Не было никаких сомнений в том, кто возглавит экспедицию. Эрик Шиптон – не просто самый известный альпинист Великобритании, он провел на Эвересте больше времени, чем кто-либо. В 1933 году Шиптон был вынужден повернуть менее чем в пятистах метрах от вершины. Он возглавлял экспедицию 1936 года и являлся участником восхождения в 1938-м. А разведывательная экспедиция 1951 года под его руководством открыла маршрут через ледопад Кхумбу и Западный цирк, ведущий к Южному седлу. Ни один другой британский альпинист эпохи – ни Фрэнк Смайт, безвременно умерший в 1949 году в Индии вследствие осложнений малярии, ни давний партнер Шиптона по связке Билл Тилман, которому стукнуло пятьдесят пять, – не могли сравниться с ним по числу альпинистских достижений.
Вскоре составили план экспедиции 1953 года. 28 июля 1952 года Шиптон встретился с членами того, что теперь называлось Объединенным гималайским комитетом, чтобы «рассмотреть планы организации восхождения на Эверест следующей весной», а также обсудить свой недавний визит в Непал. В конце встречи, писал Шиптон, «председатель сообщил, что они единогласно решили поручить мне возглавить экспедицию».
Несмотря на это, встреча поставила больше вопросов, чем дала ответов. Хотя у Шиптона, безусловно, имелись сторонники в комитете, были и те, кто все сильнее сомневались, действительно ли этот сорокапятилетний альпинист подходит на роль руководителя. «Мне казалось очевидным, что Шиптон не был полностью предан этой работе, – писал позже один из членов комитета. – Когда встреча закончилась, я заметил полковнику Ландесу, что для восхождения на Эверест нужен фанатик, а Шиптон таковым не являлся».
Другие, несомненно, помнили отрывок из книги Шиптона 1943 года «На той горе» (Upon That Mountain): «Есть люди – даже среди тех, кто пытался достичь вершины Эвереста, – которые втайне надеются, что эта гора никогда не будет покорена; должен признаться, что лелею такую надежду и я». Кое-кто был недоволен тем, как Шиптон повел себя во время тренировочной экспедиции в Непале в том же году. Планировалось, что он возглавит восхождение на Чо-Ойю – шестую по высоте гору мира, чтобы и обучить, и отобрать группу молодых альпинистов для попытки восхождения на Эверест. Но едва Шиптон понял, что для восхождения придется пересечь границу и идти на гору из контролируемого красным Китаем Тибета, он восхождение отменил[42].
Интриги не прекращались. И когда английское лето сменилось английской осенью, в Объединенном гималайском комитете разыгралась драма шекспировского масштаба. Шиптон, совершенно не подозревавший о том, что он позже назвал «закулисной дипломатией», был неприятно поражен, когда на заседании комитета 11 сентября 1952 года ему сообщили, что полковник Джон Хант назначен соруководителем экспедиции. Когда Шиптон усомнился в целесообразности двойного руководства, его попросили покинуть зал. «А когда я вернулся, то узнал, что Ханта назначили на мое место», – писал он позже.
Решение многие приняли в штыки. Том Бурдиллон, известный английский альпинист, вместе со своим отцом разработавший для экспедиции новый тип кислородного оборудования, был настолько разгневан, что подал заявление об отказе об участии. Позднее Шиптону удалось убедить его отозвать заявление. Хиллари тоже был потрясен. «Я очень подавлен всей той историей, – писал он, – Эверест без Шиптона будет уже не тот». Но все это уже не имело значения.
Три месяца спустя на восьмой странице выпуска Times появилась короткая заметка, что Эрик Шиптон занял должность смотрителя в школе Outward Bound Mountain School в Камберленде.
Джон Хант родился в Индии. Он стал кадровым британским офицером, служил в Бенгалии, во Вторую мировую воевал в Италии, был главным инструктором в Школе британских коммандос и входил в состав штаба планирования Главного командования союзных сил под управлением генерала Монтгомери. Хант был опытным альпинистом, состоял членом Альпийского клуба, он привык получать задачи и выполнять их. Он был справедлив и рассудителен. Что любопытно для британского офицера своего поколения, Хант сочувствовал идее независимости Индии.
