Лондон, пятница, 20 января 1933 года.
Вокзал Ливерпуль-стрит превратился в сумасшедший дом. Альпинисты в сопровождении родных и друзей надеялись незаметно попасть на поезд. Но репортеры сразу увидели их. Вспышки фотокамер осветили красные кирпичные стены здания викторианской эпохи и привлекли внимание публики. Полицейские и грузчики стали выкрикивать приветствия, а толпа с удивлением и радостью глядела на горстку людей, стоявших под прицелом объективов. Лицезреть лучших из лучших – британцев-героев, которые вскоре, быть может, станут на вершине Эвереста! Не каждый день увидишь, как творится история. Один прохожий в патриотическом экстазе подарил зонтик участнику экспедиции Колину Кроуфорду, опытному гималайскому альпинисту, который шел на Эверест с Мэллори еще в 1924 году. Даритель объяснил, что в Тибете может испортиться погода.
Несмотря на сумбурные проводы, британская экспедиция на Эверест 1933 года была крупнейшей и лучше всего организованной альпинистской кампанией в истории на тот момент.
Комитет Эвереста отобрал первоклассную команду из двенадцати восходителей, включая олимпийского пятиборца, исследователя Арктики и участников предыдущих гималайских экспедиций. Были собраны более 5 тысяч фунтов стерлингов – солидная сумма для начала 1930-х, недостающие примерно 10 тысяч фунтов удалось покрыть за счет продажи эксклюзивных прав на новости и фотографии газете Daily Telegraph, также заранее были проданы права на будущие лекции и оформлен контракт на написание книги об экспедиции. Свою лепту внес и Его Величество. «Король знает, что такие мероприятия требуют тщательной подготовки и обходятся дорого, – писал хранитель королевских денег сэр Фредерик Понсонби председателю Комитета Эвереста, – поэтому поручил отправить вам прилагаемый чек на 100 фунтов».
Монарх был прав. Обеспечение такой экспедиции, например, продовольствием – нелегкая задача, на это ушли месяцы. Более 21 тонны продуктов инвентаризировали, взвесили, тщательно упаковали в 1100 деревянных ящиков и отправили морем в Индию. Каждый ящик был пронумерован и помечен цветом в зависимости от предназначения. Часть продуктов надлежало использовать в долгом походе по Тибету, часть содержала еду для высотных лагерей, отдельно запаковали пайки для штурма вершины. Объем и разнообразие поражали: сардины, бобы Heinz, концентрированные мясные бульоны Brand’s, печенье, джемы и желе, масло, консервированное молоко, кофе, чай, какао, овалтин, кленовый сахар, шоколад, концентрат солодово-молочного напитка Horlick… Организаторы консультировались с учеными, чтобы обеспечить ежедневный рацион альпинистов необходимым количеством витаминов. Кроме того, каждому восходителю полагался запас «рождественских коробок» с деликатесами от Fortnum & Mason. Еще один ящик содержал драгоценный запас виски Johnnie Walker. Для шерпов и бхотия заготовили пеммикан и целые мешки основного блюда в их рационе – цампы, жареной ячменной муки, которую население пригималайских территорий ест, смешивая с водой или чаем.
Не меньше внимания уделили одежде и снаряжению. Специально для экспедиции разработали новые палатки, включая легкие штурмовые модели из брезента для высотных лагерей. Одна палатка представляла собой нечто вроде юрты. «У нее восемь изогнутых стоек, двойной пол, один из которых водонепроницаемый, двери со шнуровкой, два окошка из слюды и вентиляционный колпак, который можно поворачивать в любом направлении в зависимости от ветра», – говорилось в буклете фирмы-производителя. Один из альпинистов назвал эту палатку «похожей на британский сливовый пудинг без веточки падуба». Спали альпинисты в трехслойных спальных мешках из гагачьего пуха и жаконета.
Немаловажная часть альпинистской экипировки – обувь. Комитет Эвереста приложил большие усилия, чтобы обеспечить участников лучшими высотными ботинками. Роберт Лоури – двадцативосьмилетний альпинист из Ланкашира и известный специалист по производству альпинистского и полярного снаряжения, разработал новую модель обуви с защитой от обморожений. Инновация заключалась в «двух слоях прочной кожи, между которыми был проложен защитный слой асбеста», и внутреннем слое плотного войлока. Получив контракт на изготовление семидесяти пар обуви для восходителей, Лоури лично вбил в большую часть подошв этих ботинок специальные клиновидные и крестообразные металлические пластины для лучшего сцепления. Изделия Лоури оказались настолько качественными, что он смог покрыть все долги и перевезти свой магазин в Лондон[6].
Наиболее поразительным новшеством стала ветрозащитная одежда. «Вряд ли найдется достаточно смелый человек, который появится в общественном месте в Англии в этом одеянии, – заметил один из альпинистов, – но его ценность и необходимость неоспоримы, потому что ветры на Эвересте продувают шерстяную ткань насквозь, будто ее нет». Были созданы два варианта высотной одежды, один из плотного габардина, известного как ткань Гренфелла, – ее назвали так в честь британского миссионера, который работал в Ньюфаундленде, второй – разновидность жаккарда. «Эти костюмы имеют капюшоны, эластичные манжеты на рукавах и ленты для завязывания вокруг лодыжек, все это позволяет сохранять тепло», – писала Times. Когда костюмы выставили на всеобщее обозрение в магазине на Риджент-стрит за несколько недель до Рождества 1932 года, возле витрины постоянно толпились любопытные.
Интерес общественности к экспедиции рос, и организаторы сумели привлечь экспертов в самых разных областях для создания наилучшего снаряжения. Дж. Мэгор Карделл, член Королевской коллегии хирургов Англии, совместно с лондонским оптиком разработал новые солнцезащитные очки со стеклами оранжевого цвета, которые спасали глаза от воздействия ультрафиолета. Когда Комитету Эвереста не удавалось найти качественное снаряжение британского производства, его покупали за рубежом. Например, кошки приобрели в Австрии.
Словом, организаторы мало что оставили на волю случая. В Лондоне альпинисты изучали десятки топографических карт, отчетов экспедиций и фотографий Эвереста, разрабатывая лучший маршрут к вершине, в то время как опытные индийские офицеры по снабжению скрупулезно разрабатывали график штурма.
И в отличие от предыдущих экспедиций на этот раз имелся еще один козырь. Телеграфисты Королевской метеорологической станции в Алипуре ежедневно отправляли сообщения в базовый лагерь, сообщая самый точный и актуальный прогноз погоды, в том числе информацию о муссоне, который зарождался на полторы тысячи километров южнее Эвереста. Еще никогда альпинистская экспедиция не оснащалась настолько качественно и не планировалась так тщательно. «Думаю, никто не сомневался, что мы добьемся успеха», – писал позже альпинист Эрик Шиптон.
Шиптон – сын чайного плантатора – рано потерял отца. Мальчик страдал дислексией, показывал плохие результаты в школьных спортивных состязаниях, на уроках постоянно о чем-то мечтал и был совершенно не в состоянии выступать на публике. Он учился в школе-интернате Бомонт-Хаус в Хартфордшире. Наиболее выдающимся достижением Шиптона-школьника стало то, что он получил больше побоев от директора, чем любой другой ученик, и что на спор выпил содержимое чернильницы одноклассника. Мать так переживала за своего единственного сына, что осенью 1922 года, вскоре после того, как Эрику исполнилось пятнадцать, определила его в Пит-Хаус, своего рода школу последней надежды для юношей, либо неспособных к обучению, либо слишком тупых, чтобы преуспеть в учебе. Академические науки по-прежнему давались Шиптону с трудом, но вскоре он нашел нечто гораздо более важное и интересное. Как-то, перебирая книги в школьной библиотеке, Эрик наткнулся на «Путешествие по Великим Андам» – захватывающий отчет альпиниста Эдварда Уимпера о первом восхождении на вулкан Чимборасо в Эквадоре в 1880 году, который долго считался самой высокой горой на Земле.
