Репортер Times Джеймс Моррис получил сенсацию всей жизни. Он был в Западном цирке утром 30 мая 1953 года, когда вдалеке появились Хиллари, Тенцинг, Лоу, Уилфрид Нойс и Пасанг Пхутар спускавшиеся в четвертый лагерь. Моррис вместе с другими альпинистами и шерпами с тревогой наблюдал за маленькими фигурками. «Как они шли? – писал Моррис. – Радостно, как люди, достигшие вершины? Или едва волочили ноги из-за горечи поражения». Наконец альпинисты подошли достаточно близко, и Джордж Лоу более не мог сдерживаться. Он указал ледорубом на вершину Эвереста, а затем показал большой палец вверх. Эверест покорен! Лагерь взорвался криками, люди смеялись и плакали от радости. Шерпы приветствовали Тенцинга с благоговением. «Они подходили поздравить его, – писал Моррис. – Одни кланялись, сложив ладони, словно в молитве, другие пожимали ему руки, едва касаясь пальцами. Старый шерпа с черной косой степенно поклонился, коснувшись рук Тенцинга лбом».

Затем все набились в палатку-столовую, задавали вопросы, веселились, болтали, праздновали. «Двое смертных, сидевших перед нами на экспедиционных ящиках, еще недавно стояли на вершине, на самой высокой точке Земли! – пишет Моррис. – И никто, кроме нас, не знал об этом! День был ослепительно ярким: снег такой белый, небо такое синее. В воздухе чувствовалось волнение. Новость стала чудом, а мы ждали его так сильно, что ощущение этого момента напряжения, должно быть, все еще ощущается в Западном цирке».

Моррис строчил как сумасшедший в своем видавшем виды блокноте. Возникла огромная проблема. Требовалось как можно быстрее сообщить потрясающее известие в лондонский офис Times. И Моррис должен был поспешить, чтобы другие средства массовой информации ничего не узнали. Это была нелегкая задача.

Альпинисты подписали эксклюзивный контракт с Times, но другие СМИ отправили своих корреспондентов в Непал в надежде, что они тоже смогут что-то узнать. Так, Ральфа Иззарда из Daily Mail кто-то из участников экспедиции видел в Тьянгбоче, а внештатный корреспондент Reuters Питер Джексон слонялся по базовому лагерю. Мало того, в базовом лагере имелся радиопередатчик, которым мог воспользоваться любой желающий. Чем дольше Моррис ждал, тем больше была вероятность, что Times обойдут конкуренты.

Он не терял времени даром. В тот же день они с Майклом Уэстмакоттом, бывшим президентом Клуба альпинизма Оксфордского университета и экспертом экспедиции по палаткам, вышли из четвертого лагеря в базовый. Предстоял тяжелый переход: надо было пройти не только Западный цирк, но и ледопад. Но, как вспоминал Моррис, «в тот день в Западном цирке, видимо, летали ангелы». Вечером оба англичанина благополучно добрались до базы. На следующее утро Моррис встретился с одним из своих курьеров, которому надлежало отнести запечатанное в конверт послание в Намче-Базар. Там курьер должен был передать депешу индийскому полицейскому по фамилии Тивари, который распоряжался беспроводным передатчиком. Из Намче послание требовалось сообщить британскому консулу в Катманду Кристоферу Саммерхейсу. Саммерхейс затем по своему каналу связи передал бы информацию Министерству иностранных дел в Лондон, а уже оттуда его перенаправили бы в редакцию Times.

Это был отличный план. Но один аспект особенно беспокоил Морриса. Что, если конкуренты узнают содержание сообщения, например, по пути в Намче-Базар? Ведь курьера легко можно подкупить, предложив хорошие деньги, чтобы просто взглянуть на текст. Очевидно, что сообщение не стоило передавать открытым текстом. Но если потенциальный конкурент увидит абракадабру – код, он сразу догадается, что на Эвересте произошла что-то важное. Моррис понял, что нужен код, который внешне не похож на код. И он его придумал. Выглядело это следующим образом. Фраза «Снежные условия плохие» означала, что вершина достигнута. «Южное седло недостижимо» означало «Джордж Бэнд». И далее:

«Стена Лхоцзе» – «Том Бурдиллон».

«Лагерь на гребне недостижим» – «Чарльз Эванс».