Команду подобрали впечатляющую и большую – в память о дошиптоновской эпохе. В общей сложности в нее вошли одиннадцать британских альпинистов, включая трех восходящих звезд послевоенного поколения – Тома Бурдиллона, Чарльза Эванса и Уилфрида Нойса, и двух новозеландцев – Эдмунда Хиллари и его напарника по связке Джорджа Лоу. Все участники – от врача Майкла Уорда до оператора Тома Стобарта – имели альпинистский опыт. Также к горе с ними отправился специальный корреспондент Times (газета помогала финансировать экспедицию), остроумный двадцатишестилетний журналист и бывший разведчик Джеймс Моррис.
Как и в экспедиции со швейцарцами, Тенцинга наняли сирдаром и сделали полноценным участником. В Дарджилинге Тенцинг нанял двадцать шерпов, включая двух своих племянников. Около четырехсот носильщиков и пять гуркхов в чине унтер-офицеров должны были доставить почти пять тонн грузов в базовый лагерь. Но когда в начале марта 1953 года Тенцинг и шерпы встретились с костяком экспедиции в британском посольстве в Катманду, почти сразу возникли проблемы. Всем членам команды предоставили комнаты в посольстве, где имелись роскошные ковры, старинная мебель, а также бильярдная, а шерпам отвели для ночлега бывшую конюшню, а ныне гараж на территории посольства. «Нам это совсем не понравилось, – писал Тенцинг, – поэтому я передал жалобы моих друзей англичанам». В конце концов он решил прибегнуть к дипломатии. «Это всего на одну ночь, – сказал он шерпам. – Давайте устроимся поудобнее, насколько возможно». На следующее утро шерпы не удержались от небольшой демонстрации своих чувств, помочившись на ограду посольства.
Однако это было только начало. По пути к Намче-Базару шерпы стали жаловаться, что им выдали не тот паек, что ели британцы. Более того, они не получили экспедиционное снаряжение. «Почему? – спрашивали они. – В других экспедициях нам выдавали вещи сразу». Однако, когда одежду, спальники и снаряжение наконец раздали, выяснилось, что в нарушение давней традиции «большая часть вещей шерпам не принадлежит, их следовало вернуть по окончании экспедиции». Это стало последней каплей. «Нам это очень не понравилось, – вспоминал Тенцинг. – Одежда и снаряжение считались частью оплаты, и никто не собирался продолжать путь, пока справедливость не будет восстановлена». Экспедиция оказалась на грани провала.
Разумеется, проблема лежала гораздо глубже. И, пожалуй, никто не понимал этого лучше Тенцинга. «Швейцарцы и французы относились ко мне как к товарищу, как к равному, британцы так не могут», – утверждал он. Британское правление в Индии закончилась, вскоре должна была исчезнуть и империя, но имперский образ мышления никуда не делся. В конце концов удалось достичь компромисса, хотя двое самых ярых критиков – Пасанг Пхутар и Анг Дава – отказались участвовать в экспедиции и отправились домой. Тенцинг, разрываясь между своей идентичностью и должностью сирдара, вздохнул с облегчением: «Я всегда ненавидел мелкие препирательства и обиды, когда человек начинает большое приключение. Когда люди отправляются в горы, они должны забыть о мелочах. На большое дело надлежит идти с большим сердцем».
9 апреля первая группа альпинистов и шерпов выступила из монастыря Тьянгбоче в направлении Эвереста в сопровождении тридцати девяти носильщиков. Половина кули были женщины. Каждый носильщик взял 27 килограммов груза. Когда группа отправилась в путь, длинные нити молитвенных флажков, трепетавших на ветру, внезапно повисли, над головами идущих пролетел ворон и пошел легкий снег.
Экспедиция преодолела ледопад Кхумбу за шесть дней. Поиск маршрута через постоянно движущуюся снежно-ледовую массу, рубка ступеней, провешивание веревок и использование лестниц и специально принесенных из долины бревен для преодоления трещин можно назвать серьезным достижением. Хант проявил себя как хороший руководитель, дав команде шесть дней, на тренировочные восхождения на близлежащие горы, прежде чем идти дальше Тьянгбоче. Это не только помогло акклиматизироваться, но и дало альпинистам и шерпам возможность сработаться и ознакомиться с новым кислородным оборудованием, которое планировалось использовать. Экспедицию снабдили двумя типами оборудования – системой замкнутого цикла, когда человек дышал чистым кислородом, и системой открытого цикла, при которой кислород смешивается с воздухом.
