Они прибывали домой тысячами.
Одни шли, другие ехали в грузовиках или на деревянных подводах, но в основном возвращались по железной дороге. Они толпились в теплушках и пассажирских вагонах, стояли плечом к плечу на вокзалах больших городов или выстраивались на платформах маленьких станций. Многие опирались на костыли, потому что частично или полностью потеряли ноги. У кого-были забинтованы головы, лица. У большинства имелись ранения и травмы, у многих остались в теле осколки, и мало кто из этих людей снова сможет спокойно заснуть в ближайшие годы. Но всю весну и лето 1919 года они шли волна за волной, грохоча сапогами по огромным железным мостам через Рейн или браво маршируя по разбитым дорогам, и солнечный свет падал на их серые, но уже потрепанные мундиры. Гордая Имперская германская армия, отправившаяся сражаться за Отечество в конце лета и в начале страшной осени 1914 года, теперь прибывала домой разбитая, больная и голодная.
И вместе с возвращавшимися солдатами по Германии распространялась удушливая атмосфера отчуждения, разочарования и обиды. Эти чувства читались на обреченных лицах вчерашних военных, которые теперь стояли в очереди на бирже труда, проступали в тенях, скорчившихся над столиками в пивных, а на улицах Берлина, Дюссельдорфа и других городов побирались недавние герои, гремя монетами в жестяных кружках и с укором глядя в спины прохожих. Эта жуткая атмосфера ощущалась в неловком молчании в спальне и за обеденным столом и при виде пустых скамей в церквях. Вернувшиеся с фронта не могли более жить жизнью, что была до войны, – слишком много старых истин и устоев разбилось в прах в вони и грязи окопов. Столь понятный и привычный мир с его помпезностью, церемонностью, бюргерским довольством ушел навсегда, забрав молодость отвоевавших.
Последними домой попали военнопленные. После поимки их доставляли под конвоем в концентрационные лагеря, расположенные в Шотландии и на острове Мэн. Здесь пленные строили дороги, собирали урожай, работали в каменоломнях, делали кирпичи и цемент. Освободили их лишь спустя год после окончания боевых действий, и когда эти люди наконец-то оказались в Германии, никто не устраивал в их честь парады, не присылал делегации с благодарностями. Эти люди стали последними из тысяч ходячих мертвецов, и они заплатили по счету больше всех за разбитые мечты 1914 года.
Среди этих теней не в раю была одна по имени Пауль Бауэр.
Впоследствии этот человек станет выступать в переполненных залах, а восторженные слушатели всех возрастов будут почтительно обращаться к нему «герр Бауэр» и просить подписать на память его книги. За ним будут бегать журналисты, а однажды его имя засияет в блеске олимпийской славы[2]. Пауль Бауэр был, помимо прочего, хорошим имиджмейкером, который как следует скрывал личную жизнь и детали биографии и обходил молчанием свои поражения. Тем не менее из давно забытых документов и старых архивных записей можно получить кое-какие данные. И в отличие от безупречного фасада, который Бауэр представил миру, в его жизни все было далеко не так радужно.
Он родился в Кузеле – бывших немецких графских владениях недалеко от границы с Францией. Роковым летом 1914 года он отправился покататься на велосипеде по Северной Италии, а возвращаясь домой, заметил на Боденском озере вдоль швейцарской границы плакаты, наспех наклеенные на столбы и у входов в почтовые отделения, сообщавшие о череде страшных событий: убийстве эрцгерцога Фердинанда, объявлении Австрией войны Сербии, мобилизации в Российской империи, мобилизации во Франции… С началом войны Бауэр записался в 18-й баварский пехотный полк и отправился на Западный фронт. Через три месяца у Ипрского канала в Бельгии он был ранен шрапнелью и свой восемнадцатый день рождения встретил в больнице.