«Отступление в Западный цирк» – «Альфред Грегори».

«Передовой базовый лагерь оставлен» – «Эдмунд Хиллари».

«Лагерь V оставлен» – «Джон Хант».

«Лагерь VI оставлен» – «Джордж Лоу».

«Лагерь VII оставлен» – «Уилфрид Нойс».

«Ожидается улучшение погоды» – «Тенцинг».

«Ждем дальнейших новостей» – «Майкл Уорд».

«Штурм отложен» – «Майкл Уэстмакотт».

«Погода ухудшается» – «Чарльз Уайли».

«Ожидается поставка кислорода» – «Шерпа».

Все остальные слова в сообщении значили то, что значили. Моррис достал заранее принесенную в базовый лагерь пишущую машинку и напечатал следующее: «Снежные условия плохие, передовой базовый лагерь оставлен, ожидается улучшение погоды». Сообщение означало, что вершина достигнута Эдмундом Хиллари и Тенцингом. Моррис запечатал листок в конверт и передал курьеру. Затем молодой журналист некоторое время писал заметку и, рано пообедав, отправился в долгий путь в Катманду. Но недалеко от монастыря Тьянгбоче Моррис наткнулся на Джексона из Reuters. Репортеры обменялись несколькими фразами.

– Ты уходишь? – спросил Джексон.

– Я так долго там просидел, что хочется отдохнуть.

– Хм. Все хорошо?

– Да.

– Точно все в порядке?

– Более или менее.

Все это походило на своего рода словесный танец, который исполняют журналисты, когда не хотят делиться информацией с конкурентами. Моррис попрощался и поспешил дальше вниз, надеясь, что его новость уже на пути в Лондон.

План сработал.

В понедельник, 1 июня, Тивари отправил сообщение по радио в индийское посольство в Катманду. Но вместо того, чтобы набрать депешу дословно, они с радистом передали следующее: «Состояние снега плохое, поэтому экспедиция ушла из передового базового лагеря 29 мая и ожидает улучшения погоды». К счастью, смысл не исказился. Затем вице-консул индийской дипломатической миссии по фамилии Джоши переслал сообщение в британское посольство, дальше посол Саммерхейс перенаправил его в МИД в Лондон. Поздно вечером в Букингемском дворце накануне коронации Елизавете II сообщили о триумфе на Эвересте. Также в известность был поставлен премьер-министр Уинстон Черчилль. Все ночь наборщики Times трудились над утренним выпуском.

* * *

Вторник, 2 июня, выдался в Лондоне серым и дождливым. Порывы ветра развевали прически прохожих и гнали рябь по темным водам Темзы. Но мало кто обращал на это внимание. Метро и двухэтажные автобусы с самого утра были полны счастливыми и взволнованными гражданами, которые с нетерпением ждали возможности увидеть своего нового, но уже любимого монарха. У немногих счастливчиков имелись пропуска на саму коронацию в Вестминстерском аббатстве, остальные стремились занять удобное место по пути следования процессии. В течение почти двух часов королева, восседая в позолоченной карете, запряженной восемью серыми скакунами, в сопровождении военного эскорта проезжала по Лондону. Столица не видела подобного великолепного шествия уже много лет.

Планировалось, что шествие начнется только в середине дня, но толпы людей выстроились вдоль маршрута с раннего утра: семьи с детьми, старики, ветераны войны, президенты банков и домработницы. На улицах шла оживленная торговля – сувениры, булочки, горячий чай пользовались большим спросом. Несмотря на моросящий дождь и долгие часы ожидания, настроение у собравшихся было отличное.

Затем около восьми утра из громкоговорителей раздалось объявление о том, что тремя днями ранее британские альпинисты покорили вершину Эвереста. Толпа на мокрых лондонских улицах ликовала. Это был незабываемый момент. Новость распространялась по городу со скоростью лесного пожара. Дикторы Би-Би-Си зачитывали ее по радио и телевидению, а редакторы Daily Mail, Express, Daily Telegraph и News Chronicle спешили, переверстывая утренние выпуски.