В Западный цирк восходители попали 17 апреля, и следующие две недели эта местность стала центром деятельности экспедиции. Альпинисты и шерпы начали подъем к Южному седлу, разбив по пути несколько лагерей и занося в них припасы и снаряжение. Цирк был гораздо менее опасен, чем ледопад с его жуткими стонами, скрипами и грохотом, но многие находили эту долину по-своему жуткой. «Тут было что-то нечеловеческое, – писал Майкл Уорд. – Дно и склоны этого необычного геологического образования ослепительно белые». По его словам, попасть в цирк «было все равно что оказаться в котловане электрического огня». Кроме того, цирк со всех сторон закрыт высочайшими стенами, здесь часто было очень тихо.
Проведенные здесь дни принесли плоды: начали формироваться вероятные штурмовые двойки. И Хиллари, и Тенцинг искали партнера для восхождения и все больше впечатлялись друг другом. «С какого-то момента я все время шел в паре с Хиллари, – вспоминал Тенцинг. – Мы не должны были выполнять самую тяжелую работу и изматывать себя, требовалось поддерживать наилучшую физическую форму». Вскоре они отлично сработались.
«Полагаю, мы выглядели забавно: высоченный Хиллари, а я более чем на сорок сантиметров ниже, – писал Тенцинг. – Важно то, что, пока мы лазали вместе и привыкали друг к другу, мы стали сильной и уверенной двойкой». Однажды Хиллари решил перепрыгнуть через трещину на ледопаде, не рассчитал расстояние и улетел бы вниз, если бы не Тенцинг, который сумел остановить падение и вытащить напарника. Тенцинг обратил инцидент в шутку, но на Хиллари случившееся произвело глубокое впечатление. Позже, в лагере, Хиллари сказал другим альпинистам: «Без Тенцинга мне бы сегодня пришел конец». Оба они чувствовали себя несколько чужими в почти полностью британской команде и, можно сказать, нашли друг друга.
По уже сложившейся традиции альпинисты много читали. Врач команды Майкл Уорд в свободное от работы время «прочитал Джейн Остин и сестер Бронте», а Уилфрид Нойс разобрался с «Николасом Никльби» и «Братьями Карамазовыми». Не отставал и Джеймс Моррис. «Я купил красивый фонарь чехословацкого производства, – писал он, – при свете которого намеревался читать „Оксфордский сборник греческих стихов“ как самый настоящий ученый-альпинист».
Уорд тем не менее не забывал о работе. У него была возможность изучить физическое состояние альпинистов. Хиллари и Лоу произвели большое впечатление. Они были, как он позже писал, «оба в исключительно хорошей форме и мчались вперед как борзые». Уилфрид Нойс и Альфред Грегори тоже шли хорошо. Но больше всего врача поразил Тенцинг. «Никто из европейцев не выглядел таким же подтянутым и подготовленным, как Тенцинг», – писал Уорд. Поговаривали, что у него, должно быть, имеется «третье легкое», которое позволяет подниматься на высоту столь легко, но обращали на себя внимание естественная грация и легкость движений сирдара. «Казалось, будто у него отличные рессоры», – писал Уорд. Пока некоторые альпинисты на высоте страдали от головных болей, бессонницы, проблем с желудком и других недугов, Тенцинг, чем выше поднимался, тем, казалось, здоровее становился. «Чем выше я шел, тем лучше себя чувствовал, – утверждает он. – А секрет, как удавалось сохранять тепло и здоровье, простой: я всегда был чем-то занят».
Следующей задачей после прохождения Западного цирка стал подъем на Южное седло – продуваемый ветрами перевал между Эверестом и Лхоцзе, четвертой по высоте горой Земли. Изнурительная работа на крутом склоне с перепадом высоты более чем в девятьсот метров – непростое дело и на уровне моря. На высоте более семи километров это оказалось крайне сложным. Хант поручил обработать маршрут до седла Джорджу Лоу и Анг Ньиме. Условия были чудовищными. День за днем, невзирая на непогоду и ветер, двое мужчин пробивали ледяной покров Лхоцзе, вырубая ледорубами зацепки и опоры для ног («куски льда летели, словно алмазы») и провешивая перила. Работали без искусственного кислорода, и вскоре высота дала о себе знать. 15 мая Уилфриду Нойсу пришлось сменить Анг Ньиму. Лоу тоже еле ноги волочил. Последним мощным рывком Нойс завершил прохождение стены.
