Генрих Харрер не получил в Немецком гималайском фонде приема, на который рассчитывал. Пауль Бауэр и Петер Ауфшнайтер, разумеется, признали, что пять тысяч марок от местного правительства поступили на счет фонда – этот платеж позволял Харреру присоединиться к экспедиции на Нанга-Парбат, но их, похоже, не воодушевляло появление нового потенциального участника. Они также не разделяли энтузиазма Харрера относительно новых кошек с двенадцатью зубьями, которые должны были использовать альпинисты. На самом деле Бауэр и Ауфшнайтер в тот момент не были в восторге ни от чего.
После успеха на Северной стене Эйгера прошло полгода, и это было странное время для Харрера. Аудиенция у фюрера и триумфальное появление на Немецком спортивном фестивале в Бреслау, где альпинистов чествовали тысячи человек… но после этого наступила тишина. Лишь изредка Харрера звали на альпинистские мероприятия. Его пригласили сняться в фильме, посвященном горным лыжам, он женился на дочери известного австрийского полярного исследователя Лотте Вегенер, пойдя под венец в черной форме офицера СС. Но альпинистский мир не спешил ломиться в его двери. Поэтому, когда поступило приглашение на встречу с Бауэром и Ауфшнайтером в Мюнхене, Харрер, естественно, ожидал увидеть нечто более интересное, чем угрюмые лица.
Харрер многого не знал. Например, того, что в больших кабинетах за закрытыми дверями шла борьба за контроль над планируемой экспедицией на Нанга-Парбат. Часть немецких функционеров хотела, чтобы это мероприятие было полностью подконтрольно СС, вроде того, как это было сделано с так называемой научной экспедицией в Тибет. Бауэр, однако, всеми силами противился, доказывая, что только опытные альпинисты смогут успешно взойти на вершину. Пригласив Харрера, Бауэр и Ауфшнайтер прежде всего хотели составить собственное представление о том, что за человек этот австрийский вундеркинд. Во-вторых, они понимали, что наличие в составе экспедиции альпиниста, состоявшего в СС, могло помочь их делу. В конце концов, причем действительно в самом конце подковерных интриг, Харрер был принят.
Приглашение присоединиться к экспедиции пришло буквально за пару дней до отъезда. В последнюю минуту Харрер связался со съемочной группой и объявил, что не сможет сниматься в фильме, поцеловал жену на прощание, покидал снаряжение в рюкзак и сел на поезд из Граца в Мюнхен. На следующий день вместе с другими участниками он добрался до Антверпена, где ждало немецкое грузовое судно Lindenfels. 6 апреля 1939 года экспедиция отплыла в Индию. Так началось эпическое гималайское приключение Генриха Харрера.
Бомбей показался австрийцам настоящим сумасшедшим домом. Две недели спокойного плавания альпинисты перебирали снаряжение и изучали карты, подготовленные Ауфшнайтером, которые он хранил под замком в деревянном ящике в своей каюте. Морской вояж закончился у Врат Индии. Видавшие виды деревянные паромы зигзагами заходили и выходили из гавани, по улицам сновали толпы людей: обнаженные по пояс мужчины, мусульманки в чадрах, сикхи и солдаты, уличные торговцы и дети-попрошайки. Матери с младенцами на руках готовили на углях лепешки-чапати, по мостовым грохотали автобусы и такси, шелудивые псы сторожили у входов в едальни в надежде получить что-нибудь съестное, а воздух в городе представлял собой пьянящую смесь кофе, карри, человеческого пота, дизельного выхлопа и других запахов. Харрер никогда не видел, не слышал и не чувствовал ничего подобного. Но он понял, что сделать что-то быстро в Индии вряд ли получится.
Жившие в городе немцы заставили его изменить мнение. Банкиры, дипломаты, бизнесмены и их жены – небольшая, но активная немецкая община Бомбея – были заранее уведомлены о прибытии альпинистов и встретили их с распростертыми объятиями. Вместо долгих часов ожидания виз и получения различных разрешений альпинисты проводили дни, играя в теннис с симпатичными фройляйн и попивая холодное пиво. В глазах собратьев-немцев они уже были героями.
