Мур задержались, чтобы закупить необходимые припасы и снаряжение. Во время поездки по реке Бердселл и Эммонс посмотрели на Китай, о котором читали только в книгах: джонки, рисовые чеки, деревни, в которых жили по вековым укладам, бамбуковые леса… Они увидели каменную статую Будды высотой в шестьсот метров, смотрели, как женщины в больших соломенных шляпах трудятся в полях и как старики, словно видения из предыдущих столетий, ловят в реке рыбу самодельными сетями. Затем пароход прошел по бурлящим коричневым водам через три ущелья[14].

Американцы также стали свидетелями перемен и нарастающей политической напряженности в сельской местности. «Мы против раздела Китая иностранными империалистами!» – гласил один плакат, установленный на берегу реки, «Вступайте в Красную Армию!» – призывал другой. В отличие от иностранных пассажиров, экипаж парохода был прекрасно осведомлен о происходящем – рубку судна обшили стальной броней для защиты людей от обстрелов с берега, которые время от времени устраивали бандиты и военнослужащие-перебежчики.

Участники экспедиции добрались до Чунцина за девять с половиной суток и провели ночь в грязной гостинице под громкий стук игральных костей, который долго не давал уснуть. От Янцзы они поплыли на север по реке Миньцзян еще более трехсот километров. Из Чэнду, столицы провинции Сычуань, альпинисты отправились дальше на развалюхе: автобус представлял собой деревянный фургон, установленный на шасси грузовика Chevrolet. «В салон набилось более двадцати пассажиров с багажом, – вспоминал Бердселл, – но, несмотря на это, несколько солдат подсели по пути и ехали на подножках. Водитель часто останавливался у небольших ручьев, чтобы долить воды в протекающий радиатор». Однако больше всего беспокойства доставлял огромный и чувствительный ртутный барометр, предоставленный экспедиции Американским географическим обществом. Прибор был необходим для точного измерения высоты Минья Конки. «Мне приходилось держать его вертикально в руках, чтобы амортизировать при небольших толчках, – писал Бердселл, – и при этом следить, чтобы он не ударился об пол или крышу, когда машина наезжала на большую неровность или колесо попадало в яму».

Дорога, или, по крайней мере, ее подобие, по которому хоть как-то могли ехать машины, закончилась через пару дней в Яани, городке на древнем торговом пути в Лхасу. Здесь при содействии двух американских миссионеров удалось нанять пятнадцать носильщиков для доставки более 600 килограммов припасов в Таченлу, что примерно в 230 километрах дальше на запад[15]. Когда на следующее утро альпинисты были готовы отправиться в путь из Американской баптистской миссии, внезапно появились восемь солдат, которые объяснили, что их прикомандировали к экспедиции городские власти для защиты от бандитов. Это мера предосторожности не была напрасной: вскоре караван миновал место, где незадолго до этого обезглавили тринадцать участников банды.

До Таченлу добирались неделю. Путь проходил мимо яблоневых и абрикосовых рощ, полей, засаженных арахисом и кукурузой, и маленьких придорожных святилищ, воздух возле которых был напоен ароматом горящих благовоний. Когда американцы останавливались перекусить в чайных в деревнях, словно из ниоткуда появлялись толпы людей: большинство местных жителей впервые видели европейцев. «Любопытные туземцы повсюду. Хотят потрогать мою одежду, спрашивают, сколько она стоит, и так далее. Хотят потрогать мои волосатые ноги», – записал Мур в своем дневнике.

Особенно назойливы были мальчишки школьного возраста. Всякий раз, как кто-то из альпинистов писал письмо или заполнял страницы дневника, несколько десятков молодых людей обступали пишущего, наклонялись и вытягивали шеи, чтобы лучше рассмотреть странные, диковинные символы, которые иностранцы выводили на бумаге.

Движение по тропе было довольно оживленным: навстречу часто попадались торговцы чаем, солью, углем, рисом, соломенной обувью и лекарственной корой. Как-то альпинисты увидели мужчину, который нес живую свинью, привязанную к спине, в другой раз военные на трех ослах везли разобранное полевое орудие. В то время на границе с Тибетом начались бои, и повсюду были солдаты. Вскоре караван стал набирать высоту, теперь люди проходили через перевалы выше 2700 метров.