Неделю спустя на Южном седле установили седьмой лагерь. «Пустынное голое бесчеловечное место», – писал Уорд. Сильный ветер здесь почти никогда не стихал. Уорд описал рельеф седла как «неровный, но отполированный лед с вмерзшими в него камнями». Седловина была огромной и могла вместить целый палаточный городок, но тем не менее это было не место для жизни. «Холодно и ветрено, и лагерь выглядел ужасно одиноким среди обломков камней и льда, – вспоминал Тенцинг. – Мы разбили его на том же месте, где годом ранее стояли швейцарцы. Вокруг валялись брошенные рюкзаки, кислородные баллоны и каркасы палаток, выглядевшие словно призраки». Южное седло, будто виде́ние из готического романа под тусклым белым солнцем в мертвенно-сером небе, казалось, «несло в себе первобытный дух еле сдерживаемой ярости, желавший, чтобы его не беспокоили», писал Уорд. Но для альпинистов и шерпов (некоторых из них Тенцингу пришлось убеждать подняться в седьмой лагерь), седло имело одно весьма положительное свойство. Над ним во всей своей страшной и дикой красе возвышалась скалистая пирамида Эвереста. Снизу просматривался путь к Южной вершине. Альпинисты надеялись, что именно здесь проходит путь к победе.
Джон Хант планировал, что экспедиция предпримет две попытки штурма вершины. Первая двойка – Том Бурдиллон и Чарльз Эванс, Хиллари и Тенцинг будут вторыми. Около семи часов утра во вторник, 26 мая, первая двойка отправилась наверх. Группа поддержки в составе Джона Ханта и Да Намгьяла вышла следом, каждый из них нес груз весом двадцать килограммов. Бурдиллон и Эванс к тому времени должны были подняться достаточно высоко, но из-за проблем с замкнутой кислородной системой Эванса пришлось задержаться. «Кран подачи кислорода был сломан в закрытом положении», – вспоминал Эванс. Как только дефект устранили, оба альпиниста стали быстро подниматься и вскоре обогнали Ханта с Да Намгьялом.
Чуть позже девяти утра Хант с напарником прошли мимо места, где годом ранее Тенцинг и Ламбер провели последнюю, тревожную и самую высокую ночь на Эвересте. «От палатки ничего не осталось, кроме голых дуг с небольшими фрагментами желтой ткани на них», – писал Хант. Подъем с учетом большого веса давался тяжело. Еще примерно через сорок пять минут Да Намгьял понял, что больше не может, Хант тоже шел из последних сил. Они нашли небольшое углубление на склоне и спрятали туда палатку, еду и кислородные баллоны штурмовых двоек. Затем англичанин и шерпа отправились вниз, на Южное седло, без кислорода. Это был подвиг.
Тем временем Бурдиллон и Эванс продолжали восхождение. Предполагалось, что они дойдут до Южной вершины, а затем, если получится, отправятся дальше, на главную вершину. Это была невероятно амбициозная цель – подняться и спуститься за день более чем на девятьсот метров на экстремальной высоте. Но план Ханта также давал первую возможность стать на вершине Эвереста англичанам – Бурдиллон родился в Лондоне, валлиец Эванс был уроженцем Ливерпуля.
Дела у них пока шли хорошо. «Несмотря на груз – каждый нес на себе более двадцати двух килограммов, мы хорошо продвигались», – писал Эванс. Они начали подниматься по юго-восточному гребню, осторожно ступая по рыхлой породе, покрытой слоем мягкого снега. Около одиннадцати утра двойка поднялась на 670 метров. Найдя небольшую ложбинку, которая немного защищала от ветра, они решили сменить баллоны. Сильно мучила жажда, но когда Эванс достал термос с лимонным напитком, то обнаружил, что стеклянная оболочка разбилась, а осколки смешались с замерзшей жидкостью. «На мгновение мы задумались, не удастся ли высосать подслащенный лед из осколков стекла – яркая характеристика нашего состояния, – вспоминал Эванс. – Но в конце концов мы просто бросили термос вниз».