Известно, что подразделение, в ряды которого вернулся Бауэр, когда вылечился, участвовало в битве на Сомме в 1916 году, где около полумиллиона англичан пали как осенние листья, а жар от артиллерийского огня становился настолько сильным, что стволы деревьев превращались в уголь. Полк Бауэра был «одним из лучших немецких подразделений, блестяще сражался, не раз переходил в наступление и упорно держал оборону», как писал офицер американской разведки. Это несмотря на то, что состав полка постоянно менялся: солдаты погибали вследствие пулеметного огня, артобстрелов, выбывали из-за снарядного шока или траншейной стопы, а кому-то не повезло, если огонек самокрутки относительно тихим вечером замечал британский снайпер. Затем, в Мессинской операции, длившейся неделю в июне 1917 года, британские саперы поспособствовали прорыву немецкой обороны серией гигантских взрывов, и Бауэр попал в плен[3].
Дальнейшие упоминания о Пауэле Бауэре весьма отрывочны.
Известно, что его отправили в Англию как военнопленного, однако непонятно, в каком лагере или лагерях он содержался и как долго там находился. Эти записи, по всей видимости, исчезли. Но из последующих мемуаров, написанных как Бауэром, так и теми, кто хорошо знал его, очевидно, что за проведенное в плену время он поездил по Англии. Также известно, что увиденное глубоко впечатлило Пауля и вызвало зависть, которая осталась у него на долгие годы.
Мы также знаем, что, когда Бауэра наконец освободили, возвращение на родину стало особенно горьким. «В ноябре 1919 года в здании вокзала на Рейне, охраняемом французскими солдатами, – писал он позднее, – мне приказали снять форму, которую я носил пять лет, и переодеться в невероятно поношенное гражданское платье, выданное правительством. В таком виде, неся все свои пожитки в вещмешке на спине, я отправился домой».
Дома он, однако, пробыл недолго. Обнаружив, что родной город занят иностранными войсками, Бауэр перебрался в Мюнхен. Ментально в свои двадцать три года он уже был стариком. «Мы сражались за родину, за свой народ, многие мои друзья погибли, – скажет он позже. – А теперь оказалось, что любовь к Отечеству, героизм и самопожертвование презираются и принижаются». «Мы стали чужаками, изгоями в своей же стране», – подытожил он.
Спустя чуть более года после переезда Бауэра в Мюнхен, весной 1921-го, гидрологи на станции Богенхаузен обратили внимание на то, что уровень воды в реке Изар, несущей прозрачные воды через центр города, стал значительно выше предыдущих отметок. Всю зиму Альпах шли обильные снегопады, а как потеплело, начался рекордный паводок. Еще кое-какие перемены стали происходить и в целом в Баварии, однако специалиста тут не требовалось – все было видно невооруженным глазом.
Первыми перемены почувствовали евреи. В начале 1921 года на стенах синагоги на Херцог-Рудольф-штрассе неизвестные нарисовали черные свастики, а членов местного еврейского клуба избила группа радикалов правого толка. Альберту Эйнштейну – «физику-еврею», как называли его антисемитские газеты, – запретили выступать в Мюнхенском университете. Не евреи тоже подвергались нападкам. Студенты срывали лекции известного социолога Макса Вебера, потому что презирали его либеральную политику. А вскоре в Мюнхене появились плакаты, приглашающие прийти и послушать выступления зажигательного оратора, возглавившего новую Национал-социалистическую партию, или нацистов, как их вскоре стали называть. Приглашения соотечественников на встречи дополнялись краткими приписками: «Евреи не допускаются».
Дальше стало хуже. В октябре 1920 года девушка по имени Мари Сандмайер пропала без вести после того, как сообщила властям о существовании тайника с оружием в доме бывшего работодателя. Позже безжизненное тело девушки нашли повешенным на дереве в окрестностях Мюнхена, рядом была табличка с надписью: «Ты – паршивая дрянь. Ты предала Родину». Чуть позже один из местных официантов пригрозил раскрыть наличие другого нелегального склада оружия, однако сделать это не успел, потому что «совершил вояж на дно реки с привязанными к ногам камнями и одиннадцатью дырками в голове», как позднее писали репортеры.
