Мюнхен был на грани. Старинные часы все еще отбивали время на Новой ратуше, а пиво по-прежнему лилось рекой в Хофбройхаусе, но жизнь в городе, в который Пауль Бауэр вернулся домой в конце лета 1938 года, стала очень тревожной и неопределенной. Католические священники, некогда приветствовавшие нацистов как противовес моральному разложению, теперь обнаружили, что их святыни осквернены, многие служители культа попали за решетку. Уличные продавцы теперь не расхваливали свои товары, а ограничивались скупыми краткими ответами на вопросы, соседи избегали смотреть друг другу в глаза, а детям постоянно внушали, чтобы они не выходили из дома. Горстка нацистских чиновников и местных бизнесменов, правда, пожинали плоды того, что Мюнхен прославляли как родину национал-социализма. Но у среднестатистического горожанина оставалось все меньше рейхсмарок в кошельке. Вместо этого граждан обильно пичкали пропагандой – как о нацистских триумфах, так и о якобы жестоком обращении с Германией и немцами. Все это достигло апогея осенью того же года, когда разразился Судетский кризис. Захватив Австрию в ходе аншлюса в марте, Гитлер все громче и настойчивее требовал включения немецкоязычных регионов Чехословакии в состав Третьего рейха. В эти несколько недель, пока Англия и Франция пытались понять, что делать, оказалось, что призрак войны уже не за горами.
Пауль Бауэр тем не менее с головой ушел в работу.
Он снова женился и теперь жил в буквально двух шагах от своего офиса, недалеко от Мариенплац. Главной задачей, разумеется, была организация новой экспедиции на Нанга-Парбат в конце весны – начале лета 1939 года. Не только общественность и чиновники Рейха требовали, чтобы немецкие альпинисты покорили смертоносного гиганта, на карту теперь уже была поставлена репутация самого Бауэра. Так что следующую экспедицию требовалось тщательно спланировать, права на ошибку не оставалось. Эта экспедиция должна была стать триумфом, а не очередным маршем смерти. Перво-наперво надлежало получить разрешение от британцев. Затем – собрать команду.
В тысяче километров к северо-западу Оксфорд просыпался от долгого летнего сна. Носильщики багажа на вокзале все так же сновали туда-сюда, хотя чаевые стали гораздо меньше, владельцы квартир убирали самодельные таблички «Сдается комната», а продавщицы в кондитерской выставляли на витрины новые пирожные. Гостей было по-прежнему много, они посещали Эшмолеанский музей, Бодлианскую библиотеку и Шелдонский театр. Многие отправлялись в пабы – если мир катится ко всем чертям, то, пожалуй, стоит хотя бы пропустить пинту-другую пива.
В числе приезжих, посетивших Оксфорд в сентябре 1938 года, был австриец в строгом костюме, при галстуке и с чемоданом. Петер Ауфшнайтер[35] теперь являлся подданным Третьего рейха, состоял в нацистской партии, но в Англию прибыл как альпинист.
Высокий и худой Ауфшнайтер с как будто постоянной улыбкой в глазах в свои тридцать девять лет легко мог сойти за представителя аристократического рода. На самом деле его отец был плотником из Тироля. Отвоевав в Первую мировую, Ауфшнайтер поселился в Мюнхене, изучал сельское хозяйство и вступил в Академический альпинистский клуб Мюнхенского университета. Довольно быстро он стал демонстрировать выдающиеся успехи, и Пауль Бауэр включил его в состав обеих своих экспедиций на Канченджангу. В 1939 году Ауфшнайтер занимал должность заместителя директора Немецкого гималайского фонда. И пока чехословацкий кризис продолжал бушевать, австриец приехал в Англию, чтобы подготовить почву для новой немецкой экспедиции на Нанга-Парбат.