Десять минут спустя Эванс внезапно стал задыхаться. Осмотр кислородного аппарата ничего не дал. Возможно, решил Бурдиллон, повредился баллон с натровой известью и углекислый газ стал попадать в систему. Надеясь на лучшее, они двинулись дальше. Шаг за шагом, вдох за вдохом. Сначала поднимались по длинному склону, покрытому глубоким снегом, затем вышли на каменистый рельеф. Потом снова по снегу. Поднявшись еще где-то на тридцать метров, альпинисты оказались на Южной вершине Эвереста. Ни один человек еще не поднимался так высоко[43].
Главная вершина была очень близко. «У наших ног гребень плавно спускался, препятствий тут не имелось, а затем поднимался чередой ступеней к огромному карнизу, скрывавшему вершину, – писал Эванс. – Я полагал, что потребуется часа три, чтобы добраться до нее». Но время поставило точку в их истории. «Было 13:15. Кислорода хватило бы всего на два с половиной часа. А еще предстояло вернуться на Южное седло». Если бы Бурдиллон и Эванс пошли дальше, они, возможно, достигли бы вершины, но вряд ли бы вернулись. Четверть часа спустя, сделав несколько фотографий, альпинисты начали понуро спускаться к Южному седлу.
Вечером на седле, придя в себя, первая двойка рассказала Хиллари и Тенцингу все, что могла, о маршруте к Южной вершине, о проблемных участках и о том, как по ним пройти. «Они делали все возможное, чтобы помочь нам, – вспоминал Тенцинг. – И я подумал, что вот так и бывает на горе. Так она делает людей великими». Решили, что вторая двойка отправится утром 27 мая. Но ночью началась буря, к утру ветер дул так сильно, что штурм пришлось отложить. К полудню сила ветра пошла на убыль, и Бурдиллон, Эванс и Хант отправились с седла вниз, шестеро мужчин – Джордж Лоу, Альфред Грегори, Анг Ньима, Пемба, Эд Хиллари и Тенцинг Норгей – остались. Они съежились в палатках и старались не думать много о завтрашнем дне. Наконец к вечеру ветер начал стихать.
Хиллари не смог нормально поспать. Было так холодно, что вокруг клапана его надувного матраса постоянно образовывался лед. В конце концов затычка выскочила, матрас сдулся, и новозеландец моментально проснулся от холода, потому что теперь между ним и ледяной поверхностью была только тонкая ткань палатки и материал матраса. Ему так надоело надувать матрас и снова пытаться заснуть, что в какой-то момент он догадался засунуть в отверстие клапана карандаш. Это сработало. У Тенцинга таких проблем не возникло…
Шерпы считают, что сны о животных – хорошее предзнаменование. В ту ночь Тенцингу приснилась белая лошадь и яки, резвящиеся на пастбище.
28 мая 1953 года, 4:00 утра.
«Я проснулся с ощущением, что что-то не так», – вспоминал Хиллари. Это ветер. Он больше не дул.
Вскоре, однако, налетел новый порыв с шумом, словно от поезда, но по мере того, как светало, сила ветра продолжала идти на убыль, он больше не представлял серьезной проблемы. Вскоре зашипели примусы, растапливая снег для кофе, чая, какао и горячего лимонного напитка. Выяснилось, что Пемба заболел. Остальные пытались стряхнуть с себя сонливость и начали долгий, мучительный процесс: требовалось хоть что-то съесть и подготовиться к предстоящему дню.
Чуть позже девяти утра Джордж Лоу, Альфред Грегори и Анг Ньима вышли из палаток. Каждый нес около восемнадцати килограммов груза, в основном баллоны с кислородом. Лоу лидировал и рубил ступени, в основном работая ледорубом, но некоторые выемки удавалось выбить ботинком. Все трое шли на кислороде. Примерно через час следом за ними отправились Тенцинг с Хиллари. Они тоже использовали искусственный кислород – аппараты открытого цикла. Постепенно штурмовая двойка стала сокращать расстояние до первой группы и вскоре миновала трещину, а также остатки палатки Тенцинга и Ламбера с прошлого года. «Одно из самых печальных зрелищ, которые довелось видеть», – писал Хиллари. Они преодолели отметку в 8700 метров, кислородные аппараты работали исправно. «Было очень приятно осознавать, что мы в хорошей форме и отлично себя чувствуем», – писал он.