* * *

Тем временем на другом конце света должна была вот-вот начаться еще одна коронация. И хотя здесь не имелось ни отпечатанных программок, ни кортежа, ни украшенных драгоценностями корон, ни позолоченных скипетров, эта интронизация была вполне реальной. Когда новость о том, что человек, имя которого вскоре станет известно всему миру, – Тенцинг Норгей – поднялся на вершину высочайшей горы, по Индии и Непалу прокатилась волна ликования. Уже на пути к Катманду Тенцинга встречали толпы жителей, осыпавшие его цветами, монетами и горстями риса. В непальской столице были транспаранты и речи, медали и приемы. По ту сторону границы, в Индии, на улицах Дарджилинга и Калькутты, стар и млад скоро будут петь песню, выпущенную на 78-оборотной пластинке под названием «Hamro Tenzing Sherpa Le» – «Наш Тенцинг Шерпа».

В конце концов слава дала Тенцингу почет, деньги и собственный дом. Но прибавилось много проблем, включая вопрос о его гражданстве. На Тенцинга оказывалось огромное давление: кем он себя считает – индийцем или непальцем? Но Тенцинг отмахнулся от этих вопросов. «Какая разница? – сказал он американскому репортеру. – Мы все просто люди – не важно, Хиллари, я, индиец, непалец…» Можно сказать, что в эпоху национализма появился новый герой.

Кеннет Мейсон услышал новости об Эвересте на крытой трибуне, установленной на Парламентской площади, в ожидании начала шествия королевы. «Это было ранним утром, – вспоминал он, – когда мы пробирались к своим местам под моросящим дождем». Из тысяч людей, выстроившихся в тот день вдоль городских тротуаров, мало кто воспринял эту новость с такой радостью, как шестидесятипятилетний профессор Оксфорда. Мейсон впервые попал в Индию в 1909 году, занимался составлением карт и триангуляцией гор Кашмира, стал альпинистом и в 1926 году возглавил первую в истории научную экспедицию в долину Шаксгам, недалеко от К2. Три года спустя он основал и стал главным редактором Himalayan Journal, который редактировал вплоть до 1940 года. Мейсон знал каждого выдающегося гималайского альпиниста 1930-х, а также многих шерпов из Дарджилинга.

Но он также прекрасно понимал, что Хиллари и Тенцинг, как и вся экспедиция в целом, поднялись на вершину Эвереста не сами. Они пошли по стопам Джорджа Мэллори и Сэнди Ирвина, Эрика Шиптона и Билла Тилмана, Анг Церинга и Анг Таркея, Чарли Хьюстона и «четверки Минья-Конки», Пауля Бауэра и пионеров скалолазания Восточных Альп. Альпинисты всегда поднимаются дальше на плечах предшественников, включая тех, кто остался навсегда на продуваемых всеми ветрами хребтах или погребен в ледяных глубинах трещин. «Так триумфально завершились усилия, начатые разведкой Эвереста в 1921 году, более тридцати лет назад», – писал Мейсон.

Ближе к вечеру, когда празднества в Лондоне завершились, толпы зевак стали расходиться – кто в метро, кто на автобусы, кто на вокзалы, кто добирался домой пешком. Дождь перестал, зато поднялся ветер. Он гнал по опустевшим паркам и обезлюдевшим тротуарам обертки от сэндвичей и мусор. Эти бумажки кружились и летали, словно снежинки на склоне горы, которая была далеко-далеко от Лондона.

* * *

В том же 1953 году состоялись еще две экспедиции в Гималаи. Обе они были призраками из прошлого. В середине апреля группа немецких и австрийских альпинистов на Центральном железнодорожном вокзале Мюнхена села в поезд, идущий на юг, – это был первый этап путешествия к Нанга-Парбат. И сам вокзал, восстановленный после войны, и все остальное в городе было одновременно и старым, и новым. Американские солдаты теперь встречались на улицах Мюнхена значительно реже, а граждане, родившиеся в Баварии и пережившие Третий рейх, отныне жили в Федеративной Республике Германии со столицей в Бонне.

В Генуе альпинисты сели на пароход Victoria – не на старую посудину, которая перевозила восходителей в 1934 году к месту трагедии, а на красивый новый океанский лайнер, гордость компании Lloyd Triestino Line. По прибытии в Карачи участников ждал долгий переезд по жаре до Равалпинди. Но затем правительство Пакистана предложило отправиться им город Гилгит на самолете. В конце мая экспедиция установила базовый лагерь, но не у подножия Диамирского склона, который исследовали Генрих Харрер и Петер Ауфшнайтер в 1939 году, а снова у старого и печально известного Ракиотского склона горы.

