Нанкин, Китай, 13 декабря 1937 года
В городе начался хаос. Густые клубы дыма валили из горящих зданий железнодорожного вокзала и главного почтамта, стрельба доносилась уже непосредственно с границ Международной зоны безопасности[32], а улицы Чунсан и Фуцзянь были забиты тысячами мужчин, женщин и детей, отчаянно пытавшихся выехать из города. Почти все утро японские солдаты входили в Нанкин. У Центрального госпиталя последние военнослужащие Нанкинского гарнизона бросили оружие и переоделись в гражданскую одежду в надежде смешаться с перепуганным мирным населением. В тот же день опьяненные победой завоеватели начнут террор: буду насиловать женщин всех возрастов, детей использовать в качестве мишеней для обучения штыковому бою, а офицеры устроят соревнования по отрубанию голов старикам самурайскими мечами.
Джек Янг находился в здании Национальной академии Китайской республики. Времена, когда он работал проводником у братьев Рузвельт и был участником экспедиции 1932 года на Минья-Конку, давно миновали, теперь Янг служил офицером в армии Китайской Республики и, можно сказать, являлся одним из ключевых информаторов американской военной разведки – ее глазами и ушами. Заметив приближавшихся японцев, Янг приказал своему отряду покинуть здание. Но перед уходом двадцатипятилетний американец прихватил китайский флаг, который его друзья Дик Бердселл и Арт Эммонс сфотографировали на вершине Минья-Конки пятью годами ранее. Альпинизм и охота для Джека Янга остались в прошлом.
Однако его соотечественники на родине не отказались от своей гималайской мечты. Если бы не испорченные консервы, Чарли Хьюстон добрался бы до вершины Нанда-Деви. Несмотря на политические проблемы в Азии и растущую неопределенность в Европе, участники Гарвардского альпклуба по-прежнему жаждали оставить свой след в Гималаях. Нужен был восьмитысячник, расположенный не в политически чувствительном районе. Взвесив все за и против, американцы решили отправиться ни много ни мало на вторую по высоте гору на Земле – К2.
Это, мягко говоря, был смелый выбор. К2 находится границе с Синьцзяном, самой западной провинцией Китая. Гора получила свое название в начале осени 1856 года, когда британский геодезист по имени Томас Монтгомери записал координаты нескольких неизвестных вершин в Каракоруме, две из них он обозначил К1 и К2. Первая гора вскоре появилась на британских картах под названием Машербрум, но название К2 сохранилось. Предлагались разные варианты наименования вершины: Монтгомери, Годвин-Остен… Генри Хавершем Годвин-Остен – один из первых исследователей Индии, который, как говорили, стал первым англичанином, обращенным в буддизм. И все же в истории сохранилось краткое и емкое в своей простоте название К2.
И оно вполне уместно. Эта гора представляет суровое испытание для альпинистов. Как и большинство вершин Каракорума, она труднодоступна. К2 более чем на двести метров ниже Эвереста, но это с лихвой компенсируется сложным рельефом.
Почти идеальная пирамида горы словно вырастает из окрестных ледников. Но при ближайшем рассмотрении это кошмар для восходителя. Огромные сераки, крутые склоны, изрезанные карнизами гребни, большая лавинная опасность, не менее опасные ледопады, скальная порода в большинстве случаев гнилая и плохо держит. К2 словно зазубренный наконечник стрелы, рассекающий небо. Это не просто восьмитысячник. Это монстр.
Неудивительно, что мало кто пытался на него подняться. Весной 1902 года группа из трех британцев, включая Алистера Кроули, двух австрийцев и одного швейцарца, прибыла в Сринагар, столицу Кашмира. «Они нацелились на К2, которую считали легкой для восхождения горой. В те дни мало кто представлял себе, что такое восьмитысячник, не говоря уже о К2», – писал альпинист Гюнтер Диренфурт. Камнепады, снегопады, проблемы со здоровьем, включая один отек легких, а также споры и отсутствие нормального руководства свели восхождение на нет, альпинисты поднялись примерно на 6500 метров.