Следовало найти груз, который Джон Хант и Да Намгьял оставили двумя днями раньше. Внимательно осматривая гребень по мере подъема, альпинисты наконец обнаружили склад на крутом участке, покрытом небольшим слоем рыхлого снега. «Мы наткнулись на внушительную кучу из кислородных баллонов, палатки, еды и топлива – все это было необходимо для штурмового лагеря», – вспоминал Хиллари. Увиденное впечатляло. «Добавить все это к нашему грузу означало, что придется нести ношу гораздо тяжелее, чем считалось возможным на такой высоте, даже несмотря на кислород, – отмечал он. – Мы даже не знали, сможем ли тащить все это». Тем не менее они и разделили груз. Хиллари, который взял себе самый тяжелый предмет – шестикилограммовую палатку, – теперь нес более двадцати семи килограммов. У остальных рюкзаки весили более двадцати двух. Никто никогда не поднимал столь тяжелый груз на такой высоте. И все же они пошли.
Вскоре подниматься стало невыносимо тяжело. Шаг за шагом альпинисты шли вверх по хребту. Спины ныли, икроножные мышцы горели. Требовалось пройти как можно выше, установить штурмовой новый лагерь достаточно высоко, чтобы у Хиллари и Тенцингу имелся реальный шанс взойти на вершину на следующий день. Но с каждой минутой силы таяли. Теперь, когда альпинисты останавливались, они падали, опираясь грудью на согнутые ноги, пульс тяжелой болью отдавался в висках, перед глазами шли круги. Пока не удавалось найти хоть сколько-нибудь подходящее место для палатки. Выступ, который Джордж Лоу заметил снизу, обманул ожидания. И они пошли дальше.
Еще пять минут подъема.
Отдых.
Затем еще пять.
Тенцинг помнил, что, кажется, где-то слева было место, достаточно большое для палатки. Но нет. Снова вверх. Шаг за шагом.
Пять минут.
Отдых.
Еще пять.
Наконец около половины третьего дня Лоу издал приглушенный крик и указал вверх ледорубом. «Примерно в пятнадцати метрах выше виднелся многообещающий уступ, – вспоминал Хиллари. – Это, конечно, был далеко не плоский, но достаточно обширный и неплохо защищенный участок склона».
Люди сняли рюкзаки и почти сразу Лоу, Грегори и Анг Ньима начали спуск, надеясь вернуться на Южное седло до того, как закончится кислород и наступит ночь. Тенцинг и Хиллари принялись молча работать – откалывать ледорубами твердый лед и камни. Но на высоте восьми с половиной километров все происходило будто в замедленной съемке. Два с половиной часа спустя удалось сделать относительно ровную площадку для двух человек. Еще через час, когда солнце стало клониться к западу, двойка альпинистов так же медленно поставила палатку и затащила внутрь все необходимое.
«Далеко внизу виднелся Западный цирк, ночной мрак уже заполнял его, – писал Хиллари. – На Южном седле я едва различал группу крошечных палаток». Он попытался сделать несколько снимков, но вскоре сдался. Стенки их палатки внезапно ожили, окрасившись изнутри мерцающим теплым светом: Тенцинг разжег горелку.
Они остались одни.
«Как ни странно, – вспоминал Хиллари, – для такой высоты мы были очень голодны. Из рюкзаков извлекли все наши деликатесы: сардины с галетами, финики – и стали готовить кружку за кружкой горячий лимонный напиток с сахаром. В качестве особого блюда я достал банку абрикосов. Когда Тенцинг открыл ее консервным ножом и перевернул, вместо фруктов и сока выпала глыба сплошного льда. Мы положили ее в кастрюльку и после некоторого времени на горелке абрикосы стали вполне съедобными, мы съели все, не спеша и наслаждаясь вкусом».
Хиллари беспокоился, хватит ли кислорода на следующий день, поэтому перевел подачу на «ночной режим» – они дышали кислородом с девяти до одиннадцати вечера, а затем с часу до трех ночи. Пробуждение в одиннадцать было не из приятных: альпинисты замерзли, поэтому Тенцинг принялся снова разжигать горелку и топить снег. В час ночи, снова начав вдыхать живительный газ, они заснули.