В Таченлу караван прибыл к вечеру восьмого дня. Город, расположенный на границе Тибета и Китая, поразил Бердселла пестрым населением. «Какое разнообразие типов! – писал он. – Китайские чиновники, солдаты и торговцы из разных провинций, тибетские ламы, кочевники, погонщики караванов, всевозможные полукровки, представители племен, живших в некогда независимых маленьких королевствах-княжествах». В городке даже имелась гидроэлектростанция, хотя настолько маломощная, что все лампы «едва светили тускло-красным светом».

Таченлу также стал неким краем цивилизации, здесь для Бердселла и Эммонса остался позади современный мир. Теперь предстояло найти, измерить высоту и по возможности взойти на таинственную Минья Конку. С помощью двух англоговорящих миссионеров американцы вновь собрали небольшой караван и двинулись на юг. И хотя формально они по-прежнему находились в Китае, географически это уже был Тибет. Исчезли рисовые поля, пагоды, буйволы и маленькие чайные. Теперь на полях рос ячмень, на перевалах трепетали на ветру гирлянды молитвенных флагов, мужчины в треугольных шляпах и обуви с острыми, загнутыми кверху носами гнали яков… Однако горы, которые теперь были довольно близко, скрывал туман. Наконец 1 августа 1932 года, более чем через полтора месяца после отъезда из Шанхая, американцы ненадолго увидели Минья Конку. «Грандиозное и мрачное зрелище, – писал Бердселл. – Увидели достаточно, чтобы понять, что это один из гигантов планеты».

В течение следующих нескольких недель, после того как были отпущены носильщики и начался процесс триангуляции, чтобы измерить высоту Минья Конки, благоговение альпинистов перед таинственной горой только усиливалось. 18 августа массив на короткое время показался из тумана вновь, и Бердселл так описал свои впечатления: «Неприступные склоны. Ужасающие обрывы, заснеженные гребни, которые появились на мгновение в вечерних сумерках и почти сразу скрылись. Затем еще несколько раз мы ненадолго увидели склоны, прежде чем окончательно стемнело».

Эммонс тоже был под большим впечатлением. «В чистом утреннем воздухе возвышалась Конка – само воплощение величия с золотистым в солнечном свете шлейфом снега, который ветер сдувал с ее гребня. Вершина так высока и далека, что кажется неземной, – писал он. – Неудивительно, что живущие здесь тибетцы почитают ее как священную гору! Мы молча и с изумлением смотрели на эту дикую красоту. Взойти на нее? Казалось, у нас нет ни малейшего шанса».

К началу сентября американцы исследовали часть массива Конки, пройдя у его подножия, и окончательно поняли, насколько серьезное дело они затеяли. Предполагаемые маршруты к вершине казались очень сложными. Хоть какую-то надежду на успех давал продуваемый ветрами северо-западный гребень. Для дальнейшего исследования маршрута Бердселл и Эммонс, взяв с собой по тридцать килограммов снаряжения каждый, разбили лагерь на высоте около пяти километров с северной стороны горы. Отсюда они надеялись найти путь к гребню.

Выбранное место назвали «Облачным лагерем» из-за большого количества муссонных туч, закрывавших вид на окрестные горы. Теперь альпинисты оказались достаточно близко, чтобы слышать лавины на северной стене Минья Конки. «Ночью частый грохот и рев лавин, которые мчались, будто поезд-экспресс, не давал спать, – писал Эммонс. – Порою грохотало несколько минут подряд, и лишь потом эти звуки превращались в отдаленный гул».

Вскоре альпинисты поняли, почему слышат лавины столь часто и почему они не утихают так долго. Выбравшись очередной раз из палатки, чтобы откопать ее из-под пятнадцати сантиметров свежевыпавшего снега, американцы в изумлении уставились на окружающий пейзаж. Облака рассеялись. «Какое зрелище! – писал Эммонс. – Мы находились словно в огромном амфитеатре среди снежных пиков, вздымавшихся на тысячи метров». Однако открывшаяся картина отрезвляла. «Огромные стены сине-зеленого льда угрожали нижней части горы мощными лавинами и обвалами; острые, как бритвы, гребни увенчаны причудливыми снежными карнизами, – вспоминал Эммонс. – Мы забыли про палатку, ужин и все остальное и, замерев, стояли на фоне окружающего великолепия. Альпы, Скалистые горы, даже большие пики Аляски не шли ни в какое сравнение».