Встречающей стороной в Оксфорде был Кеннет Мейсон. Возможно, это наиболее значимый и наименее воспетый герой британского альпинизма. Жизнь Мейсона была полна больших приключений и серьезной учебы. Еще в детстве он прочел книги Фрэнсиса Янгхазбенда о Гималаях и был очарован. В 1909 году Мейсон отправился в Индию в качестве новоиспеченного офицера Королевской школы военных инженеров и стал пионером в использовании новых стереофотограмметрических приборов в рамках исследования Индии. Мейсон самостоятельно освоил азы альпинизма, в 1912 году совершил первое восхождение на пятитысячник Колахой в Кашмире вместе с врачом-миссионером и местным егерем-проводником. Мейсон воевал в Первую мировую во Франции, был ранен, позднее за службу в Месопотамии его наградили Военным крестом, в дальнейшем он служил офицером разведки в Багдаде. Мейсон также стал первым человеком, пересекшим Сирийскую пустыню на автомобиле.
Он очень хотел попасть в состав британских экспедиций на Эверест в 1920-х годах, но его кандидатуру ни разу не одобрили. Тогда Мейсон основал «Гималайский клуб» – первую индийскую альпинистскую организацию – и стал первым редактором ныне известного во всем мире журнала The Himalayan Journal. Клуб не только поощрял заниматься восхождениями офицеров британской армии и других европейских граждан, проживавших в Индии, но и фиксировал все эти успехи и достижения и служил важным посредником для международных экспедиций в Гималаи: помогал получать разрешения на поездки в горные районы, предоставлял информацию об условиях и особенностях и содействовал набору носильщиков в Дарджилинге. В результате Мейсон бы лично знаком с огромным количеством альпинистов и путешественников.
В 1932 году он вернулся в Англию и стал первым профессором географии в Оксфорде[36], где долгое время жил со своей женой Дороти в красивом доме из красного кирпича по адресу Белбротон-роуд, дом 1. Но связь Мейсона как с альпинизмом, так и с Гималаями не ослабевала. Несмотря на возраст и положение, он оставался любимым наставником парней из Оксфордского альпклуба, включая альпиниста Робина Ходжкина, который накануне коронации Георга VI совершил первое официально зарегистрированное «восхождение» на Камеру Рэдклиффа, установив на крыше флаг Великобритании[37]. И Мейсон по-прежнему являлся редактором Himalayan Journal и вел обширную переписку с альпинистами всего мира. Его настолько уважали в альпинистских кругах, что и Хью Ратледж, и Пауль Бауэр лично приезжали в Оксфорд, чтобы пообщаться с ним и спросить совета.
Теперь настала очередь Ауфшнайтера. Работая с картами, разложенными либо в кабинете Мейсона, либо у него дома, они обменивались историями о восхождениях в Индии, говорили об Эвересте и К2, Каракоруме и Тибете. Ауфшнайтер также объяснил Мейсону, чем новая экспедиция на Нанга-Парбат будет отличаться от предыдущих. По завершении визита Мейсон предложил австрийцу написать несколько писем от имени немецких альпинистов в британские и индийские ведомства и сообщил, что посодействует положительному решению. Похоже, Нанга-Парбат по-прежнему оставалась за немцами. Возвращаясь домой, Ауфшнайтер был в восторге.
То же самое можно сказать и о другом человеке, направлявшимся из Мюнхена в Лондон. 30 сентября самолет британского премьер-министра Невилла Чемберлена приземлился на аэродроме Хестон под Лондоном. Торжественно размахивая листком бумаги перед толпой, собравшейся приветствовать его после встречи с Гитлером, Чемберлен сообщил: «Хочу сказать, что урегулирование чехословацкой проблемы достигнуто. На мой взгляд, это лишь прелюдия к более масштабному урегулированию, в результате которого вся Европа может обрести мир». Собравшиеся начали ликовать. По дороге в Лондон полицейские с трудом сдерживали радостную толпу. Казалось, никто не обращал внимания на дождь.
Пауль Бауэр был более чем доволен результатами дипломатического визита своего протеже в Оксфорд. Ауфшнайтер не только возглавит новую экспедицию на Нанга-Парбат в следующем году – перед альпинистами будет поставлена новая цель. После трагедий 1934 и 1937 годов и собственной неудачной попытки годом позже Пауль решил переключиться на другой маршрут. Команде надлежало тщательно исследовать возможности Диамирского склона горы, по которому британский первопроходец-альпинист Альберт Маммери смог подняться на высоту более шести километров. Экспедиция 1939 года предполагалась исключительно разведывательной.