Так на улицах Мюнхена стали сгущаться сумерки.
Пауль Бауэр тем временем не стоял на месте. Он вступил в нерегулярные формирования – одну из военизированных групп, которая вела уличные бои с местными коммунистами и, как утверждали, даже руководила обстрелом левого рабочего района. И хотя вскоре Бауэр стал восхищаться Адольфом Гитлером, он, по всей видимости, воздерживался от активного участия в быстро меняющейся политической жизни Мюнхена. Хотя бы потому, что просто был слишком занят.
Решив добиться успеха в жизни, Бауэр поступил в Мюнхенский университет и занялся изучением права. В то время как в городе с его шумными пивными и кафе бушевали политические страсти, Бауэр не отступал от намеченной цели, штудируя толстые тома по законодательству и практике его применения. Но его гнев не утихал, особенно в отношении «ноябрьских преступников» – берлинских политиков, которые, по его мнению, продали Германию в конце войны. Бауэр разрывался между юриспруденцией и чувством пустоты и горечи. Он нуждался в чем-то, что могло дать освобождение, надежду и твердую почву под ногами. И со временем он нашел то, что искал.
«Моим прибежищем стали горы», – писал он впоследствии.
Баварские Альпы к югу от Мюнхена – всего в двух с половиной часах езды на поезде от центра города – сверкали белизной зимой и дарили прохладу и красоту летом. «Я начал ходить в горы один, – вспоминал Бауэр. – Сам выбирал тропы и маршруты». Он брал с собой лишь самое необходимое: плащ-палатку, одеяло и армейскую карту местности. Эффект был поразительным.
Среди высоких, продуваемых всеми ветрами хребтов и вершин Бауэр нашел мир без компромиссов, обмана и жульничества.
Здесь, в неприступных известняковых скалах, была земля ярких надежд и суровых истин, где можно проверить свое мужество и характер, – то, что нужно для бывшего солдата.
«Я благодарил свою счастливую звезду и радовался здоровью и силе», – отмечал он. Со временем, однако, Бауэр начал искать более сложные маршруты – покрытые льдом скалы, где неверный шаг мог привести к серьезным травмам, крутые ледяные гребни, опасные места, где лазание без страховки было равносильно самоубийству. «Постепенно, – писал он позже, – я снова стал искать общества людей». В действительности у него просто не осталось выбора. Но, как оказалось, это было самое подходящее время.
За несколько лет до Первой мировой и сразу после нее новое поколение немецких и австрийских альпинистов внезапно стало демонстрировать удивительные результаты. Молодые восходители не боялись пробовать новые идеи и осваивать новые техники, в целом эти люди привнесли в альпинизм импульс, которого не наблюдалось последние полвека. В Восточных Альпах Австрии и Германии сформировалось современное скалолазание. В Мюнхене, ставшем его духовной столицей, произошла настоящая альпинистская революция. Доказательства появлялись повсюду.
Их можно было найти в горных приютах в Тироле, где вечерами по выходным и в летние отпуска тысячи начинающих альпинистов расстилали свои спальные мешки. Их можно было услышать в звяканье снаряжения и хрусте ботинок по выпавшему за ночь снегу. Их можно было увидеть в кинотеатрах Берлина и Франкфурта, где новый вид кино – «горные фильмы» – поражал зрителей пейзажами и новыми действующими лицами, включая привлекательную двадцатичетырехлетнюю бывшую танцовщицу Лени Рифеншталь. Быстрый рост числа членов клубов альпинизма и пешего туризма говорил сам за себя. В отличие от Альпийского клуба Великобритании, в котором всегда состояло около пары сотен человек, Немецкий и Австрийский альпийский союзы вскоре уже насчитывали более 200 тысяч членов. «В каждом крупном городе Германии есть отделение Альпийского союза, – писал один пораженный английский путешественник. – То есть для немцев горы и все, что с ними связано, такая же неотъемлемая часть жизни, как работа».