Этой находки оказалось достаточно.
К восемнадцати годам Шиптон занимался скалолазанием в Озерном краю, Норвегии, Швейцарии, Италии и Франции. Во Французских Альпах, в частности, он учился премудростям альпинизма у Неи Барнард, возможно, сильнейшей английской восходительницы 1920–1930-х годов. И в скором времени Шиптон стал великолепным альпинистом с узнаваемым стилем. Когда же буквально случилось чудо и молодому человеку предложили поступить в Кембридж, он отказался. Альпинизм – вот чем он хотел заниматься.
Альпинистские способности Шиптона наиболее полно стали раскрываться в Восточной Африке. Он эмигрировал в Кению, где надеялся преуспеть как кофейный плантатор, но вместо изучения тонкостей выращивания кофейных зерен совершил второе восхождение на гору Кения, и первое – на ее вторую вершину. Это и другие достижения не только удостоились первой полосы в East Africa Standard – крупнейшей англоязычной газете Найроби, истории о приключениях в таинственных, окутанных туманом горах Рувензори в Уганде опубликовал Alpine Journal – самое известное альпинистское издание, выпускавшееся Альпийским клубом в Лондоне. Восхождения Шиптона настолько впечатляли, что Фрэнк Смайт, вскоре ставший самым известным британским альпинистом, не зная Шиптона лично, пригласил его присоединиться к небольшой экспедиции в Гималаи. И 21 июня 1931 года Шиптон и Смайт стояли на вершине семитысячника Камет в Гархвальских Гималаях – высочайшей на тот момент горы, на которую поднялся человек. Это было выдающееся достижение. Чуть больше года спустя Шиптон получил приглашение в экспедицию на Эверест 1933 года.
По правде говоря, Эрик Шиптон был более чем благодарен за возможность участвовать в саге об Эвересте. Несмотря на это, когда в Кению пришла телеграмма с приглашением присоединиться к экспедиции, слова «при условии прохождения медицинского обследования» повергли Эрика ужас. «У меня была аритмия, и я подозревал, что с сердцем что-то неладно, – вспоминал Шиптон, – и, как и Дарвин до того, как отправился в экспедицию на корабле „Бигль“, я слишком боялся результатов обследования». Однако стоило понять, что происходит со здоровьем, поэтому Шиптон обратился к одному из врачей в Найроби. «Под стетоскопом, – вспоминал он, – мое сердце выдавало дикие, беспорядочные синкопы. Выражение лица врача становилось все угрюмее, в конце концов, глядя на него, я лишился чувств. Врач не сказал ничего обнадеживающего и отказался подписать справку о моей хорошей физической форме». Шиптон отчаянно желал попасть на Эверест и страшно нервничал, боясь, что из-за болезни сердца его не возьмут.
В Лондоне ждали новости похуже. «Я был потрясен, узнав, что все участники экспедиции должны пройти медобследование у врачей Королевских ВВС – наиболее серьезное в то время», – писал Шиптон. Эти доктора отсеивали сотни подающих надежды кандидатов в летчики, а тех, кто проходил сито отбора, подвергали суровым испытаниям. «В панике, – вспоминал Шиптон, – я отправился к личному врачу моей матери, который, к моему огромному облегчению, сообщил, что нерегулярное сердцебиение вызвано диспепсией и что беспокоиться не о чем»[7]. Так и получилось: врачи Королевских ВВС не обратили никакого внимания на сердце Шиптона, зато заинтересовались его увеличенной вследствие перенесенной малярии селезенкой, хотя обследуемый отрицал, что болел. «Объяснить все как следует не удалось, – вспоминал Эрик, – однако выявленное отклонение от нормы не являлось препятствием для восхождения на Эверест».
Руководство экспедицией поручили Хью Ратледжу. Этот сорокавосьмилетний госслужащий Британской Индии имел небольшой опыт альпинизма, который ограничивался несколькими восхождениями с гидом в Альпах и двумя неудачными попытками подняться на приличную по высоте гималайскую вершину. Однако в активе Ратледжа имелось много сложных пеших походов в приграничье Индии и Тибета. Будучи поклонником поло, охоты на крупную дичь и конной охоты на свиней[8], Ратледж также первым из европейцев совершил парикарму – ритуальный обход вокруг горы Кайлас в Тибете, считающейся священной в нескольких религиях. Для членов Комитета Эвереста Ратледж оказался надежным выбором – способный руководитель, который избегал ненужных драм и следил за тем, чтобы все выполнялось как следует. «Достойный человек», – такова была общая оценка. Альпинисты в ходе экспедиции в основном положительно оценивали работу Ратледжа.
Тем временем уже знаменитый тогда британский альпинист Фрэнк Смайт едва не пропустил экспедицию. 17 ноября 1932 года он ехал с лекции, на обледенелой дороге недалеко от Манчестера водитель встречного автомобиля потерял управление, и произошло лобовое столкновение. Смайт получил травмы коленей, носа и сотрясение мозга. «Помню, как пришел в сознание, облитый бензином, – вспоминал он позже, – пошевелил руками и ногами и сказал себе: „Отлично! Я по-прежнему могу идти на Эверест!“» После двух недель в Королевском Манчестерском госпитале Смайта выписали.
Два месяца спустя экспедиция отправилась в путь. 27 января семь альпинистов отплыли на пароходе из Марселя в Бомбей. Трое участников уже находились в Индии, еще двое – транспортный офицер, служивший в Судане, и врач, приписанный к Госпитальной миссии евреев в Палестине, сами добирались до Индийского субконтинента. Еще два участника – Фрэнк Смайт и экспедиционный врач Рэймонд Грин (старший брат писателя Грэма Грина) – отбыли из Англии в начале февраля. Для долгого вояжа в Индию Смайт, во всех случаях предпочитавший быть одетым с иголочки, взял с собой смокинг, рубашки, запонки, носки, вечерние туфли, монокль и пару домашних туфель.
Шиптон, находившийся на борту этого же парохода, пытался решить более насущные проблемы. «В пути у нас было два главных занятия, – вспоминал он позже. – Изучение языка шерпов, в чем, боюсь, мы оказались нерадивыми и совершенно неспособными учениками». Перси Вин-Харрис, с которым Шиптон восходил на гору Кения и который также участвовал в экспедиции на Эверест, даже не пытался что-то учить и разговаривал с шерпами на суахили, «что, безусловно, способствовало хорошей коммуникации».
Не менее важной была вторая задача: участники ежедневно почти месяц обсуждали, как лучше восходить на Эверест. Ведь это не просто самая высокая гора, он тогда представлял собой альпинистскую загадку. И в очередной попытке разгадать ее Комитет Эвереста внезапно обзавелся неожиданным соратником.
Новости об отправке экспедиции вызвали живой интерес у британцев. Для страны, проигравшей гонку за Северный и Южный полюса и теперь охваченной экономической депрессией, экспедиция на Эверест 1933 года стала событием: ее обсуждали в аудиториях и пабах, редакциях газет. Восхождение выросло до размеров национального предприятия, которое будоражило воображение и воодушевляло сердца.
Не осталась равнодушной к этому начинанию и бывшая хористка старейшего театра Великобритании Друри-Лейн. Звали эту женщину Фанни Люси Рэдмолл. Она была восьмой дочерью лондонского торговца тканями.