Однако горизонт сужался. Немецкий альпинизм и Немецкий гималайский фонд более не были защищены от влияния Третьего рейха и должны были служить пропагандистским целям. Это значило, что все альпинисты, конечно же, должны состоять в НСДАП и являться идеальными представителями нации. Один такой альпинист, в частности, привлек внимание не только рейхспортфюрера Ганса фон Чаммера унд Остена, но и самого Гитлера.
Мотоцикл промчался по территории того, что раньше было Австрией. Придерживаясь в основном второстепенных дорог, одинокий мотоциклист час за часом мчался на запад. К концу дня он проехал мимо Инсбрука, уличные кафе которого в середине лета были полны отдыхающих – здесь любили проводить время состоятельные семьи из Гамбурга и Берлина, и офицеры регулярной армии и СС. К вечеру мотоциклист выехал из Рейха, пересек границу сначала Лихтенштейна, а затем Швейцарии, и пограничники с недоумением осматривали его седельные сумки и рюкзак, в которых лежали альпинистская веревка, скальный молоток, карабины и крючья. Мотоциклист был в пути уже более двенадцати часов, но, не давая себе отдыха, продолжал мчаться вперед с заляпанными грязью очками.
Двадцатишестилетний Генрих Харрер с копной ярко-рыжих волос был таким же суровым, как Юлийские Альпы, где он родился. Харрер появился на свет в семье горничной и почтового служащего и первые годы жизни провел в мрачном шахтерском городке в доме без электричества и водопровода. Местные жители не знали, что такое больница, здесь роды принимали дома, целебные травы тут заменяли визиты к врачу, а бедные семьи платили за право собирать сучья в ближайшем лесу, чтобы обогреть дома. Но с ранней юности Харрер искал новые горизонты. Он брался за любую работу, которая подворачивалась, – чистил обувь, устанавливал кегли в боулинге, собирал подснежники и нарциссы на продажу. На вырученные деньги он сначала купил простейший радиоприемник, а затем деревянные лыжи. В школе мальчик учился хорошо, больше всего любил географию, потому что учебники и карты рассказывали о неизведанных странах и экзотических племенах.
Горы Харрер тоже любил. Свое первое восхождение, причем в одиночку, он совершил в возрасте пятнадцати лет, поднявшись на известняковый массив Мангарт высотой 2679 метров. Харрер оказался прирожденным скалолазом, в шестнадцать он вступил в местный альпклуб, в двадцать прошел некоторые самые сложные скальные маршруты в Доломитовых Альпах, включая северо-западный склон Монте-Чиветты, который они с молодым австрийским скалолазом Фрицем Каспареком пролезли всего за день. Однако известность Харрер получил благодаря лыжам: он победил в нескольких местных и региональных соревнованиях и попал в сборную Австрии на зимние Олимпийские игры 1936 года. Год спустя он выиграл соревнования по скоростному спуску на Всемирных студенческих играх, после чего открыл собственную небольшую лыжную школу на неполный рабочий день. Генрих Харрер также состоял в нацистской партии. Во всяком случае на бумаге.
Говорят, что он вступил в штурмовые отряды в 1933 году, когда эта организация была еще запрещена в Австрии. Позже Харрер отрицал это. Но точно известно, что сразу после аншлюса и вхождения Австрии в состав Третьего рейха связь Харрера с нацистами была официально оформлена. На следующий день после того, как немецкие войска пересекли австрийскую границу, Харрер вступил в СС. Позже он утверждал, что это был вынужденный шаг, чтобы работать инструктором по лыжам для местных эсэсовцев.