Следующую попытку предприняли итальянцы, у которых запас прочности оказался существенно выше. Особенно у его высочества принца Луиджи Амедео Джузеппе Мария Фердинандо Франческо ди Савойя-Аоста, герцога Абруцци. Это был не избалованный аристократ, прожигающий жизнь на балах и в операх, а морской офицер и искатель приключений. В 1899 году в возрасте двадцати пяти лет герцог купил китобойное судно, переоснастил его для плавания во льдах и с командой из двадцати человек отправился к Земле Франца-Иосифа, что менее чем в тысяче километров от Северного полюса. Перезимовав на острове Рудольфа, герцог потерял два пальца из-за обморожения и был вынужден передать руководство своему заместителю. Экспедиция отправилась к Северному полюсу на собачьих упряжках и установила рекорд по самому дальнему путешествию на север.
Но более всего герцог любил горы. Двумя годами ранее он возглавил успешную экспедицию на Аляску, которая совершила первовосхождение на гору Святого Ильи – труднодоступную вершину, неизвестную европейцам до 1740-х годов. В 1906 году Абруцци организовал первую альпинистскую экспедицию в горы Рувензори в Восточной Африке, ее участники установили на вершине пика Стэнли итальянский флаг. Герцог не скупился, когда речь шла о комфорте, и при этом был весьма изобретателен. Так, на Аляске он возил с собой железную кровать, а однажды в Альпах, когда у группы альпинистов, с которой он поднимался, возникли проблемы с организацией страховки – не удавалось «заарканить» скальный шпиль, – герцог велел привязать к веревке утяжелитель в виде медного шарика. Но это не сработало, тогда он привязал веревку к сигнальной ракете и выстрелил ею в скалу.
Но К2 оказалась аристократу не по зубам. В начале 1909 года, когда в Европе царил мир и Первая мировая была делом недалекого будущего, британцы дали герцогу разрешение на экспедицию в Каракорум. Аббруци собрал команду из двенадцати альпинистов и проводников, во время путешествия по Кашмиру к итальянцам относились как к королевским особам, что в случае герцога, разумеется, было логично. В Сринагаре британский политический агент Фрэнсис Янгхазбенд устроил в его честь пышный прием. Когда итальянцы отплывали из города на лодках, для них пели местные музыканты, а жители осыпали их лепестками цветов. В сказочном городе Скарду с пятисотлетней историей, расположенном в долине реки Инд, для участников экспедиции устроили матч поло. Один из итальянцев не поступился привычками и остался верен стилю, не снимая галстук всю дорогу до базового лагеря.
Несмотря на пышный прием, герцог и его команда не забывали о деле. Для переноски пяти тонн припасов на расстояние более двухсот километров к подножию горы были наняты двести местных носильщиков народности балти. До К2 экспедиция добралась в конце мая. Вид восьмитысячника ошеломил итальянцев.
«Впечатление было настолько сильным, что его не передать словами, – отмечал участник экспедиции Филиппо Де Филиппи, хотя он и пытался. – Весь ландшафт вокруг К2 отличается богатейшим обилием форм, колоссальными размерами и бесконечным разнообразием планов и перспектив. Масштаб слишком велик, чтобы охватить его разом». В Каракоруме наибольшая концентрация высочайших гор на Земле: вершина за вершиной, нагроможденные, словно чудовищные костяшки домино. И надо всем этим возвышается К2.
Поиск маршрута на вершину был первоочередной задачей, и здесь герцог и его команда установили недосягаемый стандарт тщательного исследования. Помимо того, что они обошли вокруг горы две трети пути, фотограф экспедиции Витторио Селла с помощью группы носильщиков сотворил самое настоящее чудо, которое вряд ли удастся превзойти, – перенося с места на место полноформатные фотокамеры, стеклянные фотопластины и полноценную фотолабораторию в палатке, Селла создал беспрецедентный фотоотчет о К2 и окружающих вершинах.
Но восхождение оказалось колоссально сложным. Первую попытку с юго-востока пришлось отменить на высоте около 6400 метров просто потому, что рельеф был слишком трудным для балти. Вторую попытку предприняли в конце июня с юго-запада. На этот раз альпинистов остановили огромная глубокая трещина и почти вертикальная ледовая стена. К2 осталась неприступна. Герцог, вернулся на родину, убежденный, что взойти на гору невозможно.