Фанни в раннем возрасте поняла, что ее путь к счастью лежит не через посещение кружков шитья и уроков в воскресной школе, но через сцену, и стала профессиональной танцовщицей. В шестнадцать лет она удачно вышла замуж за миллионера средних лет, владельца пивоваренного завода, который тут же купил ей дом в Париже. Восемь лет спустя Фанни овдовела, унаследовав целое состояние. Затем последовали еще три брака, последним мужем стал судовладелец, который однажды подарил ей ожерелье стоимостью пятьдесят тысяч фунтов. К середине 1920-х годов леди Хьюстон, как ее теперь называли, снова овдовевшая и снова унаследовавшая колоссальное состояние, являлась, по общему мнению, самой богатой женщиной Великобритании, была убежденной суфражисткой и посещала светские мероприятия, облаченная в бриллианты и меха. Однажды во время спора из-за налоговой задолженности она лично вручила Уинстону Черчиллю, тогдашнему канцлеру казначейства, или министру финансов, чек на полтора миллиона фунтов стерлингов.
– Могу я рассчитывать на поцелуй? – спросила она сэра Уинстона.
– Нет, – проворчал тот в ответ. – Вы можете рассчитывать на чашку чая.
Леди Хьюстон последовательно отстаивала свою независимость, что проявлялось как в мыслях, так и в делах. Будучи ярой патриоткой, она была так тронута заботой английских медсестер о раненых солдатах во время Первой мировой войны, что построила для этих девушек дом отдыха. Она восхищалась смелостью воинствующих британских феминисток, которые, в числе прочего, приковывали себя цепями к перилам ограждения Букингемского дворца в борьбе за право голоса для женщин. Для поддержки феминисток леди Хьюстон купила сотню южноамериканских попугаев и научила их выкрикивать: «Голоса – женщинам!» А когда она узнала, что лейбористское правительство под руководством премьер-министра Рамси Макдональда, которого она ненавидела, отказалось финансировать участие британцев в международных авиагонках на Кубок Шнейдера 1931 года, Хьюстон покрыла значительную часть необходимых расходов. Год спустя, узнав, что Далай-лама открыл доступ к высочайшей горе, эксцентричная британка организовала мероприятие, которое впоследствии стало известно как воздушная экспедиция леди Хьюстон к Эвересту.
Поначалу она хотела, чтобы самолет сел на вершину или пролетел достаточно близко, чтобы можно было сбросить на высшую точку горы флаг Великобритании с грузом. Позднее от этой идеи отказались как от трудно реализуемой и разработали план, согласно которому два самолета пролетят над Эверестом, а экипажи проведут аэрофотосъемку массива. Такой полет сам по себе подвиг, кроме того, он бы вывел британцев в лидеры в высотной авиации. К началу февраля 1933 года два биплана Westland P.V.3, оснащенные мощными двигателями Pegasus с наддувом, частично разобрали, упаковали в огромные деревянные ящики и погрузили на судно, шедшее в порт Карачи.
А экипажи отправились в Индию на трех легких самолетах Gipsy Moth. Летели через Францию, «вниз по „сапогу“ Италии до авиабазы Катания на Сицилии, затем пересекли Средиземное море в самой узкой точке и попали в Тунис, а оттуда через Каир, Багдад и Персию к реке Инд и илистым отмелям Карачи». Полет сам по себе стал приключением, заставившим участников испытать не только восторг и чувство опасности, но и головную боль. Члены экипажей были задержаны итальянской полицией, после того как по ошибке пролетели над запретной территорией. В Ираке самолеты попали в песчаную бурю. Иерусалим показался англичанам «серым и мрачным», а Багдад – не сказочным городом из «Тысячи и одной ночи», а «унылым скоплением лачуг и глинобитных домов, жители которых пытаются заработать на остатках былого величия». Захватывающим оказался полет над пустыней между Тунисом и Каиром, «где удалось разглядеть с воздуха развалины нескольких затерянных городов, а также огромные ирригационные цистерны Ла-Мальга, построенные римлянами». В Сирии англичане восхищались базарами и пестрым населением Дамаска – города «настолько древнего, что никто никогда не узнает его возраста».
В Карачи самолеты собрали, и начались пробные полеты. Затем состоялся перелет в Дели, а к концу марта 1933 года оба аппарата перегнали в Пурнию – небольшой административный форпост у границы с Непалом. Здесь, на почти неиспользуемом военном аэродроме, среди полей джута, сахарного тростника и руин фабрики по производству индиго экипажи готовились к беспрецедентному полету. Тем временем более чем в трехстах километрах к северо-востоку британские альпинисты шли своим путем и писали свою историю – историю, которая начиналась словно сказка.
Дарджилинг называют городом в облаках. Этот населенный пункт возвышается почти на два километра над пыльной равниной Бенгалии и производит впечатление перевалочного пункта на полпути между небом и землей. В ясные зимние дни, когда местные жители сидят в домах поближе к очагам, на востоке во всей красе виден величественный склон Канченджанги, гора доминирует на горизонте. Но поздней весной и ранней осенью облака часто закрывают вид на долину, и возникает ощущение, что Дарджилинг – остров в небе.
Это действительно был остров во многих отношениях. Отдаленная горная станция со временем превратилась в убежище для британских чиновников и военных, спасавшихся от зноя индийской равнины. Англичане, прибывавшие сюда по восьмидесятикилометровой узкоколейной железной дороге, старались превратить Дарджилинг в подобие дома. На склонах холмов вырастали особняки и коттеджи в тюдоровском стиле с обязательными розариями на задних дворах. Супы и чай подавали в знаменитом веджвудском фарфоре. Прихожане англиканской церкви Андрея Первозванного молились под витражами с изображением Георгия Победоносца, а викторианская колокольня в центре города отбивала каждые четверть часа. Со временем городок стал больше английским, чем индийским, и это чудо привлекало многих известных личностей, например, Редьярда Киплинга и Марка Твена.
Но Дарджилинг был также и «непальским городом». Когда британские плантаторы предположили, что холмы в окрестностях города, покрытые пышной растительностью, – хорошее место для выращивания чая, они сорвали джекпот. Вскоре возникла нужда в сборщиках урожая, владельцы плантаций обратились к жителям соседнего Непала, и постепенно население города стало расти – в Дарджилинг перебиралось все больше непальцев. Большинство занимались сезонными работами, но были и те, кто постоянно трудились на британцев, открывали собственные лавки и предприятия и обзаводились семьями. В числе этих непальцев были шерпы – этнические тибетцы, которые издавна занимались земледелием и выпасом яков и жили в деревнях на нижних склонах Эвереста, Канченджанги и других вершин Восточных Гималаев. Шерпы очень выносливы и отлично адаптированы к высоте, поэтому руководители европейских альпинистских экспедиций стали на регулярной основе нанимать их высотными носильщиками. И когда среди шерпов Непала распространился слух, что можно хорошо зарабатывать переноской тяжелых грузов по склонам Гималаев для британцев, немцев и восходителей из других стран, жители шерпского анклава на окраине Дарджилинга стали внимательно следить за новостями о восхождениях. Поэтому информация о грядущем альпинистском предприятии весной 1933 года не прошла мимо их ушей.