Экспедиция была хорошо организована: у альпинистов имелись рации, теплые ботинки на резиновой подошве и современные высотомеры, радиостанция в базовом лагере получала ежедневный прогноз погоды от Радио Равалпинди и транслировала музыку. Ханс Эртль, работавший оператором фильма Лени Рифеншталь «Олимпия» – кинематографической оды летним Олимпийским играм 1936 года в Берлине – взял с собой камеру Arriflex и целый сундук объективов. Командой альпинистов руководил 51-летний Петер Ашенбреннер, который вместе с Эрвином Шнайдером почти два десятилетия считался виновным в том, что бросил трех шерпов на Нанга-Парбат во время катастрофы 1934 года.

Но человеком, все же добившимся успеха на немецкой Горе судьбы, стал двадцатидевятилетний австриец, уроженец Инсбрука с копной жестких каштановых волос и отсутствующим взглядом. Звали его Герман Буль. Альпинизм был смыслом его жизни. Начиная с четырнадцати лет Буль совершил много знаковых восхождений в Альпах, включая Северную стену Эйгера. Но именно на Нанга-Парбат он навсегда вписал свое имя в историю.

3 июля 1953 года начальник экспедиции приказал Булю спускаться в базовый лагерь, так как погода портилась. Но у того было свое видение восхождения. Он проигнорировал указание и отправился к вершине из пятого лагеря в одиночку.

Приняв стимулятор, который во время войны использовался в ВВС люфтваффе и позднее был признан опасным, Буль смог продержаться на горе более сорока часов. Он не только успешно преодолел 1200 метров до вершины, но и пережил холодную ночевку на высоте восьми километров. Как и другие восходители в Гималаях, Буль ощутил таинственное присутствие другого альпиниста. «В эти часы крайнего напряжения у меня возникло необычайное чувство, что иду не один, – писал он. – Рядом был напарник, который заботился обо мне, присматривал за мной, страховал». Когда Буль спустился в пятый лагерь, он был настолько истощен, что не мог говорить. Но Нанга-Парбат наконец пала. Свершение Буля, как заметил один писатель пару лет спустя, – «выдающееся достижение одиночки в долгой, но еще не законченной истории альпинизма».

К сожалению, Буль недолго пожинал плоды своего достижения. Как позже отмечал легендарный итальянский альпинист Райнхольд Месснер, «такому сгустку энергии, каким являлся Буль, не была уготована долгая жизнь». Герман Буль разбился насмерть в Каракоруме менее чем через три года.

* * *

Американцы тоже не забыли про свою гору. Год за годом они пытались получить новое разрешение на К2. В последние дни существования Британской Индии время оказалось неподходящее – политическая ситуация в Кашмире стала слишком сложной. Затем последовали независимость Индии и Пакистана и страшная резня на этой почве, Индо-пакистанская война 1947 года и раздел Кашмира по Линии контроля.

Но Чарли Хьюстон продолжал бороться, несмотря ни на что: писал письма, заводил знакомства в Госдепартаменте США. Отчасти это, конечно, было личным: он хотел завершить начатое на К2, прекрасно понимая, что давнее международное соперничество в Гималаях не закончилось. «Японцы определенно что-то замышляют этим летом, но не знаю, что и где, – писал Хьюстон своему другу в конце февраля 1952 года. – Британцы объявили об экспедиции на Чо-Ойю в качестве тренировочного восхождения перед экспедицией на Эверест 1953 года». Великая гималайская гонка продолжалась.

Настойчивость Хьюстона наконец дала результат. В мае 1952 года он получил зеленый свет на возвращение на К2 следующим летом. Как и две предыдущие, третья американская экспедиция в Каракорум планировала штурмовать вершину К2 по ребру Абруцци. Но были и некоторые изменения. Шерпам не дали разрешение на въезд в Пакистан, и пришлось менять планы. Для доставки припасов в третий лагерь предполагалось использовать местных неопытных носильщиков из племени хунза, а дальше альпинистам пришлось заносить грузы наверх самостоятельно. Выше шестикилометровой отметки эмерсоновская философия пригодилась снова. То же касалось и снаряжения. Производители в США перестали играть вторую скрипку и начали выпускать высококачественное альпинистское снаряжение, не уступающее европейскому.