Да и сами люди впечатляли. Наряду с энтузиазмом новое поколение немецкоязычных альпинистов демонстрировало беспрецедентную открытость новым идеям. В 1910 году австрийский горный гид вместе с кузнецом из Мюнстера создали первый цельный скальный крюк. Примерно в то же время альпинист из Мюнхена представил первые альпинистские карабины. После войны появились и другие новшества, в том числе укороченные ледорубы для лазания по почти вертикальным ледовым и снежным склонам.
От стремительности перемен захватывало дух. Немцы и австрийцы начали ходить на горы по маршрутам, которые долгое время считались невозможными. Они прошли Восточную стену Кампаниле Бассо, Южную стену Шюсселькаршпитце, Западную стену Предигтштуль и Северную стену Зеекарлшпитце. Затем, в конце лета 1925 года, северо-западная стена Чиветты в Доломитовых Альпах, десятилетиями не дававшая покоя альпинистам, была пройдена командой из двух человек под руководством двадцатипятилетнего мюнхенского слесаря. Немецкоговорящие восходители, словно артисты вертикального балета, вышли на совершенно новый уровень лазания.
За эти достижения пришлось заплатить холодным потом, сорванными ногтями, искалеченными руками, сломанными ребрами и травмированными коленями. Однако немецкоязычные альпинисты стали лучшими. Они боролись за превосходство и заслужили его. Один итальянский восходитель и писатель назвал немецкий стиль альпинистской акробатикой. Британцы высказывались куда категоричнее. Члены Альпийского клуба в Лондоне с презрением относились к крючьям и другим видам снаряжения и высмеивали новый стиль как неспортивный. Один британский альпинист назвал процесс такого скалолазания «виси и забивай». Другие были более лаконичны, отмечая, что «это просто не крикет».
Бауэр считал иначе. Для него альпинизм никогда не был просто достижением вершины или подъемом по особо сложному маршруту. Он рассматривал восхождения как способ вернуть честь Германии – честь, которая была потеряна не в окопах, а в результате Версальского договора. «Из-за войны и ее горьких последствий в Германии появилось необычайно решительное, но нетребовательное поколение, – писал Бауэр. – Получая опыт на труднейших восхождениях, мы выведывали у природы ее сокровенные тайны и учились работать в горах в любых условиях, будь то ветер, буря, снегопад или ночь». Вскоре Бауэр понял, что настало время выйти за пределы Альп. «Мы чувствовали обязанность выбраться за границы родной земли, все наше существо призывало нас включиться в борьбу», – писал Бауэр в 1926 году.
Кавказские горы, протянувшиеся по полосе земли, отделяющей Черное море от Каспийского, называют геологическим и географическим чудом. К северу от них лежала часть великой русской житницы – более полутора тысяч километров колхозных земель, простиравшихся до самой Москвы. На юге располагались полуавтономные регионы – земля абрикосов, айвы и гранатов. Сами горы были труднодоступными, грозными, лавиноопасными и потрясающе красивыми. В их низовьях, поросших сосной, дубом, буком и грецким орехом, орудовали банды разбойников. Но Кавказ – самый высокий горный хребет Европы. И это, по мнению Пауля Бауэра, делало его неотразимым.
«Два года ушло на отправление запросов, заполнение формуляров и так далее, прежде чем русские дали разрешение», – вспоминал Бауэр. 4 июля 1928 года ему сообщили, что визы готовы и их можно забрать в советском посольстве в Берлине. По прибытии в СССР альпинисты почти неделю провели в Москве, заполняя очередные формы, получая дополнительные разрешения и предписания. Немцы даже выучили слово, которым русские называли все эти документы. Полученные «бумашки» требовалось показывать чиновникам на Кавказе. Затем, после трех дней в поезде, альпинисты прибыли в Нальчик, к подножию Кавказского хребта. Предъявив все необходимые «бумашки» и выпив не одну рюмку водки с местным начальством, немцы наконец отправились верхом в сторону Безенгийской долины, где заканчивались ледники и начинались горы.