В конце февраля участники экспедиции прибыли в Дарджилинг и разместили свою штаб-квартиру в Planters Club, являвшемся одновременно и гостиницей, и рестораном, и баром, и клубом. Хью Раттледж и его товарищи сразу с головой ушли в процесс найма носильщиков – проверяли кандидатуры и проводили собеседования. «Мы выбирали крепких, энергичных и умных, – писал Ратледж. – Инстинкт – неплохой помощник в таких вопросах». При прочих равных британцы предпочитали шерпов. «Многие шерпы приходят в Дарджилинг из своих деревень в Непале, что занимает около десяти дней, в поисках работы на чайных плантациях, носильщиками или рикшами, – отмечал Ратледж. – Это прекрасные парни, они легко передвигаются по горной местности, смелы и открыты в общении, словом, настоящие горцы». Но нанимали и других, в частности бхотия, то есть собственно тибетцев, живших в долине Чумби у границы с Бутаном. В итоге к горе отправились около девяноста носильщиков, в их числе несколько «людей Эвереста», участвовавших в экспедициях Мэллори.
Этим, разумеется, дело не ограничилось. С экспедицией шли около трехсот ослов и яков в качестве вьючных животных, а для альпинистов взяли более десятка лошадей, чтобы сберечь силы восходителей для работы на горе. Торжественная церемония благословения экспедиции прошла в местном буддийском храме, каждому носильщику поднесли белый шелковый молитвенный шарф – хадак – для отпугивания злых духов и для защиты и на пути к горе, и на восхождении. Сразу после церемонии экспедиция стартовала.
Первый этап пути трудный, но не самый сложный. Участникам предстояло преодолеть около пятисот километров, и они шли по следам предшественников. Не надо было думать, какой маршрут выбрать или где установить очередной лагерь. Но ключевой фактор, определявший подход к восьмитысячнику, зависел не от альпинизма, но от политики.
Эверест – пограничная гора. Южная сторона его находится в Непале, северная – в Тибете. На практике кратчайший путь к горе из Индии лежит через Непал. Но в 1933 году границы этого индуистского королевства были закрыты для чужеземцев. Как писал один британский обозреватель, «Непал остается закрытым, потому что его раджпутская аристократия не желает прихода западных благ и цивилизации». И хотя власти Тибета тоже с большим подозрением относились к чужакам и запрещали европейцам посещать страну, британцам удалось добиться определенных уступок, по крайней мере, в том, что касается Эвереста.
Таким образом, чтобы попытаться взойти на гору, британским альпинистам требовалось подобраться к ней с северной, тибетской, стороны. Это подразумевало круговой поход из Дарджилинга через долину Чумби, по продуваемым суровыми ветрами Тибетскому нагорью, мимо древней крепости Кампа-дзонг, в долину Ронгбук к одноименному монастырю, недалеко от которого устанавливали базовый лагерь. Так к горе шли первые исследователи, и этот же путь повторили участники экспедиции 1933 года. Поход до базового лагеря занял сорок шесть дней.
В целом начиналось все удачно. Несмотря на погоду, характерную больше для зимы, и люди, и животные выдержали тяготы пути, хотя, конечно, не без потерь. «Месяц зимнего марша по суровым просторам Тибета, и к середине апреля мы добрались до места с больными горлами и обветренными лицами», – писал один из альпинистов Джек Лонгленд. Однако высотные носильщики были недовольны, и не только из-за недостаточных, по их мнению, оплаты и пайков. «Организаторы экспедиции плохо обращались с нами, – вспоминал шерпа Анг Таркей. – В базовом лагере построили уборные, но предназначались они исключительно для сагибов. Нам приходилось справлять нужду в другом месте».
Для нескольких участников, не бывавших ранее в Тибете, это стало путешествием по стране чудес. Экспедиция прошла через джунгли, леса из рододендронов, пихт и можжевельника, вдоль заснеженных горных хребтов по пустым обширным пространствам, где ветер гнал пыль и песок, преодолела вздувшиеся реки.
Проведя ночь возле перевала Танг-Ла, который выше самой высокой горы в Альпах, один из восходителей написал: «С наступлением темноты казалось, что холод там, наверху, должен быть как в космосе». Другой отмечал, что звезды над Тибетом «яркие, словно источники электрического синего света», и видны идеально в чистейшем воздухе. Дни были солнечные и теплые, ночами часто свирепствовал ветер. На безлесной равнине Пхари экспедиция ощутила на себе всю его силу и безмерную пустынность пейзажа. «Вот он, настоящий Тибет, – писал Фрэнк Смайт, – суровая и негостеприимная земля с преобладанием оттенков коричневого цвета, неизменная и недвижная, если не считать солнца и облаков, плывущих по темно-синему небу».
Но увиденное отчасти компенсировало неудобства. Англичанам запретили охотиться на животных во время пребывания в Тибете, и восходители были поражены разнообразием пернатых – сороками, коноплянками, вьюрками, огарями, горными гусями и удодами – и отсутствием у них страха перед людьми. «Столь радостно видеть птиц в непосредственной близости, они совсем ручные, – писал Хью Ратледж. – Тибет – это рай для орнитолога». Дикие козы тоже никого не боялись. На всех перевалах участники экспедиции обнаруживали «небольшой лес молитвенных флагов, шелестевших на ветру», вспоминал Фрэнк Смайт. По его словам, это суровая, но удивительной красоты земля «желтоватых холмов с вкраплениями красноватых скал, сверкающих звезд и утр, темных, как английский ноябрьский день».
Взаимодействие с местными жителями оказалось не менее захватывающим, будь то погонщики мулов, везущих шерсть для продажи в Индию, или высокопоставленные чиновники в традиционных тибетских одеждах, но в солнцезащитных очках западного производства. В Тацанге альпинисты встретили буддийских монахинь, которые носили парики с дредами из ячьей шерсти, в Кампа-дзонге созерцали шестисотлетнюю крепость удивительной архитектуры. Они увидели нищету и изобилие, оспу и суеверия, великодушие и жестокость. В одной из деревень британцы наткнулись на истекающего кровью мужчину в окружении толпы. «Он нуждался в медицинской помощи, а зрители, среди которых было много женщин, объяснили, что это убийца, только что получивший сто пятьдесят ударов плетью, чтобы сознался в содеянном», – вспоминал Ратледж. В другой деревне местный сумасшедший разделся догола на глазах у всех, несмотря на ветер и холод. «Тибетцы – крепкий народ, – отметил Ратледж, – во всех смыслах этого слова».
Проблемы не обошли стороной и участников экспедиции. На одной из стоянок неизвестный украл одежду и несколько пар высотных ботинок. Носильщик, напившись чанга – тибетского ячменного пива, – прожег дыру в палатке. Кроме того, выяснилось, что помощник транспортного офицера – дальтоник, как следствие, он не мог различить цветную маркировку ящиков с припасами, предназначенными для похода через Тибет, и тех, что потребуются альпинистам на восхождении. Альпинист Перси Вин-Харрис, вскрыв непомеченный ящик, с отвращением обнаружил там только «партию известного патентованного успокоительного», которое, несомненно, выдали экспедиции в обмен на бесплатную рекламу. «Я скормил его якам, их это не сильно обеспокоило», – писал он позже.
В начале апреля экспедиция миновала район Шегар и прибыла в долину Ронгбук. «Местность сужалась, цепи холмов и гор смыкались, – писал Ратледж, – сильнейший южный ветер начал дуть навстречу. Трава исчезла, а камни и осыпи, снег, голубой лед, обрывы и трещины стали нашими спутниками на следующие три месяца». В середине апреля экспедиция остановилась у монастыря Ронгбук, расположенного менее чем в двадцати километрах от Эвереста. В монастыре на высоте почти пяти километров постоянно проживали более трехсот монахов, монахинь и отшельников, это одно из самых высокогорных обитаемых мест в мире. Ратледжа, однако, интересовало другое. Он хотел получить от настоятеля монастыря благословение, это имело огромное значение для работавших на экспедицию шерпов и бхотия. «Нашим людям было чрезвычайно важно такое благословение», – вспоминал Ратледж.