Были и другие изменения. Изначально Хьюстон планировал набрать в состав бывших членов альпклубов Гарварда и Дартмута – элиты Восточного побережья, которая, как и сам Хьюстон, доминировала в американских довоенных экспедициях в Гималаи. Однако, когда Хьюстон и Боб Бейтс начали смотреть кандидатуры шести участников, состав экспедиции несколько «озападнился». Ди Моленар и Пит Шёнинг были из Сиэтла, а Боб Крейг – из Колорадо. Теперь сердце американского высотного альпинизма было не в альпинистских клубах Лиги плюща, а переместилось на Тихоокеанский Северо-Запад. И, в отличие от предыдущих экспедиций, подвиги которых освещались в газетах, фильмы, снятые альпинистами на К2, транслировались по телевидению.

Сократилось и время подхода к горе. Продовольствие и снаряжение экспедиции по-прежнему доставлялись из Нью-Йорка в Карачи морем, но появился воздушный транспорт. 2 июня 1953 года альпинисты вылетели из Равалпинди в Скарду – перелет стал настоящим чудом для Бейтса и Хьюстона, двух ветеранов экспедиции на К2 1938 года. «Пятнадцать лет назад, – писал Бейтс, – мы ехали целый день, чтобы попасть из Равалпинди в Сринагар, а затем прошли почти четыреста километров в основном по пересеченной местности, чтобы попасть в Скарду. Теперь же мы преодолели это расстояние за полтора часа!»

Экспедиция стартовала успешно. Хьюстон всеми силами старался избежать повтора трагедии 1939 года, унесшей жизни Дадли Вульфа и трех шерпов. Он настоял, чтобы каждый лагерь был хорошо снабжен продовольствием, топливом и снаряжением, на что потребовалось время. Тем не менее ко 2 августа все восемь альпинистов находились в восьмом лагере, запасов у них было как минимум на десять суток. «Мы все находились в хорошей форме и нормально акклиматизировались, – писал транспортный офицер Тони Стритер. – Снаряжение было отличным, а боевой дух высоким. Мы находились примерно в девятистах метрах от вершины, и все, что требовалось, – хорошая погода».

Однако ночью на гору обрушился шторм. «Его трудно описать. Ветер дул так сильно, что палатки бились и хлопали со звуком, похожим на выстрелы, в какой-то момент у всех у нас возникло ощущение, будто гора пытается нас убить. Снег валил непрерывно», – вспоминал Хьюстон. На сильном ветру не получалось разжечь горелки, огонь сразу гас. Утром Боб Бейтс услышал крик Хьюстона: «Наша палатка пропала!» Ветер разорвал ее в клочья.

Но это не обескуражило восходителей. Хьюстон приложил все силы, чтобы подобрать людей, отличающихся легкостью в общении, и теперь их способность адаптироваться стала очевидной. В тот день они даже провели собрание и согласовали план восхождения на вершину. «Решили, что в первый день хорошей погоды все понесем грузы в девятый лагерь, который планировали установить на высоте около 8200 метров, – писал Стритер. – Два наиболее сильных альпиниста пойдут дальше и разведают маршрут. Затем они останутся в лагере IX и попытаются достичь вершины на следующий день». Также состоялось тайное голосование, и в первую двойку определили Джорджа Белла и Арта Гилки. Но шторм не стихал.

А потом случилась катастрофа.

«6 августа Арт стал жаловаться на боль в правой ноге, – писал Хьюстон. – Когда я его осмотрел, то обнаружил несомненные признаки тромбофлебита». У Гилки образовался тромб в ноге, и когда он попытался встать, потерял сознание. Двое суток спустя тромб оторвался и застрял в легком. Гилки теперь был в отчаянном положении. Никто больше не думал о вершине. Несмотря на опасную погоду, альпинисты решили попытаться спасти товарища и спустить его с горы. «Другого выхода не существовало, если мы хотели дать Арту хоть какой-то шанс, – добавил Хьюстон. – К 8 августа его состояние ухудшилось, я чувствовал, что он не выживет, но мы должны были попытаться».