Все труды и хлопоты окупились. Несмотря на посредственную погоду и местных пастухов, которые проявляли очень большой интерес к имуществу немцев, в частности к фотокамерам Leica, экспедиция увенчалась успехом. Отличное руководство Бауэра и тщательное планирование принесли плоды, и альпинисты хорошо поработали. И хотя Бауэр оказался странно осторожен и впоследствии весьма скупо рассказывал о том, на какие вершины удалось взойти, и он, и его команда приобрели необходимый опыт восхождений в другой стране, в других горах, на чужой территории[4].
Но было и кое-что неприятное. Куда бы ни поднимались немцы на Кавказе, первыми там уже побывали англичане. Однажды восходители даже наткнулись на старую британскую стоянку, которую узнали по грудам проржавевших банок с английскими этикетками. А на Дыхтау, второй по высоте вершине Кавказа, Бауэр постоянно сверялся с отчетом о первом восхождении, совершенном в 1888 году Альбертом Маммери. Возможно, альпинисты Бауэра и открыли для себя новые горизонты, но их по-прежнему преследовали призраки британцев.
На пути домой поезд проходил мимо бесконечных деревень, дремлющих в августовской жаре, и участники экспедиции обсуждали, сколько восхождений можно сделать в следующий приезд на Кавказ. Однако Бауэр уже нацелился совсем на другие горы.
«Я точно знал, – писал он вскоре после возвращения в Германию, – что в 1929 году мы должны отправиться в Гималаи».
Но он не просто думал о больших горах. «Исходя из опыта войны – а я сражался против англичан в пехоте с октября 1914 по июнь 1917 года, а затем находился в английском плену до ноября 1919-го, – есть основания полагать, что они всегда совершают одни и те же ошибки», – писал Бауэр. Он хотел не просто попасть в Гималаи, но победить англичан в их игре и на их поле. «В конце концов, я неплохо знаю английский характер», – подытожил он. Таким образом, можно сказать, Бауэр отложил винтовку и взял в руку ледоруб.
Канченджанга была соблазнительницей.
Не так давно ее считали высочайшей горой мира. На самом деле она третья по высоте и всего на 262 метра ниже Эвереста. Это огромный горный массив, в котором выделяются пять вершин. Название переводится с тибетского языка как «Пять сокровищ великих снегов», с горы стекает более десятка ледников. Гора расположена на границе Непала и княжества Сикким – маленького, но политически весьма чувствительного района Британской Индии, отделяющего Непал от Бутана, а Тибет от Восточной Индии. Казалось, Канченджанга предлагала большое количество потенциальных маршрутов на вершину. А с веранды Клуба плантаторов в Дарджилинге, где каждый вечер собирались отставные офицеры британской армии, чиновники и владельцы чайных плантаций, чтобы выпить, посплетничать и отдохнуть, можно было в хорошую погоду смотреть на гору и мысленно прокладывать путь по склонам и гребням на вершину. Это, за исключением Нанга-Парбат, который существенно ниже, наиболее доступный восьмитысячник для наблюдателя.
И в желающих попытать удачу не было недостатка. Швейцарцы пробовали взойти на Канченджангу, французы, итальянцы и британские джентльмены-исследователи тоже пытались. Даже Алистер Кроули, которого называли «самым порочным человеком в мире», отправился к горе, но Канченджанга отразила все попытки. Непальцы верили, что живущие в горах боги не пускают людей к вершине. Теперь настала очередь Бауэра.