Почти два десятилетия спустя, в 1927 году, состоялась еще одна итальянская экспедиция на К2, и снова во главе с аристократом – на этот раз под руководством Его высочества принца Аймоне Савойского-Аостского, герцога Сполето. В составе экспедиции были альпинисты из Милана и члены Итальянского королевского географического общества. Но к моменту, когда участники отправились в Индию, во главу угла поставили научные и исследовательские цели. Итальянцы оказались не единственными, кого очаровал Каракорум. Так называемая Международная экспедиция под руководством немецко-швейцарского альпиниста Гюнтера Диренфурта прибыла в регион в 1934 году, два года спустя в Каракорум приехали французы. А Эрик Шиптон прошел через этот регион на пути в Шаксгам. Но никто из них со времен герцога Абруцци не пытался подняться на К2.
Настала очередь американцев.
Вашингтон-Хайтс, Нью-Йорк.
20 января 1938 года
Чарльз Хьюстон сидел в своей квартире в Бард-Холле, неподалеку по мосту Джорджа Вашингтона двигался бесконечный поток автомобилей. Хьюстон в который раз внимательно просматривал список, делая дополнения каллиграфическим почерком – полная противоположность почерку врача, которым Хьюстон когда-то хотел стать. Поступили карандаши, запасные лампочки для фонарей, непромокаемые футляры для спичек, лейка для топлива, сапожный жир, мыло, капуста и батат. Хьюстон вычеркнул из списка четыре свечных фонаря и сорок восемь свечей, моток веревки длиной более шестидесяти метров, ржаные хлебцы и четыре килограмма ветчины. Рядом с каждым продуктом был указан общий вес и вес суточной порции для семи альпинистов. Всего в списке значились 193 пункта, они были сведены в таблицу, названия столбцов гласили: «Для лагерей», «Запас», «Для восхождения», «Базовый лагерь» и «Личное».
Дополнительные страницы, напечатанные на бланках, содержали более подробную информацию о конкретных предметах одежды и снаряжения, основанную на личных наблюдениях Хьюстона и на опыте европейских альпинистов. Например, что касается носков, то лучшими считались носки из хертфордской шерсти «двух разных размеров, чтобы надевать один на другой, с маркировкой цветной лентой». Куртки из ткани Grenfell, шелковые носовые платки, дюралюминиевые каркасы для рюкзаков, палатки Мида, надувные матрасы от Abercrombie & Fitch и карабины – «конические со скошенным краем на открывающейся части, чтобы было легче использовать». Для всех пунктов списка выбирались лучшие вещи.
Особую озабоченность вызывали ботинки. Хьюстон считал лучшей модель Mark VIII без подкладки, изготовленную вручную лондонским сапожником Робертом Лоури из высококачественной, непромерзающей кожи. Однако даже эта обувь требовала доработки. «Носок недостаточно большой, а подошва недостаточно широкая, чтобы удобно надевать носки. Если это исправить, и если ботинки подгонит под ноги лично Лоури или местный сапожник на нужные размеры, будет замечательно. Мне неизвестна столь же хорошая обувь, даже с описанными выше недостатками», – отмечал Хьюстон.
Лоури также получит заказ на изготовление ботинок для шерпов: «Сделайте колодку, чтобы подходила для широкой короткой ступни шерпа, требуется несколько размеров», – писал Хьюстон. Тогда это была редкость, чтобы носильщиков обеспечивали одеждой и снаряжением, почти равными по качеству тому, что получали альпинисты. Американцы будут спать в двойных спальниках – мягком внутреннем мешке на гагачьем пуху с фланелевой подкладкой и внешнем мешке с гусиным пухом. Такие двойные спальники стоили 160 долларов за штуку. Шерпам подготовили пуховые спальники с подкладкой или без, каждый стоимостью от пятнадцати до двадцати долларов. «Наши шерпы никогда не жаловались», – отмечал Хьюстон, имея в виду опыт восхождения на Нанда-Деви.