Завернув Гилки в спальный мешок и палатку, альпинисты отправились вниз. Но далеко уйти не удалось. «Мы не оценили глубину свежего снега, – вспоминал Бейтс. – Всего в сотне метров от лагеря пришлось остановиться: все покрывал свежий снег, и лавинная опасность была очень велика. Наш маршрут стал ловушкой». Потребовались все силы, чтобы поднять Гилки обратно в восьмой лагерь. Пит Шёнинг и Боб Крейг отправились разведать другой путь вниз, но подошли облака, и видимость резко упала. Вечером пакистанский офицер связи Улла Атта из базового лагеря сообщил по рации неутешительные новости: синоптики прогнозировали новый шторм. Оставалось ждать улучшения погоды.

Но вскоре стало понятно, что переждать непогоду не получится. 10 августа состояние Гилки стало критическим, и спуск теперь был вопросом жизни и смерти. «Мы снова завернули его в спальный мешок и палатку и вышли в бушующий шторм. Это была отчаянная попытка, но выбора не оставалось», – писал Стритер. К этому времени остальные альпинисты тоже стали сдавать из-за обезвоживания и холода. Некоторые жаловались на потерю чувствительности в руках и ногах. Несколько часов ушло, чтобы сбросить сто двадцать метров высоты. «Никаких шансов добраться до шестого лагеря, как планировалось изначально», – писал Стритер. Пришлось провести ночь под открытым небом на ближайшем скальном выступе.

А затем произошел срыв. Альпинисты спускались по крутому скальному рельефу, внезапно один из них поскользнулся и поехал вниз, сдернув напарника. Почти все восходители шли в двойках, но получилось так, что упавшая двойка зацепила вторую, потому что перепутались веревки. И вот пятеро человек – Хьюстон, Бейтс, Белл, Стритер и Моленар – заскользили по снегу к краю пропасти и неминуемой гибели. «Я понимал, что ничто не сможет нас остановить. Это был конец», – вспоминал Бейтс. Но каким-то образом Питу Шёнингу, который единственный остался на ногах, удалось не только остановить падение всех пятерых, но и удержать Арта Гилки. Двадцатишестилетний инженер-химик из Сиэтла сотворил чудо, которое вошло в историю альпинизма.

Но теперь ситуация стала отчаянной. Хьюстон в падении ударился головой и потерял сознание, Моленар сильно поранился, а Белл лишился перчаток. «Нельзя было терять времени, требовалось срочно найти укрытие», – писал Бейтс. Застраховав Гилки на склоне с помощью двух ледорубов, остальные направились к складу в седьмом лагере и стали устанавливать палатки. Буря уже набирала силу. Но когда альпинисты вернулись за Гилки, они не нашли его. «Трудно забыть увиденное. Склон был пуст. Лавина, которую мы не услышали из-за рева бури, снесла его», – писал Бейтс. Позже Хьюстон пришел к выводу, что, возможно, безнадежно больной альпинист из последних сил сам отвязал страховку и улетел в пропасть. И таким образом спас своих товарищей.

Четыре дня спустя измотанные люди спустились в базовый лагерь. Они соорудили пирамиду из камней на отроге скалы на леднике в память о погибшем товарище. Рядом положили ледоруб Арта Гилки, алюминиевый ящик с горными цветами и текстом его любимого стихотворения. Джордж Белл настолько сильно поморозил руки и ноги, что друзья и носильщики несли его на импровизированных носилках все 240 километров от К2 до Скарду. «Вскоре наверняка на К2 поднимутся. Возможно, нам следовало попробовать раньше, возможно, кислород так же необходим на К2, как на Эвересте. Но я думаю, что нет. Скоро мы получим ответы на эти вопросы», – написал Тони Стритер несколько месяцев спустя. Он был прав. Итальянская команда взошла на вершину К2 уже через год. Американцы проиграли Великую гималайскую гонку.

Как ни странно, это не имело значения. Их экспедиция стала образцом тщательного планирования, командной работы и недюжинной смелости. «Мы пришли на гору каждый сам по себе, но ушли с нее как братья», – скажет позже Хьюстон. Один из величайших альпинистов современности Райнхольд Месснер, взошедший в том числе и на К2, возможно, лучше всех понял достижение команды на духовном уровне. «Я испытываю огромное уважение к итальянцам, поднявшимся на К2 в 1954 году, но еще больше уважаю американцев, несмотря на их неудачу, – писал Месснер. – Они были сплоченными. Они были сильны. И это самое достойное поражение, какое только можно себе представить. Они подарили другим альпинистам вдохновение».