Документы оказались в порядке благодаря помощи Кеннета Мейсона, который сопроводил письма немцев в британские учреждения своими рекомендациями. 3 мая альпинисты отправились на поезде в Равалпинди. Путь занял четыре дня. Гостей обслуживали официанты в тюрбанах, а обедали они на белых льняных скатертях в вагоне-ресторане. Тем не менее поездка резко контрастировала с приятными днями в Бомбее. Стояла невыносимая жара, и руководитель экспедиции Петер Ауфшнайтер был раздражен. «Заправь рубашку, – рявкнул он однажды на Харрера. – Веди себя как сагиб, а не как индиец».
Ауфшнайтер вручил каждому альпинисту фотоаппарат и часы Rolex, напомнив, что все, включая сделанные ими фотографии, – собственность Немецкого гималайского фонда. Он также настойчиво требовал соблюдать установленные правила. Все фрукты и овощи надлежало тщательно мыть, а любую воду, которую альпинисты собирались пить, требовалось сначала либо прокипятить, либо обеззаразить перманганатом калия. Трое других восходителей прекрасно понимали, что австриец знает свое дело, и избегали любых намеков на необоснованную фамильярность, обращаясь к нему «герр Ауфшнайтер».
В Равалпинди экспедиция приросла носильщиками-бхотия и поваром из Дарджилинга и отправилась к горе. Долгое путешествие обошлось без происшествий, альпинисты получше узнали друг друга. Авторитет Ауфшнайтера вырос еще больше, поскольку он знал не только хинди, но и тибетский и был в состоянии общаться с местными и с носильщиками без переводчика. Когда наконец австрийцы увидели Диамирский склон Нанга-Парбат, не осталось никаких сомнений, что восхождение будет сложным: перед ними высились огромные скально-ледовые стены. Диамирский склон выглядел страшнее Ракиотского: он гораздо короче – около четырех километров против почти пятнадцати, но значительно круче. К 1 июня экспедиция установила базовый лагерь на Диамирском леднике.
В течение следующих восьми недель четверо альпинистов при поддержке носильщиков тщательно и методично исследовали Диамирскую стену, изучали потенциальные пути к вершине и обсуждали опасности. Очень повезло с погодой. На горе обычно работали двойками Ауфшнайтер – Харрер и Лобенхоффер – Хикен. Ганс Лобенхоффер, двадцатитрехлетний баварец, служил в горном подразделении немецкой армии, Лутц Хикен был студентом-медиком из Мюнхена. В один из дней они с трудом смогли подняться по маршруту, который в 1895 году пытались пройти британец Маммери и два сопровождавших его солдата-гуркха. В скальном углублении на высоте около пяти с половиной километров Лобенхоффер и Хикен обнаружили фрагмент обугленного дерева, по всей видимости, остатки костра в одном из лагерей Маммери. Но этот маршрут оказался весьма лавинооопасен.
Харреру и Ауфшнайтеру повезло больше. 15 июня они пошли вверх по другому маршруту – по одному из скальных ребер. Харрер лидировал большую часть времени, он находился в своей стихии. «Исследование и подъем по ледовому рельефу между скальными ребрами было очень увлекательным занятием с учетом наших новых кошек», – вспоминал он позже. Дойдя на отметки пяти с половиной километров, альпинисты намеревались полезть выше, но двое носильщиков бхотия стали паниковать из-за увеличивавшейся крутизны склона. Спустившись на отдых в базовый лагерь, Ауфшнайтер с Харрером обнаружили, что заболел Лобенхоффер, у него начался кашель, поднялась температура. Благодаря своевременно принятым мерам молодой солдат быстро пошел на поправку, и разведка возобновилась. 25 июля погода испортилась, но Харреру и Ауфшнайтеру удалось подняться на высоту более шести километров по новому маршруту. Подошедший муссон не оставил шансов, но сделанного было достаточно.
Диамирская стена предлагала подходящий маршрут на вершину. Несмотря на крутизну, она значительно короче и менее лавиноопасна, чем Ракиотский склон. Ауфшнайтер планировал по возвращении в Мюнхен вместе с Бауэром приступить к оформлению документов на полноценную экспедицию в 1940 году. Немцы еще не победили своего дракона, но были готовы это сделать. Не оставалось никаких сомнений, что через год Нанга-Парбат станет первым в истории восьмитысячником, на котором побывает человек.