Список продолжал пополняться, проверяться и перепроверяться. Затем Хьюстон растиражировал его, напечатав либо переписав под копирку. Также были созданы таблицы рационов для носильщиков, описи содержимого каждого экспедиционного ящика и контрольный перечень мероприятий, которые всем альпинистам надлежало выполнить к 1 апреля 1938 года. Это в том числе прививки, медосмотр, визы, отправка как можно большего количества личного снаряжения в дом родителей Хьюстона в Лонг-Айленде, где все предметы описывались, взвешивались и нумеровались. Наконец, 12 апреля Хьюстон напечатал окончательный список вещей, которые предстояло купить для экспедиции, в частности кошки в Лондоне, шоколад Toblerone в Париже и сигареты в Порт-Саиде. Также Хьюстон составил некоторые общие рекомендации для альпинистов, как вести себя на пути к К2.
«Помните, что мы в каком-то смысле послы Америки в целом и альпинизма в частности. О нас будут судить по тому, как мы себя ведем. Кроме того, альпинисты других стран, не получившие разрешение на гору, потому что его дали нам, будут только рады, если увидят нарушение обычаев и этикета, а также разногласия в нашей группе. Поэтому надлежит быть вдвойне осторожными, когда мы что-то делаем или говорим», – писал Хьюстон. Два дня спустя отец Хьюстона оплатил счет за прощальный ужин на двадцать два человека в Lüchow’s, известном немецком ресторане недалеко от Юнион-сквер.
Наконец сборы завершились. Участники экспедиции сначала отправились в Марсель, а оттуда в Бомбей, но Хьюстону пришлось задержаться в Нью-Йорке, чтобы сдать экзамены в Колумбийском университете. Он нагнал своих товарищей в Равалпинди 9 мая. Официально мероприятие называлось Каракорумской экспедицией Американского альпинистского клуба 1938 года, и почти никто не знал об истинной цели. Американцы собирались взойти на К2. И если бы им это удалось, гонка к вершинам мира оказалась бы фактически завершена.
По большому счету американские альпинисты были новичками в Гималаях, однако они имели неплохой опыт восхождений в сложных условиях. Хьюстон едва не побывал на вершине Нанда-Деви двумя годами ранее, Дик Бердселл был одним из двух американцев, поднявшихся на Минья-Конку. Боб Бейтс совершил первое восхождение на пятитысячник Лукейния в Юконе – тогда высочайшую гору Северной Америки, на которую не ступала нога человека, а Билл Хаус успешно поднялся на четырехтысячный пик Уоддингтон в Британской Колумбии. Более того, все эти альпинисты были выходцами примерно из одной социальной среды и представляли элиту северо-востока США. Они чувствовали себя одинаково комфортно на светской вечеринке, за переводом отрывка текста с классической латыни и на скальной стене на высоте сотен метров где-нибудь в Белых горах Нью-Гемпшира.
Единственным исключением являлся Пол Петцольдт. В нем было что-то от певца фолка и кантри Вуди Гатри, что-то от персонажей Марка Твена, а что-то бог знает от кого. Петцольдт ухитрился втиснуть несколько жизней в свои тридцать лет. Он родился на ферме в Айове в 1908 году; отец умер от гриппа, когда мальчику исполнилось всего три года. Родившаяся в Германии мать взяла на себя все хозяйство, в конечном итоге перевезя Пола, его братьев и сестер на участок земли неподалеку от города Туин-Фолс, штат Айдахо. Когда Петцольдт не учился и не помогал по дому, он лазал по скальным стенам каньона реки Снейк или совершал вылазки в горы Сотут, питаясь форелью, камассией[33] и дикой черникой. Но в 1922 году мать Петцольдта продала ферму и решила вернуться на восток. Пол остался в Туин-Фолс со старшим братом и его женой. Но следующим летом Петцольдт, которому исполнилось четырнадцать, решил посмотреть мир.
Он передвигался на товарных поездах – пропускал локомотив, бежал за составом и вскакивал в товарный вагон. «Так, на товарняках, идущих на восток, Петцольдт через несколько недель прибыл в Калифорнию, – писала его супруга Патрисия. – Он странствовал по южным штатам и Среднему Западу: собирал фрукты в Калифорнии, заготавливал сено в Канзасе, работал мойщиком посуды, помощником повара и официантом. Но Петцольдта привлекал окружающий мир, в котором всегда было слишком много интересного, чего хотелось бы увидеть, поэтому ни на одной работе он не задерживался подолгу». А если же Петцольдт где-либо застревал, чтобы отдохнуть, то проводил дни в ближайшей публичной библиотеке, читая запоем.