«Боги милостивы к нам, – подумал Тенцинг. – Джомолунгма благосклонна к нам».
Ветер снаружи стих. Единственным звуком в наступившей тишине было их дыхание.
29 мая 1953 года.
Штурмовой лагерь, Эверест, 8500 метров.
В четыре утра Хиллари откинул полог палатки, и они с Тенцингом выглянули наружу. Утро выдалось холодным – минус 27 градусов, – но ясным. «Утренний свет уже окрашивал небо, на фоне которого отчетливо вырисовывались ледяные вершины, простирающиеся вдоль всего горизонта», – вспоминал Хиллари. Тенцинг толкнул его локтем и указал вниз, на темное пятнышко гораздо ниже и дальше ледопада. «Тьянгбоче», – сказал он. Монахи уже начали читать утренние молитвы, и восходители надеялись, что помолятся и за них.
Однако стоило заняться земными делами – растопить снег для чая, приготовить еду. Хиллари накануне вечером, сняв ботинки, забыл положить их в спальник. За ночь обувь замерзла, ее пришлось размораживать над горелкой, из-за чего в палатке вскоре резко запахло паленой кожей и жженой резиной. Около шести утра альпинисты закончили одеваться, использовав все свои вещи. На Хиллари были «майка, шерстяная рубашка, свитер из шетландской шерсти, шерстяное нижнее белье, толстые пуховые брюки и куртка, а поверх этого – прочные ветрозащитные брюки и куртка с капюшоном». Тенцинг к такому же наряду добавил шерстяные носки, связанные женой, свитер, подаренный ему миссис Хендерсон из Гималайского клуба, и красный шерстяной шарф Раймона Ламбера. Также они надели по три пары перчаток: шелковые, шерстяные, ветрозащитные. Затем выбрались из палатки, связались двенадцатиметровой веревкой и начали штурм.
Первым шел Тенцинг, уверенно продвигаясь по не очень глубокому снегу, солнце теперь освещало его правое плечо. Когда гребень начал сужаться, вперед выступил Хиллари. К счастью, было почти безветренно. Сильный ветер представлял бы опасность, потому что и в сторону Западного цирка, и в сторону стены Кангшунг были огромной высоты обрывы. Держась чуть более крутого, более безопасного левого склона, где, как казалось Хиллари, снег будет хорошо держать, альпинисты уверенно двинулись вперед. «В следующий момент я едва не потерял равновесие, когда наст под ногой не выдержал и я провалился по колено, – вспоминал он. – Потребовалось некоторое время, чтобы отдышаться. Затем удалось вытащить ногу. Я почти выпрямился, когда наст под другой ногой также провалился, и теперь обе ноги погрузились в мягкий рыхлый снег. Хрупкая снежная корка – проклятие восходителя».
Но оставалось лишь стиснуть зубы и идти вверх. Вскоре у небольшого гребня впереди они увидели два кислородных баллона, наполовину зарытые в снег, оставленные Бурдиллоном и Эвансом, каждый баллон полон более чем на треть. Таким образом, можно было более не опасаться, что кислорода не хватит, и они пошли дальше с новыми силами. «Все время на восхождении и вниз каждый участник экспедиции помогал другим, – пишет Тенцинг. – И друг для друга мы не были лидером и ведомым. Мы были партнерами». Несмотря на снег, двойка добралась до Южной вершины к девяти утра. Они сели и сняли кислородные маски, вдыхая обжигающий и бедный кислородом воздух. «Погода все еще была удивительно хорошей, и мы не чувствовали сквозь толстые слои одежды ни ветер, ни холод», – пишет Хиллари. После короткого отдыха альпинисты заменили почти пустые кислородные баллоны на новые и отправились дальше.
По сути, между ними и вершиной оставалось лишь одно, но самое тяжелое препятствие. Огромная скальная стена высотой порядка пятнадцати метров представляла бы проблему и в Альпах, но здесь, на огромной высоте, она была почти непреодолимой. Подъем в лоб невозможен даже с крючьями и карабинами, которых у них не имелось. Хиллари прикинул, что, возможно, получится обойти слева, но это означало спуск почти на сорок пять метров по опасным скальным плитам, прежде чем получилось бы начать подъем, но и тогда не было гарантии, что стену удастся преодолеть.