В те времена восхождение на высочайшие горы представляло собой непрекращающееся челночное движение вверх-вниз по склонам. Если обстоятельства складывались благоприятно, альпинисты поднимались все выше и выше. Ключом к успеху была цепочка лагерей, начиная с базового, заканчивая штурмовым, откуда восходители предпринимали рывок к вершине. Лагеря представляли собой одну-две, реже три палатки, в которых имелись спальники, горелки, топливо и продукты. Это было не только место для ночлега, но и склад припасов, и укрытие от непредсказуемой и зачастую опасной погоды, и в некоторых случаях даже лазарет. Словом, лагеря представляли собой обязательные ступени на пути к вершине.
На восхождение в таких экспедициях отправлялись самые сильные и опытные альпинисты. Они старались найти наиболее быстрый и безопасный путь наверх, рубили ступени во льду и снегу и по возможности избегали опасных мест. Лагеря ставились на таком расстоянии друг от друга, которое восходитель или носильщик с грузом могли преодолеть менее чем за день. Человеческий конвейер на склоне горы работал непрерывно: ведущие альпинисты шли вверх, носильщики и остальные участники команды поднимали припасы и снаряжение на гору и спускались за новыми грузами.
Но по мере набора высоты кислорода начинало не хватать, поэтому продвижение к вершине шло медленнее. На большой высоте альпинистам приходилось делать по три и более вдоха на каждый шаг, а любые простые действия, например снять обувь или залезть в спальник, казались непосильными. Возникали головные боли, тошнота, начинались желудочные расстройства, снижался аппетит, ухудшался сон, усиливались проблемы с дыханием. И чем выше шли люди, тем короче было расстояние между лагерями, ведь на подъем уходило гораздо больше времени и сил.
16 сентября 1931 года. На мгновение она показалась.
Облака беззвучно расступились, открыв вершину Канченджанги. Все, ради чего альпинисты рисковали и погибали, находилось прямо перед ними. Шестеро немцев и австрийцев и трое шерпов молча смотрели вверх, сквозь танцующие в воздухе снежинки, сверкавшие в быстро меняющемся из-за набегавших облаков утреннем свете. Через несколько дней им предстояло совершить то, что не удавалось еще ни одному человеку, – подняться на вершину восьмитысячника. Стоя у палаток лагеря X на фоне расстилающихся внизу коричнево-голубых холмов Тибета, альпинисты были почти в конце своего пути к славе. «Мы оказались ближе к небу, чем к земле», – писал позднее один из восходителей.
К середине сентября альпинисты Бауэра преодолели почти все препятствия, которые Канченджанга поставила перед ними. Первым была погода. Согласно данным Метеорологического департамента правительства Индии, лето 1931 года в Сиккиме выдалось самым жарким более чем за столетие. Посевы погибли, колодцы и ручьи пересохли, в одном только Дарджилинге более тысячи человек умерли от тифа и других болезней, вызванных жарой. А у вершины Канченджанги альпинисты к своему удивлению оказались вынуждены бороться не только со снегом, но и с дождем, и восходить при почти постоянной лавинной опасности.
Вскоре возникли новые проблемы. У одного участника началась малярия, у другого обострились проблемы с щитовидной железой, третьего свалил приступ радикулита. Росла напряженность и в отношениях с шерпами: Бауэр был уверен, что кто-то из носильщиков ворует продукты.
9 августа произошла трагедия. Молодой венский альпинист Герман Шаллер поднимался с шерпой Пасангом в связке, и кто-то из них сорвался и сдернул со склона напарника. Пролетев более полукилометра, альпинисты погибли. Тела их удалось найти и захоронить, над могилой сложили большой чортен из камней. «Мы сделали надгробие, какого нет ни у одного принца на земле, такое могут воздвигнуть только товарищи для тех, кто пал в битве», – писал Бауэр.