Однако именно в скалолазании и альпинизме, а не в политике, Харрер добился настоящей славы. Будучи студентом университета в Граце и изучая спортивные науки и географию, он был буквально заворожен репортажами об альпинистских экспедициях в Гималаи. И он твердо решил, что станет участником одной из них. «Как попасть в Гималаи? У меня не имелось денег, я был никому не известным молодым восходителем, – вспоминал позже Харрер. – Требовалось сделать что-то из ряда вон, чтобы альпинистский мир обратил на меня внимание». Как оказалось, верный ответ был только один. Так что 9 июля 1938 года Харрер сел на свой мотоцикл Puch 250 и под лучами летнего солнца направился на запад из Граца. Ранним утром следующего дня он был в Гриндельвальде, готовый испытать судьбу.
Над роскошными отелями, семейными закусочными, магазинчиками безделушек, сувениров и открыток возвышается гора Эйгер. Этот почти четырехтысячник сам по себе магнит для туристов. Группы туристов и школьников из Цюриха, Берна, Лиона, Милана и Фрайбурга восхищались железной дорогой, которая идет через туннели, пробитые в горном массиве, а молодожены позировали для фотографов на фоне ослепительно белой вершины. А всего за несколько монет можно было разглядывать огромную скальную стену Эйгера в телескоп. Но для альпинистов Эйгер и его не пройденная Северная стена означали нечто совсем иное: к 1930-м это была последняя великая нерешенная альпинистская проблема в Альпах.
На то имелись серьезные причины. Частично это было связано с высотой и крутизной. Высота Северной стены от подножия до вершины более 1800 метров, значительная часть почти отвесная. Найти уступ, достаточно широкий, чтобы хоть как-то сесть, едва ли возможно, на некоторых участках полно нависаний. То есть на Северной стене можно либо стоять, либо лезть. Кроме того, имеет значение сама порода. Кое-где пласты идут горизонтально, предлагая хороший набор зацепов для рук и ног, но местами скала подобна консоли, что сильно затрудняет лазание. Кроме того, скальный материал Эйгера – далеко не то же самое, что твердый гранит Шамони, известняк Северной стены поистине ужасен. Под рукой восходителя могут отломиться целые куски, а забивать крючья приходится с величайшей осторожностью и даже с молитвой.
Но это только начало. Внезапные метели, даже в летнее время, облака и туман – частые гости на Северной стене, ее участки бывают покрыты льдом или мокрым снегом, что делает поиск надежного зацепа испытанием высочайшего порядка. На некоторых участках альпинистам приходиться пробираться через огромные жилы льда, змеящиеся в пластах и не знающие, что такое летнее тепло. Иногда по стене может политься каскад ледяной воды, и оказавшийся на пути восходитель промокнет до самых ботинок. В считаные мгновения могут налететь облака и уменьшить видимость до нескольких метров. В некоторые дни дневной свет здесь – не более чем оттенки серого цвета, а грозы означают громы, молнии и черные тучи, ливень или град. Ввиду капризов погоды температура на Северной стене может внезапно и без предупреждения упасть, что грозит альпинисту переохлаждением, обморожением, а то и смертью от холода.
Но, пожалуй, наиболее опасны здесь лавины. Снег, накапливающийся вдоль вершинного гребня, сходит вниз без предупреждения, сметая лед и становясь причиной мощных камнепадов, которые обрушиваются на ничего не подозревающего скалолаза. Снежный поток сам по себе способен сорвать человека со стены. Неудивительно, что птицы почти не селятся здесь, не говоря уже о животных.
Первое восхождение на Эйгер совершили еще в 1858 году, но с запада. Северная стена казалась настолько неприступной, что первые поколения альпинистов просто избегали ее. Первую известную попытку восхождения здесь предприняли лишь в 1934 году, однако двум немецким смельчакам пришлось развернуться на первой трети пути. Год спустя на Северной стене погибли два известных мюнхенских скалолаза, а в 1936 году она забрала жизни еще двух немецких и двух австрийских альпинистов. Так что теперь ее стали называть Смертельной стеной.
Однако желание разрешить последнюю великую загадку Альп росло. В начале 1930-х вышла книга «Der Kampf um die Eiger-Nordwand» («Борьба за Северную стену Эйгера»), а документальный фильм о горе и трагических попытках восхождения с успехом шел в кинотеатрах Германии, Австрии, Швейцарии и Италии. Летом 1937 года на Северной стене не было ни одного погибшего. Но и вершины никто не достиг. Год спустя настала очередь Генриха Харрера.