Но горы по-прежнему манили парня. Летом 1924 года ему исполнилось шестнадцать, и он со своим другом Ральфом Хероном, также жившим в Туин-Фолс, отправился автостопом в Джексон-Хоул, штат Вайоминг. Здесь Петцольдт впервые увидел хребет Титон и был сражен его красотой, узнал, что на высочайшую гору-четырехтысячник Гранд-Титон еще никто не понимался, и загорелся идеей совершить первовосхождение. Однако, наведя справки, Петцольдт выяснил, что все же в 1898 году на горе побывал альпинист и – удивительно – этот человек тогда жил в городе. Вдвоем с Хероном они разыскали первовосходителя, который дал много полезных советов относительно маршрута и трудностей. После этого двойка отправилась на гору. Их экспедиция сама по себе оказалась захватывающим приключением, потому, в частности, что у обоих обувь была с гладкими подошвами, а в одну из ночей пришлось ночевать в метель в мокрой от пота легкой одежде. Как бы то ни было, оба юноши взошли на вершину. После этого каждый ковбой, лавочник и попрошайка в городе готовы были пожать руки смельчакам, совершившим то, что большинство жителей региона считали чистым самоубийством.
Эта известность, как оказалось, открыла Петцольдту дорогу к будущему. Следующие несколько лет он каждое лето возвращался в Джексон-Хоул работать гидом на восхождения в горах Титон. На зиму уезжал из Вайоминга и искал любую работу, иногда не совсем легальную. Например, Петцольдт научился довольно хорошо играть в покер и скопил две тысячи долларов – неплохие в то время деньги для двадцатилетнего парня. Затем, в 1929 году, когда официально открыли национальный парк Титон, Петцольдт получил разрешение на занятия на этой территории скалолазанием и альпинизмом. Он назвал свою организацию Американской школой альпинизма.
Петцольдт водил в горы всех желающих – от нью-йоркских банкиров до владельцев ранчо в Вайоминге. Это были и однодневные походы, и походы с ночевками, и восхождения в национальном парке – от легких до средней сложности. Петцольдт становился популярен, особенно среди состоятельных гостей с Восточного побережья США и из Европы, потому что помогал этим людям не бояться дикой природы, развлекал рассказами о своих приключениях и был хорошим слушателем. Летом 1933 года у Петцольдта появился особый клиент – шестидесятилетний сэр Альберт Бейли, немного полноватый мужчина, почти никогда не расстававшийся с тростью.
Бейли был священником англиканской церкви и крестником королевы Виктории, являлся деканом Виндзора и по совместительству личным священником и короля, и королевы Англии. Но у Бейли имелись и вполне «земные» пристрастия и интересы. Он сразу проникся симпатией к Петцольдту. «Пол провел его по некоторым нижним тропам гор Титон, – писала Патрисия Петцольдт, – сначала они обсуждали горы и страну в целом, но постепенно их разговоры перешли на историю и мировые события. Бейли был одновременно позабавлен и восхищен некоторыми наблюдениями Пола, которые в чем-то оказались весьма наивными, а также поражен широтой кругозора Петцольдта. Они расходились в мнениях почти по всем обсуждаемым вопросам, однако общению это не мешало». В конце визита в Титон Бейли пригласил Петцольдта в гости – провести несколько месяцев в Виндзорском замке.
Приглашение Петцольдта ошеломило. Он, разумеется, согласился, ведь это был, мягко говоря, весьма интересный опыт. Сэр Альберт научил его, как общаться с представителями высшего класса Англии, – говорить «окей» или «а то!» вполне можно, но никогда и ни при каких обстоятельствах нельзя ругаться и грубить. В итоге Петцольдт обсуждал альпинизм с королем Эдуардом, принцем Уэльским, и однажды обедал в Лондоне со звездой Голливуда Фредом Астером. Большую часть времени, однако, он проводил либо за чтением в библиотеке замка, либо совершенствуя навыки игры в гольф. Сэр Альберт надеялся, что его молодой протеже захочет поступить в Кембридж, но горы по-прежнему манили Петцольдта.