Гонка на Крыше мира подходила к концу, и Третий рейх собирался ее выиграть. Экспедиция свернула базовый лагерь 26 июля. Харрер и Лобенхоффер отправились с носильщиками и большей частью снаряжения в сторону деревни Бунар, а Ауфшнайтер и Хикен пошли в долину Ракиот – посетить мемориал погибшим в 1934 и 1937 годах альпинистам. Планировалось, что все четверо восходителей встретятся в Сринагаре к середине августа и оттуда отправятся в Карачи, где сядут на корабль до дома. Судно должно было отплыть 24 августа.
Разведывательная экспедиция на Нанга-Парбат была не единственным альпинистским мероприятием в том году. Американцы под руководством Фрица Висснера предприняли трагическую попытку восхождения на К2. И в тот же день в мае 1939 года, когда австрийцы отправились из Равалпинди к Нанга-Парбат, примерно в восьмистах километрах восточнее, четыре польских альпиниста в сопровождении четырех шерпов и двух бхотия выступили из горной станции Алмора и отправились на север через поросшие соснами предгорья к большому кольцу гор, окружающих святилище Нанда-Деви. Они планировали взойти на Нанда-Деви Восточную – чуть более низкий пик-близнец главной вершины.
Дальше последовала сага о внезапных штормах и почти смертельных срывах, коварных скалах и ужасающих нависаниях, снежной слепоте и дизентерии. Но поляки показали себя решительными и настойчивыми, и 2 июля 1939 года два молодых представителя Польши стояли на вершине Нанда-Деви Восточной. Это было одно из наиболее сложных восхождений в Гималаях на тот момент. Но за пределами Польши новость об успехе не произвела фурора. В номере Times 29 июля 1939 года появилась короткая заметка варшавского корреспондента, в статье автор не только написал имена восходителей с ошибками, но и привел название не той горы. Однако вскоре и у журналиста, и у редакторов газеты появились куда более важные дела.
Также тем летом состоялась еще одна альпинистская экспедиция. Она справедливо не привлекла никакого внимания прессы. Ведь это было не первое и даже не особенно сложное восхождение. Но для одного из участников – долговязого девятнадцатилетнего новозеландца – экспедиция стала первым шагом в путешествии, которое не только круто изменило его жизнь, но переписало историю гималайского альпинизма.
Семья, жившая по адресу Ремуэра-роуд, 290, мыслила не так, как остальные. В чопорном Окленде, где обычно на стол подавали мясо – жареную баранину, фарш, сосиски – и картофельное пюре, семья Хиллари ела тертую сырую морковь и свеклу, яблоки и капусту, репу и хлебцы из цельного зерна. В отличие от архитекторов, инженеров, учителей и торговцев по соседству Персиваль Хиллари и его жена Гертруда были пчеловодами и ухаживали более чем за тысячей ульев, расположенных на полях и пастбищах за городом.
Различия на этом не заканчивались. Персиваль во время Первой мировой сражался в Галлиполи, был ранен и вернулся домой убежденным пацифистом. И он, и Гертруда, и их старший сын увлеклись учением Герберта Сатклиффа – австралийского психолога британского происхождения, предлагавшего сочетание позитивного мышления, физических упражнений и духовного осознания. Мир снова катился к войне, и на этом фоне большинство соседей сочли бы воззрение семьи Хиллари полной чепухой.
Эд Хиллари был старшим из троих детей, и к совершеннолетию насущным вопросом стал вопрос карьеры. Он любил читать и, нарушая запрет отца, читал ночью под одеялом при свете фонарика книгу за книгой. Однако с успеваемостью в учебе было не очень. Хиллари удалось сдать экзамен на аттестат зрелости, но после двух лет в Оклендском университетском колледже он бросил это дело навсегда и стал работать вместе с отцом полный рабочий день. Однако в глубине души он жаждал чего-то другого. И летом 1939 года Хиллари нашел, что искал.