Вопрос, действительно, был довольно деликатный. «Альпинизм как вид спорта непостижим для тибетского чиновника», – писал начальник экспедиции, рассказывая о спорах с торговым агентом в Тибете. Большинство тибетцев и непальцев верили, что на высочайших вершинах Гималаев живут боги, а в горах можно встретить снежного человека. И существовало поверье, что на вершине Эвереста есть храм из чистого золота.
Тем не менее настоятель, человек простой и добродушный, вновь, как и в экспедициях 1920-х, пошел навстречу британцам. «Носильщики надели свои лучшие одежды, – вспоминал Ратледж, – каждому из них мы дали по рупии, чтобы они могли сделать подношение». Настоятель также попросил британских участников произнести мантру «Ом мани падме хум» и улыбнулся, когда Фрэнк Смайт не сумел правильно сказать ее. Впрочем, церемония прошла успешно, и носильщики, и альпинисты ушли из монастыря в отличном настроении.
На следующий день экспедиция отправилась вверх по долине, чтобы установить базовый лагерь. «Сегодня пасхальный понедельник, 17 апреля. Долгий переход закончился», – писал Ратледж. В конце долины возвышалось нечто невероятное, будто видение из сказочного сна. Или из кошмара. Впереди ждала тяжелая работа.
Северная стена Эвереста представляет собой потрясающее и леденящее душу зрелище. Величина и крутизна склона отражает масштаб стоящей перед альпинистом задачи. Большую часть года Эверест в основном бесснежен, что позволяет рассмотреть поразительные полосы коричневых и желтых пород у его вершины, восхождение «в лоб» с севера представляет колоссальную сложность. Первые британские исследователи в 1921 году пришли к выводу, что единственный путь наверх – по вершинным гребням: либо по крутому правому плечу, либо – и этот маршрут выглядел более многообещающим – по длинному, но относительно пологому гребню слева. Но как к ним подобраться?
Ледник Ронгбук, начинающийся от подножия северного склона Эвереста, несмотря на многочисленные трещины и невероятной величины ледовые башни, является самым прямым путем к горе. Но, как оказалось, по Ронгбуку можно подойти непосредственно к Северной стене. Однако во время разведывательной экспедиции в 1921 году группа альпинистов и носильщиков обнаружила, что рукав этой могучей ледяной реки, который нарекли ледником Восточный Ронгбук, начинается от Северного седла – перемычки между пиком Чангцзе (7543 метра), расположенным между ледниками Ронгбук и Восточный Ронгбук, и самим Эверестом. Это был огромный прорыв. В той экспедиции у альпинистов не осталось ни времени, ни сил, ни припасов, чтобы предпринять попытку восхождения, но путь на гору они нашли.
В идеале маршрут выглядел следующим образом: от верховьев ледника Восточный Ронгбук подъем на Северное седло, выход на склон Эвереста и на его Северо-восточный гребень. Оттуда путь пролегает по длинному и относительно пологому Северному гребню. Однако на нем есть два серьезных препятствия, так называемые Первая и Вторая ступени. Если их преодолеть, подъем к вершинной пирамиде сравнительно прост и дальнейшее восхождение на саму вершину технической сложности не представляет.
К этому времени британцы уже пытались взойти на Эверест. Дважды. В 1922 году они установили четвертый лагерь на высоте семи километров, чуть ниже гребня Северного седла. Затем планировалось разбить еще один лагерь на высоте более 7900 метров, но удалось поставить палатку только на триста метров ниже. «Это оказалось решающим фактором, – позже отмечал немецко-швейцарский альпинист Гюнтер Диренфурт. – Ибо, как теперь хорошо известно, подняться с 7600 на 8848 метров в течение дня почти невозможно». Тем не менее альпинисты-пионеры попытку предприняли и смогли достичь отметки 8229 метров, установив новый рекорд высоты. А на спуске случилась трагедия: лавина погубила семерых шерпов.
Два года спустя, в 1924 году, британцы вернулись на гору. На этот раз они установили шестой лагерь на высоте 8142 метра, он стал отправной точкой для штурма вершины. Первую попытку предприняли альпинисты Эдвард Нортон и Говард Сомервелл, однако у последнего начались проблемы с горлом, и от попытки восхождения Сомервелл отказался. Нортон в течение часа продолжал подъем, в целом альпинисты сумели миновать Первую и Вторую ступени, идя не по гребню, а поднимаясь по большому кулуару, названному впоследствии кулуаром Нортона, ведущему прямо к вершинной пирамиде. Но кулуар крайне опасен для альпиниста-одиночки, к тому же у Нортона начиналась снежная слепота. На высоте 8572 метра ему пришлось повернуть назад. Ни один человек никогда не поднимался выше. Четыре дня спустя Мэллори и Ирвин предприняли вторую попытку восхождения, и больше их живыми никто не видел.
У экспедиции 1933 года, которая тоже планировала восхождение по кулуару, оставалось несколько нерешенных вопросов. Брать баллоны или нет? Сама идея использования искусственного кислорода на восхождении стала яблоком раздора для членов Альпийского клуба, поскольку большинство из них считали применение кислорода, а также крючьев и других «вспомогательных средств» неспортивным.
Большинство физиологов утверждали, что человек не выживет без искусственного кислорода на больших высотах, хотя поразительное восхождение Нортона и Сомервелла эти утверждения, очевидно, опровергало.
Точно не было сомнений в том, что кислород облегчает восхождение на больших высотах, но не сводится ли это преимущество на нет за счет значительного веса кислородной системы, который доходил до шестнадцати килограммов? Как писал Ратледж, «вопрос оставался открытым». В конце концов, участники экспедиции 1933 года решили не использовать кислород, хотя на случай, если с акклиматизацией выше Северного седла начнутся проблемы, альпинисты взяли с собой упрощенный кислородный комплект, весивший около шести килограммов.
На другой вопрос ответить было еще сложнее. Опыт экспедиций 1922 и 1924 годов свидетельствовал, что шестой лагерь необходимо разбить выше на горе, чтобы получить шанс на успешный штурм. Но на какой высоте его устанавливать? А может, потребуется еще и седьмой лагерь? Многое зависело от погоды и от того, насколько долгим окажется так называемое погодное окно. Не стоило сбрасывать со счетов и человеческий фактор. Удастся ли уговорить носильщиков поднять грузы до седьмого лагеря? Будет ли хоть кто-то из альпинистов в достаточно хорошей форме, чтобы предпринять попытку штурма вершины? «Вершинная пирамида, хотя и непростая, казалась проходимой, – утверждал Ратледж. – Проблема добраться до нее по страшному кулуару». Причем сделать это требовалось быстро.
Имелся еще один весьма серьезный фактор. Каждый год в конце мая – начале июня погода в Индии резко меняется: с Индийского океана ветер гонит огромное покрывало облаков, приносящее на субконтинент ливни, которые не прекращаются до октября. Этот ветер, известный как муссон (слово заимствовано у арабов голландскими и португальскими моряками), по мнению ученых, вызывается разницей в давлении, когда земли Индии нагреваются, «притягивая» влажные облака с моря. Но каковы бы ни были причины, муссон приходит и уходит из года в год, словно по часам, лишь с небольшими колебаниями.
Гималаи останавливают движение муссона на север. Это значит, что на высочайшие пики Земли приходит непогода – огромное количество снега, сильные ветры, температурные колебания. Все это делает восхождение почти невозможным. В результате многие эксперты считали, что лучшее время для экспедиций в Гималаях – в небольшой промежуток времени между концом гималайской зимы и началом муссона. Ратледж, конечно, знал это, и сделал ставку на то, что, отбыв из Дарджилинга довольно рано и не форсируя передвижение по Тибетскому нагорью, альпинисты и носильщики успеют должным образом акклиматизироваться и начнут работать на горе в хорошей физической форме.