Тем временем Джек Янг и Террис Мур наконец смогли выехать из Шанхая. В основном они следовали маршрутом своих соотечественников. Но по пути из Яани в Таченлу в одну из ночей у них увели лошадь. Вероятно, похитителями были солдаты – их отряд ночью прошел мимо лагеря. Американцы решили вернуть животное.

Они были вооружены пистолетами и винтовками, поэтому не побоялись пуститься в погоню и настигли солдат у одного из перевалов. Джек Янг на китайском языке приказал им остановиться. Солдаты проигнорировали требование, и тогда Янг дважды выстрелил поверх их голов. Это возымело действие, и, пока Мур прикрывал, Янг начал допрашивать мужчин и осматривать лошадей. Вскоре украденное животное обнаружилось – новый хозяин успел подстричь ему гриву. Американцы разоружили вора и отправились с ним в ближайший населенный пункт, где был полицейский участок. «Сфотографировали нашего пленника, – писал Мур, – сдали его властям, словом, устроили ему светопреставление».

Несколько дней спустя Янг и Мур добрались до Бердселла и Эммонса. Встреча была радостной, экспедиция теперь шла в полном составе, но в целом ситуация складывалась сложная. После измерения Минья Конки и многократной проверки результатов Бердселл и Эммонс пришли к выводу, что высота горы составляет всего 7490 метров. Так что это был не Эверест, несмотря на то что Конка оказалась выше любой горы в Западном полушарии[16]. Как бы то ни было, времени оставалось в обрез. «Холодный дождь поливал склоны гор, свинцовые облака каждый день заполняли долину, но мы не могли позволить себе ждать хорошую погоду, – утверждал Эммонс. – Был сентябрь, климатическая зима уже вступала в свои права». Северо-западный гребень оставался единственной возможностью. Наняв носильщиками шестерых тибетцев и подняв с их помощью припасы и снаряжение в базовый лагерь, американцы приготовились к восхождению.

Но вскоре возникли новые препятствия. «Итак, – сказал как-то вечером Джек Янг, сидя с мрачным лицом, – может быть, мы отправимся на гору завтра, а может, вообще не пойдем». Оказалось, монахи и руководство буддистского монастыря в окрестностях горы, узнав о чужеземцах, выступили против восхождения из опасений, что альпинисты разгневают богов гор, которые затем накажут местных жителей. Это представляло серьезную проблему: без благословения восхождение совершить удалось бы вряд ли – носильщики отказались бы работать. Обсудив ситуацию, американцы отрядили Янга задобрить лам, и тот не терял времени даром. На встрече с руководством монастыря Янг сообщил, что американцы прошли полмира, чтобы «воздать дань уважения священной горе». Также он заказал молебен, или пуджу, для альпинистов, сделав щедрое подношение серебряными монетами. Это сработало. Восходители заручились поддержкой высших сил.

* * *

Несмотря на объективные и технические трудности – сильный ветер, большое количество трещин, которые приходилось преодолевать, и постоянную лавинную опасность, – четверо альпинистов показывали хорошие результаты. На крутых склонах они старались держать ритм. «Ритм был божеством, – восторженно восклицал Эммонс. – Ритм стал жизнью!» И американцы стабильно шли вверх.

По вечерам они теснились в палатке размером два на два метра, однако никто не ворчал из-за нехватки места, не жаловался на недостаток сна или еды. Вместо этого альпинисты курили, играли в шахматы и разговаривали до поздней ночи. Они читали журнал Vanity Fair и стихотворения Киплинга. И, в отличие от своих европейских коллег, часто спали дольше по утрам. «Стартуем обычно поздно, в девять утра», – писал Эммонс 10 октября. Установив новый лагерь, американцы отмечали это маленькой бутылкой Hennessy. «Высокие горы покоряются моральным духом, – отмечал Эммонс. – И его стоило поддерживать любой ценой». К середине октября альпинисты установили третий лагерь на высоте 6310 метров.