Попрощавшись с Англией, он провел часть лета 1934 года, путешествуя на велосипеде по Бельгии, Франции и Германии. В Швейцарии Петцольд познакомился с молодым новозеландским альпинистом Дэном Брайантом, и, как говорят, вместе они совершили первый двойной траверс Маттерхорна за день: поднялись по швейцарской стороне и спустились по итальянской, а затем взошли по итальянской и спустились по швейцарской.
Вернувшись в Соединенные Штаты, Петцольдт продолжил ходить в горы, и постепенно его слава росла. Информация о новых маршрутах, которые он проложил в Вайоминге, включая зимнее восхождение на Гранд-Титон и одиночное восхождение на гору Оуэн по восточной стене, регулярно появлялись на страницах American Alpine Journal. Любопытно также, что Петцольдт стал экспертом в использовании крючьев. Многие восходители Восточного побережья смотрели на эти ухищрения неодобрительно, считая их нечестной игрой, но на Западе подобных сомнений ни у кого не возникало. В Калифорнии новое поколение молодых альпинистов уже раздвигало границы возможного. Вдали от Гарвардского двора, на холмах Беркли, на скальном массиве Такиц и в горах Сьерра-Невада назревала революция в скалолазании.
Пол Петцольдт, кроме того, умел воспользоваться случаем, если подворачивалась возможность. В конце марта 1938 года в Джексон-Хоул пришла телеграмма на имя Петцольдта. Чарльз Хьюстон приглашал присоединиться к американской экспедиции на К2, которая начиналась через три недели. Один из участников, Уильям Лумис в последний момент отказался, но был готов спонсировать любого, кто займет его место. Не хотел бы Петцольд поехать? Хьюстону не пришлось просить дважды: 14 апреля 1938 года горный гид из Вайоминга поднялся на борт немецкого океанского лайнера Europe и вскоре наблюдал, как сверкающий Манхэттен проплывает за левым бортом. Месяц спустя Петцольдт сошел на берег в Индии.
Железная дорога заканчивалась в Равалпинди. В этом выжженном солнцем городке в северной части Пенджаба торговцы в остроносых туфлях предлагали кукурузу и сахарный тростник, продавали зерно корзинами и куски ярко-розовой каменной соли. Здесь жаркая индийская равнина упиралась в предгорья. На следующее утро, 10 мая, американцы и их транспортный офицер британец капитан Норман Стритфилд отправились в Сринагар на грузовике. Более чем десятичасовая поездка оказалась изнурительной: ехали мимо крутых глубоких ущелий и вдоль бесплодных холмов, проезжали грохочущие водопады и поля пшеницы и ячменя. Еще через неделю уже в сопровождении шести шерпов из Дарджилинга, двадцати пяти крепких маленьких кашмирских пони, везших припасы, и нескольких местных погонщиков с яростными и безумными глазами участники экспедиции перешли заснеженный перевал Зоджи-Ла и спустились в Балтистан, фактически оказавшись в средневековье и дикости.
Исчезли луга и цветы Кашмира, пологие склоны, покрытые соснами и елями. Теперь суровая и засушливая местность с безлесными холмами и мутными реками имела одну ту же тусклую палитру – от желтовато-серого до темно-красного цвета. «Вместо плодородных лугов мы оказались в бесплодном каменистом краю, жара и безводье ужасали», – писал Хьюстон. Немногочисленные и далеко отстоящие друг от друга деревни, через которые проходила экспедиция, представляли собой скопления глинобитных хижин, где старики молча сидели под несколькими чахлыми деревцами. Некоторый европейский лоск снова ненадолго появился в городке Скарду – здесь даже был теннисный корт, но днем позже американцы пересекли Инд на древней барже с шестью гребцами и двумя рулевыми. Говорят, подобными средствами передвижения здесь пользовался еще Александр Македонский. Экспедиция оставила пони, наняла семьдесят пять носильщиков и в начале июня подошла к устью ледника Балторо, ведущего к подножию К2.
Несмотря на университетские дипломы, американцы показали себя сильными и выносливыми: без труда переходили вброд ледяные ручьи и реки и покрывали по 25–30 километров в день под палящим солнцем Балтистана. Столь серьезные марш-броски были необходимы, потому что расстояние от Сринагара до К2 составляет более 550 километров. Шерпы, которых Билл Тилман лично отобрал в Дарджилинге, ни в чем не уступали сагибам. Сирдар экспедиции (начальник носильщиков) Пасанг Кикули выжил на Нанга-Парбат в 1934 году, а его подчиненные были полны энтузиазма и держали марку, с гордостью щеголяя в высотной одежде даже в жару. Носильщики-балти тоже были хороши: одетые кто во что (некоторые не имели даже обуви и шли босиком), они охотно каждое утро взваливали на спины грузы весом двадцать и более килограммов и отправлялись в путь.