Однако восхождение не задалось с самого начала. Несмотря на то, что базовый лагерь установили 17 апреля, прошло целых две недели, прежде чем удалось разбить третий лагерь на леднике Восточный Ронгбук. Отчасти задержка была вызвана штормами, которые сделали работу невозможной, – зима в том году не спешила заканчиваться. «Мы продвигались очень медленно, – вспоминал Шиптон, – день проходил за днем, и я начал сомневаться, сможем ли мы вообще достичь даже Северного седла». Добравшись до подножия седловины, альпинисты поняли, что придется рубить ступени и провешивать перила, чтобы тяжело нагруженные носильщики могли идти вверх. Это была изнурительная работа. «Мы по очереди делали ступени, меняясь через двадцать минут, – вспоминал Шиптон. – Но даже эти сравнительно небольшие промежутки времени казались вечностью, и каждый с огромным облегчением уступал место следующему в очереди». Прошло еще две недели, прежде чем экспедиция установила четвертый лагерь на ледяном выступе примерно в шестидесяти метрах ниже гребня Северного седла. Затем на Эверест обрушилась буря. «Четверо суток единственное, что мы могли делать, – лежать в спальниках в своих палатках», – вспоминал Шиптон.
20 мая группа альпинистов и носильщиков вышла наверх, чтобы установить пятый лагерь – по сути, это первый лагерь именно на склоне Эвереста, – но была отброшена сильным ветром. Последовали жаркие вследствие накопившейся усталости и воздействия высоты споры. «Нервы у всех были на пределе, – пишет Шиптон, – и люди выходили из себя по малейшему поводу». Новости, полученные от синоптиков, только подлили масла в огонь. «Индийская метеослужба сообщила в базовый лагерь, что муссон начался необычайно рано. Ливни и ветер уже обрушились на Цейлон, и все это быстро движется по Индии на север, – отмечал Шиптон. – Очевидно, что экспедиция под угрозой».
Два дня спустя, в понедельник, 22 мая, альпинисты и носильщики под руководством Перси Вин-Харриса и Лоуренса Вейджера наконец смогли установить пятый лагерь на отметке 7650 метров, однако место было открыто всем ветрам. Тем не менее настроение у участников поднялось, они запланировали разбить шестой лагерь на следующий день, а затем предполагалось, что Вин-Харрис и Вейджер попробуют подняться на вершину. Но во вторник ветер резко усилился, и от планов пришлось отказаться. На смену первой двойке в пятый лагерь поднялись Смайт и Шиптон, а Вин-Харрис и Вейджер отправились вниз отдыхать. Теперь Шиптону и Смайту предстояло стать штурмовой двойкой. Но снова коррективы внесла погода: на этот раз ночью началась буря.
Она бушевала сутки. Снежная пыль проникала через ткань палатки и оседала на вещах и на людях, в какой-то момент из-за очередного мощного порыва ветра лопнула оттяжка. Смайт выбрался, чтобы починить ее, и, хотя его не было лишь пару минут, вспоминал Шиптон, когда он вернулся: «нам пришлось часами напролет растирать его руки и ноги, чтобы восстановилось кровообращение». Вечером следующего дня снег перестал идти и ветер стих, – настроение у восходителей улучшилось. «Мы выглянули наружу, – вспоминает Шиптон. – Все облака плыли ниже нас. Вид был настолько великолепный, что мы позабыли обо всех невзгодах. Вершина, казалось, возвышается совсем рядом». Она действительно выглядела будто рукой подать, и альпинисты даже стали обсуждать, что, быть может, стоит вообще отказаться от установки следующего лагеря и предпринять штурм прямо из лагеря V.
Но на следующее утро, в четверг, 25 мая, снова начался штормовой ветер, и ни о каком восхождении не могло быть и речи. Кроме того, шерпы, также находившиеся в пятом лагере, сильно сдали. Альпинисты не могли нормально спать, у них закончилась еда, имелись и обморожения, и было принято решение уходить вниз. И Смайт, Шиптон и носильщики начали спуск в лагерь IV. Но на этом трудности не кончились. Решения, принятые альпинистами в следующие двое суток, станут предметом споров на долгие годы. В пятницу, 26 мая, Ратледж посчитал, что необходимо установить новый лагерь, получивший название IV-А, чтобы разгрузить лагерь IV. Днем позже выйти наверх снова не получилось. Только в воскресенье, 28 мая, в «прекрасное утро», как написал Ратледж, начался штурм вершины.
В тот день альпинисты снова добрались до пятого лагеря. На следующее утро четыре британца, включая Вин-Харриса и Вейджера, и восемь шерпов и бхотия установили лагерь VI на отметке 8351 метр на Северном гребне. Они были на полпути к так называемой желтой ленте и примерно на 180 метров выше самого высокого лагеря экспедиции 1924 года. Однако площадка оставляла желать лучшего. «Это было мрачное и пустынное место, все вокруг покрывал лед, – вспоминал один из шерпов Анг Таркей. – Узкий карниз под огромным скалистым гребнем. Места едва хватало для трех-четырех человек». На самом деле в палатке еле могли разместиться двое, и этой двойкой оказались Вин-Харрис и Вейджер, которые остались ночевать, а остальные направились вниз. Вершина, как отмечал один из альпинистов, «теперь казалась очень близкой – где-то на 480 метров выше и в 800 метрах в сторону». На следующее утро, 30 мая, Вин-Харрис и Вейджер попытались достичь ее.
Но этому предшествовала, как выразился Вин-Харрис, «весьма неприятная ночь». Поспать не получилось, аппетита не было. Все же оба сумели проглотить консервированный куриный бульон, консервированные логановы ягоды, печенье и сгущенку. Серьезную проблему представляли горелки. Такой моделью пользовались британские солдаты в Первую мировую войну. В отличие от горелок Примуса, которые гораздо чаще использовали альпинисты, баночные горелки на твердом топливе не только давали меньше тепла – на высоте требовалось около получаса, чтобы растопить достаточно снега хотя бы для кружки теплой воды. В результате штурмовая двойка не получила достаточно жидкости и была обезвожена в момент, когда требовались все силы для решающего рывка.
В это время в нижних лагерях напряжение нарастало. Несмотря на то, что в палатках ниже по склону ютились измученные, обмороженные и простуженные альпинисты и носильщики, они знали, что две двойки – Вин-Харрис с Вейджером и Смайт с Шиптоном – предпримут попытки восхождения, это поднимало настроение. Эдвард Шеббер, работавший транспортным офицером в экспедициях 1924 и 1933 годов, писал другу письмо из третьего лагеря, отмечая, что в верхних лагерях «первоклассные альпинисты в наилучшей форме и с отличной акклиматизацией». «Возможно, мы уже поднялись на Эверест», – добавлял он.
Первая двойка отправилась на штурм утром. «Мы вышли из палатки в 5:40, и, хотя ветер был не особенно сильным, страшно замерзли и вскоре перестали чувствовать пальцы ног», – вспоминал Вин-Харрис. Час спустя Вейджер стал задыхаться, не исключено, что начались проблемы с сердцем. «Это меня очень обеспокоило, потому что Вейджер всегда был крепким парнем», – писал Вин-Харрис. Требовалось преодолеть Первую и Вторую ступени, но, прежде чем альпинисты подошли под Первую ступень, Вин-Харрис сделал удивительную находку, едва не споткнувшись о ледоруб.