Но чем выше они поднимались, тем разреженнее становился воздух и тем труднее становилось что-либо делать. «Малейшее движение даже в палатке вызывало продолжительный приступ одышки, – вспоминал Эммонс. – До четверти часа уходило на надевание и зашнуровывание ботинок, пять минут – на то, чтобы надеть верхнюю одежду и варежки. И все это тяжело дыша и с паузами для отдыха. Холод и недостаток кислорода сильно замедляли нас». Подъем припасов и снаряжения был особенно утомительным. И спать становилось все труднее. Требовалось восстановить силы и занести больше продуктов в высотные лагеря, поэтому альпинисты решили ненадолго вернуться в лагерь I, чтобы отдохнуть и перегруппироваться.

«ПОЧТА! Свежая морковь!» – такая ликующая запись появилась в дневнике Терриса Мура. Решение сбросить высоту дало долгожданную передышку, но теперь предстояло принять еще одно серьезное решение. Джек Янг, ставший, по сути, первым в мире азиатско-американским альпинистом, решил выйти из состава штурмовой группы. Во-первых, он очень тяжело адаптировался к высоте. Во-вторых, никто лучше него не смог бы заняться снабжением лагерей, пока остальные идут к вершине, да и в случае чрезвычайной ситуации он бы оказался на подхвате. Решение приняли единогласно.

Таким образом, Мур, Бердселл и Эммонс остались втроем. «Предстояло рискнуть в последнем, решающем рывке, который потребует от нас всех сил и мастерства. Мы шли на пределе», – писал Эммонс.

22 октября тройка альпинистов поднялась в третий лагерь. Затем Мур и Эммонс сумели установить четвертый, штурмовой лагерь на очень узком участке гребня на высоте 6705 метров. Отсюда планировалось идти на вершину. Но сначала надо было поднять продукты, и на следующий день они сделали одну ходку вместо двух, занеся остатки еды и топлива. Проблема заключалась в том, что все трое оказались на грани истощения, особенно Бердселл. Поэтому, несмотря на боязнь, что шанс на восхождение окажется упущен, так как наступила зима, восходители решили отдохнуть и посвятили день «чревоугодию и игре в шахматы». Эммонс ухитрился приготовить самый высокогорный омлет в мире из замороженных яиц и ячьих сыра и масла.

Спустя двое суток, днем 26 октября, альпинисты поднялись в штурмовой лагерь и едва втиснулись в крошечную палатку. С их бровей и бород свисали сосульки, одежда и рюкзаки были покрыты изморозью. Все это время они пробивались вверх, несмотря на пронизывающий ветер и холод. И гора постепенно брала свое. Бердселл крепился, но его здоровье пошатнулось, и вопрос, сохранит ли он силы, стоял довольно остро.

Мур и Эммонс чувствовали себя лучше, но у последнего тоже имелась проблема. Эммонс сильно мерз, и в какой-то момент у него начали неметь ноги – первый признак начинающегося обморожения. Стены палатки тряслись на ветру, а троица держала военный совет. Бердселл решил весь следующий день отдыхать, а Мур и Эммонс решили разведать маршрут к вершине. Если все пойдет хорошо, они втроем попытаются пойти на штурм через день. Это был разумный план.

Но затем случилось непоправимое. Пытаясь разрезать пополам замерзшее печенье, Эммонс не рассчитал усилие, нож соскользнул и вонзился ему в ладонь, нанеся серьезную рану. Совместными усилиями кровотечение удалось остановить. Но стало очевидно, что Эммонс не сможет ни взять ледоруб рукой, ни нормально держаться за страховочную веревку. Таким образом, менее чем за день до предполагаемого штурма восхождение для Эммонса закончилось. И теперь вопрос, доберется ли вообще кто-нибудь до вершины, стал открытым.