Когда они приблизились к правому краю стены, Хиллари заметил нечто вроде большого карниза: «Между скалой и льдом образовалась длинная узкая вертикальная трещина – достаточно большая, чтобы поместился человек. Хотя здесь тоже таилась опасность, это все же возможность. Тенцинг мог как следует страховать, и мы наверняка уже не так далеко от вершины – стоило попробовать».
Втиснувшись в трещину лицом к скале, а кислородным баллоном ко льду, Хиллари стал медленно подниматься, используя любые зацепки, которые удавалось найти, и впиваясь кошками в снег. «Я продвигался вверх, извиваясь, цепляясь и используя все, что только можно, как зацеп и опору, – вспоминал он позже. – Потом я обнаружил более надежную опору в углублении во льду, выбрался на вершину стенки и оказался в безопасности. В этот момент веревка, которую выдавал Тенцинг, натянулась – ее едва хватило». Но Хиллари справился. Теперь он страховал, и Тенцинг стал подниматься.
Оставалось пройти совсем немного, но этот отрезок, казалось, будет длиться вечно. Вершина по-прежнему была вне поля зрения, скрываясь за каждым новым изгибом и уступом. Пришлось снова рубить ступени, но теперь альпинисты уже сильно устали и продвигались черепашьим шагом. «Выступ за выступом с невыносимым постоянством, – писал Хиллари. – Большая скала преградила путь, я с трудом поднялся по ней и стал было рубить ступени дальше. И тут вдруг понял, что все: гребень впереди круто обрывался огромным карнизом вниз, а сквозь облака я видел пастельные оттенки Тибетского нагорья».
Вот как описывает это Тенцинг: «Чуть не доходя вершины мы с Хиллари остановились и посмотрели вверх. Затем пошли дальше. Связывавшая нас веревка была длинной, но большую часть ее я держал в руках смотанной, так что между нами оставалась всего пара метров. Мы медленно шли. И вот вершина. Хиллари первым оказался на ней, следом поднялся я».
Они смогли. Пятница, 29 мая 1953 года, 11:30 утра.
«Сначала мы сделали то, что делают альпинисты на вершине, – вспоминал Тенцинг. – Пожали друг другу руки. Но для Эвереста этого было недостаточно. Я взмахнул руками, обнял Хиллари, и мы хлопали друг друга по спинам, пока, несмотря на кислород, почти не задохнулись. Потом стали смотреть вокруг. Одиннадцать тридцать, светило солнце, мне еще не доводилось видеть небо столь темно-синего цвета». Они сняли кислородные маски и разделили мятную конфету.
Затем Хиллари достал камеру и сфотографировал Тенцинга на вершине. На этом, пожалуй, самом известном снимке в истории альпинизма Тенцинг стоит, опираясь на согнутую в колене левую ногу, в правой руке у него ледоруб с привязанными флажками, яростно трепещущими на ветру. Это – сверху вниз – флаги ООН, Великобритании, Непала и Индии. «Я рад, что флаг ООН побывал на вершине. Мне нравится думать, что победа была не только наша и не только для наших стран, но для всех людей во всем мире», – говорит Тенцинг. Он выкопал ямку в снегу, и альпинисты сложили туда несколько вещей: немного еды, карандаш, подаренный Тенцингу дочерью, распятие и маленького черного тряпичного кота – талисмана экспедиции. Эти вещи Хант дал Хиллари перед штурмом. Затем альпинисты стали внимательно смотреть по сторонам в надежде найти хоть что-то, свидетельствующее о том, что Джордж Мэллори и Сэнди Ирвин побывали на вершине в 1924 году, но ничего не увидели.
Через несколько минут они надели маски и начали спуск. Ближе к вечеру Джордж Лоу, увидев спускающуюся двойку, отправился навстречу. Оба восходителя смертельно устали, а Хиллари уже шел без маски, так как у него кончился кислород. Увидев, что все в порядке, Лоу теперь умирал от желания узнать, есть ли вершина. Но Хиллари и Тенцинг молчали. Наконец Хиллари посмотрел на своего друга и улыбнулся. «Ну что, Джордж, мы сделали этого ублюдка», – сказал новозеландец[44].