Тем временем Пол Петцольдт начал постепенно оказывать свое влияние. Еще будучи в Париже по пути в Индию, он купил крючья, узнав, что у экспедиции их почти нет. Во время долгого подхода к К2 он стал учить шерпов вязать альпинистские узлы. А когда появилась неожиданная возможность отдохнуть несколько дней в одной из деревень, Петцольдт отвел шестерых шерпов на близлежащие скалы и научил их спускаться по веревке.
Почти в 20 тысячах километров от хребта Титон альпинист-самоучка из Вайоминга делал то, чего до него, по сути, не удосужился сделать ни один альпинист: учил шерпов тому, что знали только сагибы.
12 июня установили базовый лагерь. Перед тем как рассчитаться с носильщиками, американцы разработали план, чтобы вернуть их к нужному времени. «Мы дали им сорок пять камней, – вспоминал Хьюстон, – и велели выбрасывать по одному камню каждый день. Когда камни закончатся, носильщикам надлежало снова прийти к К2». Таким образом, у экспедиции имелось полтора месяца. Альпинисты разделились на группы и одиннадцать дней исследовали гору с запада и северо-востока. Разведка показала, что восхождение будет чрезвычайно сложным: острые как ножи гребни и «зеленый лед крутизной более пятидесяти градусов, скрытый под тонким слоем рыхлого снега». Куда бы ни смотрели американцы, К2 казалась недостижимой. «23 июня начался тяжелый снегопад, который еще больше усугубил наше уныние», – писал Хьюстон.
Вечером участники собрались в одной из палаток в базовом лагере на военный совет. Похоже, герцог Абруцци оказался прав. Несмотря на, возможно, непреодолимые препятствия, с которыми предстоит столкнуться у вершины, и иные многочисленные трудности на пути, юго-восточный гребень, который теперь переименовали в ребро Абруцци, оставался единственным шансом на успех. Более того, время заканчивалось. Носильщики должны были вернуться через месяц, а влияние муссона на К2 по-прежнему оставалось во многом загадкой. «Были все основания полагать, – писал Хьюстон, – что погода в июле не улучшится, а как раз наоборот». Настало время действовать.
К 8 июля все альпинисты и шерпы добрались до второго лагеря и подняли несколько грузов в третий лагерь на высоту 6700 метров. Но по мере набора высоты становилось все сложнее работать. Купленные Петцольдом крючья оказались как нельзя кстати, когда пришлось обрабатывать длинные участки склона на пути к третьему лагерю. Дальше возникли новые проблемы. Лагерь III установили на маленькой скальной площадке у подножия длинной стены. Когда альпинисты стали работать выше, любые камни, которые так или иначе летели вниз, попадали точно по палаткам третьего лагеря, дырявя тент и грозя серьезно травмировать людей. В результате решили сократить численность группы. Бердселл, Стритфилд и трое шерпов отправились в базовый лагерь, а остальные продолжили подъем.
Петцольдт оказался в своей стихии. Он обожал иссиня-черное небо и яркое солнце. Впоследствии Хьюстон назвал его самым сильным и выносливым в команде. Несмотря на несколько дней плохой погоды, к 14 июля Петцольдт и Хьюстон сумели пройти выше и нашли место для шестого лагеря. Продолжая восхождение два дня спустя, они достигли верхней части ребра Абруцци. «Это был ключевой момент, – вспоминал Хьюстон. – Если удастся преодолеть трудности, которые снизу казались невозможными, и достичь плеча на высоте 7600 метров, то наверняка получится подняться до восьмикилометровой отметки». В тот же день чуть позже трех пополудни двое мужчин пожали друг другу руки на верхней части ребра Абруцци.