Но Бердселл и думать не хотел о поражении. Он был самым старшим, наименее опытным, а также самым больным, но настаивал на том, что может продолжать восхождение. Альпинисты обсудили возможности и разработали новый план. Мур и Бердселл пойдут на штурм на следующий день. То есть сейчас или никогда. Вечером, работая с травмированной рукой, Эммонс заранее приготовил овсянку на завтрак, а Мур собрал два рюкзака, положив камеры, пленку, аварийный паек и два флага – американский и китайский.

Проснулись все в 3:40 ночи. Пока Эммонс разогревал замерзшую овсянку и грел солодовое молоко, штурмовая двойка начала одеваться – это был долгий и медленный процесс. Наконец чуть позже пяти Мур и Бердселл выбрались наружу. Облаков не было, в кристально чистом воздухе ночное небо сверкало, словно покрывало, усыпанное бриллиантами звезд. Надев кошки, альпинисты отправились наверх.

«Мур пошел первым и, махнув мне на прощание фонариком, растворился в ледяной тьме. Единственной связью с напарником была веревка в руках Бердселла, – писал позже Эммонс. – Когда веревка размоталась на всю длину – пятнадцать метров, – Бердселл поправил капюшон парки, чтобы он лучше закрывал лицо и, помахав рукой, тоже исчез во мраке». Эммонс некоторое время стоял и смотрел, следя за лучами двух фонарей. Пятна света становились все меньше по мере того, как альпинисты поднимались. Затем Эммонс вернулся в палатку и залез в спальник. Примерно семь часов спустя он оделся и выбрался наружу, надеясь разглядеть друзей. Он долго топтался на морозе, замерз, но никого так и не увидел. «Стало не по себе, – писал Эммонс, – я гнал плохие мысли».

Через несколько часов Эммонс уже не находил себе места. Так прошел день, наступил вечер. Поднялся ветер и начал трепать палатку. Вскоре после шести Эммонсу почудилось, будто он услышал крик. Выглянув наружу, он увидел Бердселла, который «спускался, спотыкаясь, и следовавшего за ним Мура». Оба восходителя были белы от снега. Они вползли в палатку и молча рухнули на пол. Наконец, Эммонс не выдержал:

– Ну что, удалось?

Мур поднял голову и улыбнулся:

– Мы взошли.

* * *

Запись в дневнике Мура от 28 октября 1932 года почти столь же лаконична. «Вышли чуть позже пяти в полной темноте, – нацарапал он карандашом в маленьком карманном блокноте. – Сложный участок оказался сравнительно простым. Дальше вершинный гребень. Ясный день. На вершине около 15:00. Твердый лед. Установили американский и китайский флаги».

Штурм вершины Минья Конки занял девять с половиной часов. Несмотря на то, что пришлось подниматься по покрытым льдом скалам на крутом склоне, преодолевать трещины и пройти не одну ложную вершину, что весьма удручало, «кошки прекрасно держали», как писал позже Мур, и почти не пришлось заниматься крайне утомительной рубкой ступеней. На вершине было очень холодно и ветрено, но погода держалась совершенно ясная.

«В какой-то момент мы увидели горизонт вокруг. Ни горные массивы, ни облака не закрывали бескрайний простор и черно-синее небо, – писал Мур, – казалось, я вижу изгиб земного шара». Стоя на коленях, Мур перевернул свой ледоруб и привязал к древку американский флаг, чтобы сфотографироваться. Затем то же самое альпинисты повторили с флагом Китайской Республики, после чего сделали серию снимков на 360 градусов. Пора было уходить. На спуске ветер задул так сильно, что, как позже писал Мур, «капюшон куртки хлопал по ушам, будто над головой стреляли, а в воздухе висела белесая мгла из-за поднятого снега». Последняя запись за этот день в его дневнике гласила: «Вернулись в лагерь после заката».

Чего не хватало, так это оценки достижения. Ведь американцы впервые поднялись на такую высоту – на тот момент это была вторая высочайшая гора, на которой побывал человек. Кроме того, они доказали, что совсем небольшая экспедиция, почти не использовавшая труд носильщиков на восхождении, способна подняться на очень сложную и высокую гору в Азии. Этот урок вскоре усвоили и другие альпинисты. Четверо студентов с Восточного побережья США не просто заявили о вступлении Америки в Великую гималайскую гонку, они еще и поменяли правила восхождений.