Отдав последний долг товарищам, альпинисты решили все же продолжить экспедицию. Через несколько дней перспективы стали более радужными. Чем выше поднималась люди, тем лучше становилась снежная обстановка. Боевой дух рос, погода тоже улучшилась. Используя альпийский опыт, восходители попробовали не ставить палатки, а рыть снежные пещеры. Мужчины даже ухитрялись украшать их арочными входами и сводами, будто в готических соборах. Вечером 29 августа Бауэр лег спать, чувствуя себя очень уставшим, однако настроен он был оптимистично: «Мы с трудом забрались в спальники и засыпали с уверенностью, что основные препятствия на пути к вершине преодолены».
Но две недели спустя, когда через расступившиеся облака удалось разглядеть вершину, от былой уверенности не осталось и следа. Альпинисты и носильщики сильно вымотались. Чтобы увеличить шансы на успех и ускорить восхождение, Бауэр разделил их на две команды. Первой предписывалось установить лагерь XI, выдолбив во льду пещеру, в то время как вторая – меньшая – группа продолжила подъем в поисках подходящих мест для двенадцатого и тринадцатого лагерей. Планировалось, что затем припасы и снаряжение удастся переправить в эти верхние лагеря и выйти на штурм вершины. «Она так близка… Мы полагали, что достигнем ее», – писал один из альпинистов 17 сентября.
Бауэр первым повернул назад. 16 сентября, когда он отправился наверх из лагеря X, темп его восхождения оказался настолько медленным, что другой альпинист, Петер Ауфшнайтер, убедил начальника экспедиции развернуться. «Было очевидно, – писал позже Бауэр, – что мое сердце не выдерживает нагрузки». У носильщика Кетара началась снежная слепота. Ханс Хартманн, возможно, наиболее сильный из участников, тоже сдался от усталости и гипоксии. Ауфшнайтер страдал от сильного кашля. Из всей команды лишь трое альпинистов были в силах продолжать борьбу. И, несмотря на сильнейшую усталость, 18 сентября они пошли выше, чтобы установить лагерь XII. Восходители предполагали, что осталось преодолеть последнее препятствие – скальную стену, отделявшую их от вершинного плато.
Однако стена стала кошмаром. Сильно разрушенные скалы и, как следствие, камнепады, а также трещины, лед и лавинная опасность сделали препятствие непреодолимым. Дальнейший подъем означал игру в русскую рулетку. «Мы долго сидели, глядя на стену… Жуткое зрелище, – писал позже один из восходителей. – Все наши старания оказались напрасны, пришлось повернуть назад». Это был тяжелый удар для Бауэра. Канченджанга победила[5].
В шестом лагере альпинистов дожидались письма из дома – первая почта за несколько месяцев. Сюда же смогли поднять тяжелый деревянный ящик, присланный английским Гималайским клубом. В нем находилась бронзовая памятная табличка с именем Германа Шаллера, которую установили на его могиле. Затем участники экспедиции при ясной осенней погоде отправились сначала в Дарджилинг, затем в Калькутту и домой.
Тем временем в Альпийском клубе в Лондоне крепко задумались. Несмотря на то, что команда Бауэра не взошла на Канченджангу, не оставалось сомнений в том, что новое поколение немецких альпинистов очень талантливо, и они это весьма наглядно продемонстрировали. И хотя на тот момент британским властям Индии удалось не допустить иностранцев к гималайским восьмитысячникам, стало очевидно, что так будет не всегда. Время британской гегемонии в больших горах заканчивалось.
Сложившаяся ситуация дала новый стимул Комитету Эвереста – детищу Альпийского клуба и Королевского географического общества, который занимался организацией восхождений на высочайшую гору мира. Комитет направил властям Тибета письмо, испрашивая разрешение на новую экспедицию. Удача пока была на стороне англичан. Тибетская армия имела несколько стычек с китайскими военачальниками и нуждалась в винтовках «Ли Энфилд», пулеметах с водяным охлаждением и другом современном оружии, которое Лондон и предоставил. Взамен в числе прочего тибетцы разрешили провести новую экспедицию. Ее наметили на 1933 год. И на этот раз англичане постарались ничего не упустить.