«Больше всего меня поразило, что сталь ледоруба блестела, а деревянная рукоятка была словно начищена наждачной бумагой», – вспоминал Вин-Харрис.
Он сразу понял, что это ледоруб либо Мэллори, либо Ирвина.
Именно тогда альпинисты совершили роковую, по словам Вин-Харриса, ошибку. Вместо того, чтобы продолжать идти по острию гребня, они с Вейджером стали продвигаться вбок, вдоль склона, пока в какой-то момент не поняли, что на гребень выбраться уже не смогут. Теперь единственный путь дальше вел по большому заснеженному вертикальному кулуару. «Мы перебрались на другую сторону его, – вспоминал Вин-Харрис. – Это один из самых страшных моментов в моей альпинистской карьере. Кулуар был забит смерзшейся снежной пылью, но стоило поставить на нее ногу, она рассыпалась, словно сахар, и летела вниз». Выше на стене нависали камни, которые едва держались. Выхода не было. Альпинисты оказались менее чем в трехстах метрах по вертикали от вершины, но дальнейший подъем грозил гибелью. Кроме того, день подходил к концу, и еще предстояло спуститься в пятый лагерь до наступления темноты.
Таким образом, эстафета перешла ко второй штурмовой двойке.
Фрэнк Смайт и Эрик Шиптон добрались до лагеря VI во вторник, 30 мая. «Подъем был трудным, – писал Смайт, – гораздо труднее, чем мы ожидали». Пришлось рубить ступени на снежном склоне на протяжении примерно трехсот метров, и у Шиптона явно начались трудности. «Я чувствовал себя не очень хорошо», – вспоминал он. Оба стремились добраться до палатки, но, когда оказались внутри, условия были далеки от идеала. «Эта и следующая ночь были, безусловно, худшими из тех, что провел на горе», – отмечал Шиптон. Палатка стояла под углом, и Смайт всю ночь съезжал на своего напарника. «Просто из чувства самосохранения – чтобы не задохнуться, – приходилось пинать его коленом или тыкать локтем. В итоге я вообще не смог заснуть и сомневаюсь, что и Смайту удалось сделать это», – отмечал Шиптон.
Они встали до рассвета. Но не успело солнце осветить гору, как поднялся ветер, который скоро окреп до шторма. Так что выход 31 мая пришлось отменить. Смайт втайне радовался: он был совершенно измотан и отчаянно нуждался в отдыхе. Шиптон, наоборот, переживал, что лишний день на такой высоте отнимет последние силы. Вскоре выяснилось, что проблема лежала еще и в чисто практической плоскости. Еды у двойки осталось примерно на пять дней, но топлива хватило бы только на два. «Продукты бесполезны на восьми километрах, если их нечем разогреть», – писал Смайт. То есть и еду приходилось размораживать, чтобы съесть, и аппетита не было из-за высоты, и все это усугублялось растущим отвращением к консервированной пище. «Хоть бы десяток-другой яиц», – восклицал Шиптон.
И все же, несмотря на неудобства и проблемы, ближе к концу дня настроение у альпинистов улучшилось. К вечеру буря стихла, посветлело. Выглянув из палатки, они увидели, как расходятся облака. «Ветер все еще срывал шлейфы снега с гребня Эвереста, – писал Смайт. – Между летящими клочьями тумана проглядывало зеленоватого оттенка небо. Это был не теплый цвет травы или листвы, а цвет безжалостных глаз семейства кошачьих. И все же увиденное вселяло надежду». Шиптон сосредоточил внимание на вершине Эвереста, отчетливо видной на фоне неба чуть более чем в четырехстах метрах от них. «Она казалась до безобразия близкой», – писал он.
На следующий день им предстояло узнать, насколько они далеки от нее.
1 июня 1933 года
Встали рано – в три часа ночи – и начали растапливать снег, чтобы сделать кофе с молоком. Одновременно приходилось отогревать замерзшие ботинки. Для этих целей приспособили не только не желавшую разгораться горелку, но и свечи. Казалось, прошла вечность, прежде чем удалось выпить по чашке кофе. Затем, бормоча проклятия в морозном, влажном воздухе и тесноте, то и дело останавливаясь, чтобы перевести дух, альпинисты принялись одеваться. «Мы натянули на себя все, что было», – вспоминал Смайт. Так, Шиптон надел семь свитеров, две пары шерстяных брюк, четыре пары носков, толстые шерстяные варежки, перчатки из овчины, ветрозащитный костюм и шерстяной подшлемник. «Заниматься альпинизмом в таком наряде все равно, что танцевать танго в тяжелом водолазном костюме», – писал Шиптон. Смайт перещеголял напарника: «На мне был шерстяной жилет, плотная фланелевая рубашка, толстый свитер из верблюжьей шерсти, шесть легких шетландских пуловеров, две пары шетландских брюк, фланелевые брюки и поверх всего этого – костюм из ветрозащитной ткани». Кроме того, Смайт надел шерстяной подшлемник, четыре пары носков и две пары теплых перчаток. Из еды взяли мятные конфеты «Кендал», которые предпочитали британские альпинисты в то время. На то, чтобы сварить кофе и одеться, ушло четыре с половиной часа. В семь тридцать двойка отправилась наверх.
«Было прекрасное, но очень холодное утро», – писал Смайт. Преодолеть первый участок, пересекавший примерно тридцать метров желтой ленты, в Альпах не составило бы никакого труда. Но на высоте более восьми километров каждый шаг давался с колоссальным трудом, и оба восходителя часто останавливались и по нескольку минут отдыхали, опираясь на ледорубы и пытаясь отдышаться. «Я шел лучше, чем ожидал, однако с Эриком дело обстояло иначе. Он шел ровно, но очень медленно, и было очевидно, что с ним что-то не так», – вспоминал Смайт. Несмотря на мучительную боль в животе и сильную слабость, Шиптон продолжал подъем. Но примерно через два часа, когда альпинисты находились чуть ниже Первой ступени, Смайт услышал за спиной громкий, тяжелый вздох. «Обернувшись, я увидел, что Эрик остановился, тяжело опираясь на ледоруб, – писал Смайт. – В следующее мгновение он сел на снег». Шиптон дошел до предела. Обсудив ситуацию, альпинисты решили, что Шиптон вернется в палатку, а Смайт продолжит восхождение.
«Я продвигался медленно, но стабильно, – писал Смайт, – вершинная пирамида все больше появлялась из-за полосы скал, которую я преодолевал, и впервые появились волнение и надежда. Дело идет!» Но вскоре возникла серьезная проблема. Большой кулуар оказался забит снегом, и Смайт чувствовал, что следующий участок «чрезвычайно опасен», вполне вероятно, неприступен. Но также он увидел небольшую расщелину сбоку – это была возможность. Смайт чутьем понимал, что, если пройти кулуар, основные трудности останутся позади. «Я видел теперь почти всю вершинную пирамиду, и она не выглядела сложной, – утверждает он. – Чтобы подняться по ней, нужны только силы». Фрэнк Смайт находился менее чем в трехстах метрах от вершины мира.