21 июля 1938 года.
Они отправились в два часа ночи. Сначала шли по мягкой траве через луг, затем по тропам, ведущим к подножию. Харрер и Каспарек держали свои намерения в тайне. Летний сезон восхождений уже начался с одной трагедии: за четыре недели до описываемых событий два итальянских восходителя Марио Менти и Бартоло Сандри погибли во время сильного шторма на Эйгере. Однако пока оба австрийца завершали подготовку к восхождению, они узнали, что несколько других альпинистов тоже имеют виды на Северную стену. Оставалось только гадать, что им всем уготовил Эйгер. Но первыми на гору пошли Харрер и Каспарек.
Погода стояла хорошая, но это не избавило альпинистов ни от свиста пролетающих рядом камней, ни от стекавшей по рукам воды. Но, несмотря ни на что, австрийцы уверенно продвигались вверх. Каспарек блестяще проделал первый траверс, сбивая ледяные пласты, покрывающие скалу, и находя зацепы. Миновав так называемое ласточкино гнездо, двойка оставила на стене запас карабинов, крючьев, веревки и еды на случай вынужденного отступления. Под вечер австрийцы достигли огромного ледового выступа. Они сделали страховку для себя и снаряжения, вырубили в ледяном выступе нечто вроде сидений, положили бухту веревки и уселись сверху. «Ночь была долгой и холодной, – вспоминал Харрер. – Мы оба совершенно промокли». На следующее утро они услышали голоса.
Два легендарных баварских скалолаза Андерл Хекмайер и Людвиг Вёрг, экипированные по последнему слову техники, включая новые кошки с двенадцатью зубьями, быстро поднимались по стене с невероятной скоростью. «Я увидел двух буквально бежавших мужчин – это действительно был бег по стене, а не восхождение», – писал Харрер. Не менее поразительным было то, что произошло дальше. Вместо того чтобы обойти австрийцев, Хекмайер предложил объединиться и работать как одна команда. Каспарек и Харрер тут же согласились, и на Северной стене Эйгера произошел своего рода «альпинистский аншлюс». В ту ночь четверка восходителей остановилась на отдых на тонком выступе у конца ледяного поля. Двое австрийцев съежились в бивачном мешке, известном как мешок Здарского, а мюнхенцы, словно не замечая, что находятся на высоте тысяч метров на бодрящем швейцарском воздухе, просто легли и уснули. Вёрг перед сном даже надел тапочки из овечьей шерсти.
Следующий день, суббота, 23 июля 1938 года, начался в четыре часа с быстрого завтрака и сложного подъема по обледенелому рельефу. Затем альпинисты преодолели опасный ледовый выступ и тут услышали странный гул. «Это был не камнепад и не лавина, – писал Харрер, – самолет пролетел рядом с нами». Машина прошла достаточно близко, чтобы альпинисты разглядели лица пассажиров. Одним из них был фотокорреспондент из Берна.
Четверо восходителей не знали, что уже стали всемирно известны. Толпы зевак с биноклями стекались в Гриндельвальд, пытаясь хоть как-то разглядеть безумных смельчаков в верхней части Северной стены, в то время как газеты в Берлине, Мюнхене, Берне и Вене ежедневно выпускали репортажи о ходе восхождения. Для тех, кто не хотел ждать газету, радиостанции начали передавать новости с горы. Хекмайр, Вёрг, Каспарек и Харрер стали сенсацией.
Внезапно испортилась погода. Пока альпинисты проходили «Паука» – участок склона с длинными ледяными трещинами, – подошли темные тучи и поднялся ветер. Вскоре пошел град, больно бивший по открытым частям тела и рассыпавшийся по скальным выступам смертоносными жемчужинами. Затем ветер перешел в шторм, не давая альпинистам видеть и слышать – в адском реве приходилось кричать друг другу.