Пройдя траверсом по крутому склону из твердого зеленого льда, они обработали часть маршрута выше и успели вернуться в шестой лагерь до наступления темноты, где ждали остальные участники. Хьюстон поделился радостной новостью. «Ребро Абруцци пройдено, вершина в пределах досягаемости, – писал он. – Однако надлежало принять серьезные решения».
Несмотря на радость, альпинисты понимали, что время уходило. Ключевым вопросом стало снабжение. В шестом лагере имелся запас продуктов и топлива более чем на неделю, но из-за сложности маршрута однозначно требовалась хорошая погода. «Мы по-прежнему не знали, как долго на горе могут длиться штормы», – вспоминал Хьюстон. До сих пор непогода обычно держалась максимум шесть дней, но было очевидно, что это далеко не предел. «Именно тогда мы поняли, что в этом уравнении становится слишком много неизвестных», – писал Хьюстон.
Как быть дальше. Проявить осторожность и вернуться домой живыми и невредимыми? Или рискнуть и рвануть к вершине? Состоялись оживленные дебаты, и решили проголосовать. Согласно решению, Боб Бейтс, Билл Хаус и Пасанг Кикули должны были продолжить подъем и установить двухместную палатку в лагере VII для Хьюстона и Петцольдта. У этой двойки в свою очередь будет один день, чтобы подняться как можно выше. Большинство решило, что безопасность превыше всего.
Лагерь семь. Поздний вечер 20 июля 1938 года.
Чарльз Хьюстон и Пол Петцольдт, уставшие и замерзшие, забрались в палатку седьмого лагеря. Пока Хьюстон набирал снег в кастрюльку, Петцольдт возился с горелкой. Копаясь в рюкзаке с продуктами, он внезапно остановился: «Бог мой, они забыли положить спички!» Это было серьезное упущение. Без спичек не разведешь огонь и не согреешь ни воды, ни еды. К счастью, Хьюстон нашел с десяток отсыревших спичек в кармане куртки. Первые две пришлось выбросить, но третья загорелась, и удалось разжечь горелку. На следующее утро понадобились еще три спички. И три осталось в запасе. Альпинисты доели завтрак, собрались и вышли. Сейчас или никогда.
День выдался ярким и солнечным. Они осторожно продвигались вверх по плечу, идя в связке. Даже на высоте почти восьми километров Петцольдт поднимался стабильно, держа хороший ритм и делая одинаковое количество вдохов на шаг. К этому времени восходители провели на высоте более 6 тысяч метров уже больше двух недель, но Петцольдт не чувствовал никаких признаков горной болезни. Он медленно, но уверенно продвигался вперед по камням и местами глубокому снегу. Хьюстону, однако, было не так хорошо.
Около часа дня они остановились, чтобы наскоро перекусить. Двойка находилась в верхней части большого снежного поля. Выше шел непростой участок под массивной стеной из снега и льда, и там было лавиноопасно. Но дальше, насколько могли судить альпинисты, начиналась уже вершинная пирамида. После еды Петцольдт снова пошел первым. Но это не помогло. «Мое продвижение было смехотворно медленным, – вспоминал Хьюстон. – Каждый сантиметр давался с трудом. Я так ослаб, что приходилось отдыхать через каждые пять-шесть шагов». Наконец он остановился и прислонился к валуну.
– Я больше не могу, – сказал он напарнику.
Петцольдт не стал спорить:
– Отдохни здесь, а я пройду немного дальше.
Петцольдт отвязался и продолжил подъем. Вскоре он увидел, что, действительно, самый сложный участок позади. Дальше путь к вершине был сравнительно простым. Петцольдт сделал фотографию на высшей точке своего подъема, а затем повернулся и пошел вниз, где лежал тяжело дышащий Хьюстон. Снова связавшись, двое мужчин начали спуск.
«Мир вокруг был мертвенно-тихий, – вспоминал Хьюстон. – Мы вернулись в седьмой лагерь в сгущающихся сумерках. Горы вокруг сначала стали розовыми, потом лавандовыми, потом темно-фиолетовыми».
На то, чтобы разжечь горелку, ушли последние спички.
10 августа экспедиция уже была в Сринагаре. Несмотря на поражение, американцы нашли свою гору. У британцев был Эверест, у немцев – Нанга-Парбат. У представителей США теперь появилась К2. И еще до того, как участники экспедиции вернулись домой, началась подготовка к новой попытке.