Теперь предстояло преодолеть известняковые плиты. Эти камни, лежащие под углом, словно черепица на крутой крыше, были хорошо известны еще участникам экспедиций на Эверест 1920-х. Сейчас плиты были покрыты, «пожалуй, самым отвратительным снегом, какой только можно себе представить, – мягким, словно мука, сыпучим, как сахар, не дававшим сцепления с поверхностью». Тем не менее Смайт медленно и осторожно начал подниматься. К одиннадцати часам утра он, возможно, смог пройти пятнадцать метров по вертикали. Но оставалось еще около сотни. «Вершина виднелась совсем близко, но целая вечность усталости отделяла меня от нее», – писал он. В какой-то момент он остановился полюбоваться невероятным видом. «Долина Ронгбук уходила на север, к золотым холмам Тибета, и в кристально чистом воздухе я видел монастырь Ронгбук – крошечное скопление зданий – совершенно четко, – вспоминал он. – Я находился выше всех в мире, и все внизу было таким далеким, казалось невозможным, что я смогу вернуться туда. Так на Землю взирают боги».
Но Фрэнк Смайт не был богом. Он физически не мог преодолеть оставшийся путь до вершины и вернуться в шестой лагерь до наступления темноты. «Уставших и измученных людей ночью на Эвересте ждет только один конец», – отмечал он. Требовалось принять решение. Но какой бы разумной ни казалась эта мысль, она жгла огнем. «Невозможно описать горечь поражения, – отмечал Смайт позже. – Но последние триста метров на Эвересте не для людей из плоти и крови. Кто достигнет вершины без вспомогательных средств, должен уподобиться богу, поднявшись над своими слабостями». Смайт развернулся и начал спускаться.
Но он шел не один.
По крайней мере, так считал Смайт. С момента расставания с Шиптоном он был твердо уверен, что рядом идет другой альпинист. Подобное чувство у него возникло однажды после срыва и падения в Альпах. «Присутствие спутника было совершенно четким и давало ощущение безопасности, – пишет Смайт. – В его компании я не чувствовал себя одиноко и знал, что со мной ничего не случится. Он все время двигался рядом, поддерживая меня своим присутствием». Смайт был настолько уверен в своих чувствах, что в какой-то момент полез в карман, достал мятную конфету, разломил ее напополам и повернулся к воображаемому напарнику, чтобы угостить его. Что ж, возможно, тибетцы правы. Может, на Эвересте все-таки живут боги.
Смайту довелось испытать еще одно необычное переживание в тот день. Медленно двигаясь вниз, он оказался «на серии узких, наклонных уступов, разделенных крутыми невысокими стенками». Остановившись на одном из них, чтобы передохнуть, он в какой-то момент «с удивлением увидел два темных объекта на фоне ясного неба прямо за Северо-восточным плечом Эвереста» – так записано карандашом в дневнике Смайта, ныне хранящемся в архиве Альпийского клуба. «Они походили на воздушных змеев, прикрепленных невидимой нитью к горе, – писал он, отмечая, что один имел форму чайника с носиком, а другой больше походил на бочку с короткими ножками. – Я был так поражен, что протер глаза, но видение не исчезло».
Тогда Смайт попытался определить, не оптическая ли это иллюзия. «Сначала я отвел глаза в сторону – объекты за моим взором не последовали. Но стоило снова взглянуть туда, где увидел их первый раз, оба змея находились на месте». Он посмотрел на часы, затем перевел взгляд на плечо Эвереста и снова увидел объекты. «Я решил проверить, в здравом ли нахожусь уме. Я посмотрел на окрестные горы и без труда смог вспомнить их названия. Вот Чо-Ойю, Гьячунг-Канг, Пумори, вот ледник Ронгбук… но и объекты я видел по-прежнему четко». Пока Смайт раздумывал, что бы это могло быть, внезапно налетел туман – «авангард непогоды». «Это длилось всего несколько секунд, но, когда облако прошло, змеев уже не было. И я вздохнул с облегчением», – вспоминает Смайт.
Однако теперь туман быстро сгущался, и это становилось проблемой: видимость падала. «Как я ни старался, – писал он в дневнике, – не удавалось разглядеть палатку на этой бесконечной стене». Только в сумерках Смайт добрался до лагеря. «И тут произошла любопытная вещь. Едва я увидел палатку, вдруг что-то будто щелкнуло, и стало понятно, что невидимый спутник, все время сопровождавший меня, исчез. На мгновение я почувствовал себя жутко одиноким», – вспоминает альпинист. Это чувство, однако, продлилось недолго. Смайт рассказал Шиптону о своих переживаниях. Сил спускаться дальше у него не осталось, и Шиптон, желая дать напарнику как следует отдохнуть ночью, отправился в пятый лагерь один.
«Погода ухудшалась, и к тому времени, как Шиптон ушел, начался снег», – писал Смайт. Бо́льшая часть топлива ушла на приготовление ужина, затем Смайт завернулся в два спальных мешка и заснул: «Я вообще не задумывался над тем, что сплю выше всех людей на планете, а действовал буквально как животное, желая только тепла и уюта». Он проспал двенадцать часов.
На следующее утро Смайт на остатках топлива сумел нагреть чашку воды и выпил кофе с молоком. На улице бушевала метель. Ждать больше было нельзя. «Собрав немногочисленные пожитки, – писал он позже, – я выбрался наружу и закрыл палатку». Затем он начал спускаться к пятому лагерю и Северо-восточному гребню.
К 7 июня все участники экспедиции вернулись в базовый лагерь. Неделю спустя была предпринята еще одна попытка штурма, но ее пришлось отменить: начался муссон, и погода стала совершенно ужасной. Многие участники хотели остаться в Тибете до окончания муссона и повторить попытку осенью, но Комитет Эвереста исключил эту возможность. К концу июля все альпинисты уже были в Дарджилинге.
Тем временем у леди Хьюстон дела шли лучше. 3 апреля 1933 года два самолета Westland пролетели над вершиной Эвереста и благополучно вернулись на аэродром. Хотя фотографии горы, как оказалось, не имели научной ценности, леди Хьюстон удалось возродить интерес правительства к авиации, и это в дальнейшем принесло определенные плоды. Когда кабинет Рамсея Макдональда отказался финансировать опытно-конструкторские работы по созданию нового высокоскоростного одномоторного самолета Supermarine S6, леди Хьюстон собственноручно выписала чек на 100 тысяч фунтов стерлингов. «Любой нормальный британец скорее продаст последнюю рубашку, чем признает, что Англия не может позволить защитить себя», – так она прокомментировала свои действия. Несколько лет спустя компания Supermarine применила ноу-хау, разработанное для S6, на прототипе другого самолета, первоначально известном как Type 300. Военные настолько впечатлились новой машиной, увидев ее во время испытательных полетов на аэродроме недалеко от Саутгемптона, что Министерство авиации немедленно заказало триста экземпляров. К тому времени самолет уже получил новое название – «Спитфайр»[9].
Эрик Шиптон по приезде в Лондон задался двумя вопросами. Первый касался карьеры. «Мы с Вейджером на обратном пути с Эвереста отделились от основной группы и, пройдя через небольшой неизведанный район на юг, попали в Сикким через новый перевал, – писал он. – Это был захватывающий опыт, который изменил мою жизнь. Почему бы не посвятить всего себя этому занятию? Мало что нравится мне больше». Но превратить увлечение в карьеру – непростая задача, особенно в финансовом плане. Шиптона, однако, это не остановило. Он понимал, что надо найти способы решения проблемы, в конце концов, другим такое иногда удавалось. «Нельзя допустить, чтобы нехватка денег стала помехой», – писал он. Второй вопрос касался альпинистских экспедиций, особенно в Гималаях. Почему бы не идти на гору в меньшем составе, за меньшие деньги и получать лучшие результаты?
В это время на другом конце света разыгрывалась еще одна альпинистская драма. Пока внимание британцев было приковано к экспедиции на Эверест 1933 года, четверо неизвестных альпинистов, по сути, попробовали именно то, что предлагал Шиптон. И когда об их подвиге стало известно, гонка к вершине мира внезапно приросла значительным числом участников.