Вскоре по стене пошли лавины, несшие камни и осколки льда. Под одну из них угодил Харрер, находившийся примерно в двадцати метрах ниже Каспарека. «Я схватил рюкзак одной рукой и поднял его над головой, а другой изо всех сил держался за связывающую нас с Каспареком веревку. Я успел прижаться к стене как раз в момент, когда лавина обрушилась на меня, – писал он. – Я боролся за возможность глотнуть воздуха, одновременно пытаясь удержать рюкзак, и изо всех сил льнул к стене, потому что нарастающий поток снега вклинивался между мной и стеной и грозил сорвать меня». Еще неприятнее была мысль, что Каспарек может сорваться и полететь вниз и не хватит сил удержать его. «Я цеплялся за стену лишь потому, почему человек пытается сопротивляться, пока живет», – отмечал Харрер. Он был убежден, что вот-вот погибнет: «Мысли об этом приходили как-то буднично, я не испытывал чувства страха или отчаяния. На это просто не было времени».
Наконец лавина закончилась. Но затем полетела новая. Когда все стихло, альпинисты полезли дальше. Заночевали они на узком уступе над «Пауком». Ближайшая горизонтальная поверхность находилась в полутора километрах внизу.
Под утро буря разыгралась с новой силой. Бивачные мешки заметало, ветер вздымал в воздух потоки снега. Медленно чернильная ночь превратилась в серую мглу. «Мы слышали, как над нами воет ветер», – писал Харрер. Нужно было принять решение: либо ждать на узком уступе улучшения погоды, либо двигаться. «Мы решили идти дальше», – отметил он. Стоило облегчить поклажу, и вниз из рюкзаков полетело все лишнее, включая буханку хлеба. Сейчас или никогда.
Хекмайер пошел первым. Проблемы возникли сразу же. Нависающий камин оказался непроходимым, поэтому пришлось искать путь вверх по крутому, обледеневшему желобу, точно рассчитывая движение из-за небольших лавин, которые летели вниз с завидной регулярностью. Хекмайер справился с третьей попытки. Но теперь самой большой проблемой стало время. Начался мокрый снег, чтобы не замерзнуть, надлежало двигаться быстро, а скорость означала бо́льшую опасность. В какой-то момент Хекмайер поскользнулся, пытаясь забить крюк, и сорвался. Вёрг сумел остановить падение, но зубья кошки Хекмайера сильно поранили его ладонь. Харрер, насколько смог, перевязал ему рану, но увидел, что лицо мюнхенца смертельно побледнело.
– Тебе плохо? – спросил Харрер.
– Не знаю, – последовал ответ.
Это было не то, что хотелось услышать. Харрер порылся в рюкзаке и достал ампулу с лекарством от сердца, которое врач в Гриндельвальде рекомендовал иметь с собой и использовать только в случае крайней необходимости. В инструкции, которую Харрер прочел заранее, указывалось, что правильная доза составляет десять капель. «Но я просто вылил половину в рот Вёрга и выпил остальное, потому что жутко хотелось пить, – вспоминал Харрер. – Мы съели пару леденцов с глюкозой и вскоре снова были в полном порядке».
Они лезли вверх сквозь серость и кружащийся снег. В какой-то момент где-то вдалеке послышались голоса, но было непонятно, откуда они доносятся. И возникло новое ощущение. Лавины все еще катились по стене, но в них уже не чувствовалось той мощи, что была днем ранее. Было очевидно, что альпинисты приближались к вершине. «Минуты тянулись, будто часы, – вспоминал Харрер. – Мы поднимались метр за метром, веревку за веревкой». Снег падал густо, ветер подхватывал тяжелые хлопья, и они липли к перчаткам и к лицам. Хекмайер по-прежнему лидировал. Наконец они миновали последние огромные ледяные жилы и выбрались на предвершинное ледовое поле.
В половине четвертого дня, в воскресенье, 24 июля 1938 года четверка альпинистов стояла на вершине Эйгера, выше них были только облака и снежинки. Последняя серьезная проблема Альп оказалась решена, они прошли Северную стену.