Во время отпуска на Южном острове Эд с другом остановились на пару дней в «Эрмитаже» – курортном отеле в знаменитых Южных Альпах. Хиллари сразу почувствовал благоговение перед окружающим – «величественными скальными стенами, ледниками и лавиноопасными склонами», вспоминал он позже. В какой-то момент Хиллари отправился прогуляться в теннисных туфлях и добрался до лавинного выноса. «В порыве энтузиазма я взобрался по этому снегу и испытал поразительное чувство исполненного долга», – отмечал он. То, что произошло в тот вечер, резко изменило жизнь молодого человека.
Сидя в холле отеля, Хиллари чувствовал волнение. «Гул голосов внезапно стих. Я поднял глаза и увидел, как в комнату вошли двое молодых людей. Они были в хорошей физической форме, их лица покрывал загар, в движениях чувствовалась уверенность», – пишет Хиллари. Он услышал, как кто-то рядом шепчет: «Они только что поднялись на гору Кука». Почти сразу вокруг обоих альпинистов, которых звали Гарри Стивенсон и Даг Дик, стали собираться гости. Хиллари смущенно стоял чуть в стороне, пытаясь услышать, что восходители рассказывают своим поклонникам. Позже он узнал, что эта двойка только что совершила первый в истории траверс горы Кука, высочайшей вершины Новой Зеландии. «Я отступил в угол, чувство заурядности вследствие скучной жизни захлестнуло меня. Эти ребята, похоже, получали удовольствие от того, что делали. И я решил заняться альпинизмом», – отмечает Хиллари.
На следующий день они с другом наняли гида, чтобы тот сопроводил их на вершину горы Оливье. Хиллари был так взволновал происходящим, что на подъеме обогнал гида. И хотя гора Оливье едва не дотягивает до высоты в два километра, ее вершина оказалось очень важной. «Я вернулся в отель вечером. Это был самый счастливый день в моей жизни, – писал новозеландец. – На следующий день я поехал домой. Но новый интерес к горам остался и не давал покоя». Эдмунд Хиллари нашел свой путь.
Тем временем на другом конце земного шара четверо альпинистов Третьего рейха воссоединились в Сринагаре. Они обсудили с британским политическим агентом – членом Гималайского клуба – следующую экспедицию по Диамирской стене. Австрийцы купили шафран и сувениры у кашмирских торговцев и приняли первые за несколько месяцев горячие ванны. Затем пришло время уезжать – через Равалпинди, Лахор, Карачи домой, в Германию.
Но в Карачи их планы изменились. Грузовое судно Uhlenfels компании Hansa Line, на котором были забронированы места, не прибыло в порт. Новости, которые участникам экспедиции удавалось почерпнуть из англоязычных индийских газет, становились все более мрачными. Кризис в Гданьске, портовом городе на германо-польской границе, который Гитлер требовал «вернуть» Рейху, привел к открытым разговорам о войне между Великобританией и Францией с одной стороны и Германией и Италией – с другой. Альпинисты каждый день ходили из гостиницы в порт, чтобы узнать, нет ли новостей о корабле. Как-то они заметили, что за ними следят.
Наконец, терпение Харрера лопнуло. Он был убежден, что грядет война, что их арестуют как граждан Рейха, и предложил бежать сейчас, пока есть возможность. Альпинисты знали, что в неподалеку – в Белуджистане – есть княжество Лас-Бела, махараджа которого настроен резко антибритански. С его помощью они могли бы попасть в Персию и оттуда вернуться домой. Ауфшнайтер бежать отказался. Он свое отвоевал на Западном фронте и больше войны не хотел. Лобенхоффер и Хикен, однако, согласились с идеей Харрера. Той же ночью они втроем тайно отбыли из Карачи.
В Лас-Беле беглецам удалось добиться аудиенции у махараджи. «Это скорее мальчишка, чем мужчина», – сокрушался позже Харрер. По выходе из дворца альпинисты были задержаны группой солдат, которая доставила их под конвоем назад, в Карачи, в полицейское отделение. Однако начальник полиции, как ни странно, закрыл глаза на эту проделку. «Ну что, джентльмены, полагаю, вы заблудились, когда охотились?» – спросил он. И добавил, что навестит их позже в отеле.
В гостинице восходители и просидели еще пару дней, попивая холодное английское пиво под манговыми деревьями в саду. Однако начальник отделения так и не пришел. Вместо него появились два десятка солдат индийской армии, вооруженные до зубов. Все альпинисты были арестованы. Великобритания объявила войну Германии.