«Альпинисты покорили страшную стену Эйгера», – гласил заголовок в New York Times два дня спустя. «Изумление при виде того, как четыре человека появились из ниоткуда, превосходило изумление от того, что они смогли завершить восхождение в такую суровую погоду», – писал журналист Кларенс Штрейт. Аналогичные репортажи появились в газетах Парижа, Милана и Женевы, однако в Лондоне признание восхождения сопровождалось критикой. «Это, безусловно, подвиг, – писала Times, – но это не новое слово в альпинизме. Смелость, опыт, подготовка и энергия сыграли важную роль в достижении, но восхождение было бы невозможным, если бы альпинисты не использовали крючья, так что с точки зрения классического альпинизма этот подвиг достоин сожаления». Тем не менее немецкая пресса, находившаяся под полным контролем правительства, праздновала триумф на Эйгере не только как важную веху в альпинизме, но и как победу немецкого народа. Одна нацистская газета даже вложила в уста Харрера то, чего он не говорил: «Мы поднялись по Северной стене Эйгера до вершины и даже дальше ради нашего фюрера!»
Сенсация оказалась настолько большой, что альпинистам организовали аудиенцию у Гитлера. Четверку восходителей повезли в Вену, и в отеле «Монополь», который служил штаб-квартирой городского гестапо, улыбающийся Гитлер приветствовал их словами: «Мальчики, мальчики, вот это достижение!»
Затем фотограф сделал групповой снимок вместе с рейхсспортфюрером и министром внутренних дел Вильгельмом Фриком. Харрер стоял так близко к Гитлеру, что касался его рукавом куртки. Каждому альпинисту вручили подписанную благодарность в серебряной рамке. На этом аудиенция закончилась: у фюрера было много дел и много планов. Один из них реализовался в ноябре.
Планирование длилось месяцы. Местных партийных функционеров и доверенных членов НСДАП тайно проинформировали, какие им отведены роли, а полиция получила инструкции, как действовать. То, что позже представлялось как спонтанный протест немецкого общества против евреев, на самом деле было тщательно подготовленной операцией. В ночь с 9 на 10 ноября 1938 года, сидя в кабинете в мюнхенской ратуше, Йозеф Геббельс – назначенный Гитлером министр пропаганды – дал сигнал. Через несколько минут в городах по всей Германии члены НСДАП вышли на улицы. Одни были вооружены кувалдами и ломами, у других имелись спички и канистры с бензином.
Первой в Мюнхене запылала синагога на Герцог-Рудольфштрассе. Вскоре ее черепичная крыша рухнула внутрь, а пожарные лишь стояли и наблюдали. Почти одновременно штурмовики ворвались в меньшую по размеру синагогу на Райхенбахштрассе, разбили алтарь и вырвали Тору из святого ковчега. В центре города нацистские карательные отряды били витрины магазинов и окна предприятий, принадлежащих евреям. Они разнесли магазин женских шляп J. Tauber на Риндермаркт и обувной магазин Speier на Кауфингерштрассе. В ресторане Schwarz были разбиты столы, стулья и фарфоровая посуда, а перед музыкальным магазином Sigmund Koch тротуар был усеян черными обломками 78-оборотных пластинок. Но самые большие разрушения произошли в Uhlfelder’s – любимом многими мюнхенцами универмаге, где штурмовики ломали мебель и детские игрушки, громили отделы косметики и уносили с собой радиоприемники и зимние пальто. К утру булыжная мостовая в центре города была покрыта осколками стекла.
На следующий день, идя пешком на работу, Пауль Бауэр не мог не заметить произошедшего накануне вечером, даже если бы хотел. Петер Ауфшнайтер тоже не нуждался в объяснениях. Его мать, ярая сторонница Гитлера, приехала в Мюнхен из Австрии, чтобы принять участие в том, что впоследствии назвали Хрустальной ночью, или Ночью разбитых витрин. Придя на работу, оба альпиниста занялись планированием предстоящей экспедиции на Нанга-Парбат. Но теперь не оставалось сомнения, что все в Третьем рейхе стали соучастниками нацистов.