Зал разразился овациями. Почти час Эрик Шиптон очаровывал аудиторию. Его слушатели больше не сидели в продуваемом сквозняками помещении Королевского географического общества дождливым вечером 1935 года, а вместе с Шиптоном с трудом поднимались по Риши-Ганге, медленно пробираясь по коварным обледенелым уступам, преодолевая многометровые скальные стены, пока наконец не попали в Святилище. А Шиптон более не был испуганным, косноязычным школьником, а превратился в блестящего рассказчика, одаренного писателя и одного из самых известных и почитаемых альпинистов Великобритании. Было очевидно, что после разведки Святилища последует попытка взойти на вершину Нанда-Деви, и Шиптон с Биллом Тилманом уже планировали новую экспедицию на конец года. Но вскоре Шиптону пришлось отвлечься и вновь попытать счастья в завоевании самого главного приза в мире альпинизма.
С момента грандиозного провала экспедиции 1933 года британские альпинисты жаждали снова отправиться на Эверест. Менее чем через три месяца после последней попытки штурма вершины, предпринятой Шиптоном и Смайтом, британский политический офицер в Сиккиме запросил власти в Лхасе относительно новой экспедиции. В просьбе было отказано. «Тибетцы уверены, что экспедиции оскорбляют богов и создают проблемы для страны», – отмечал политический офицер в донесении в Лондон. Когда он попросил тибетцев привести конкретные примеры, то получил ответ, что англичане «не видят вещей, которые не могут увидеть». Дверь закрылась.
В начале 1935 года тибетцы, однако, внезапно изменили свое решение, и британцам позволили вернуться на Эверест. Как только в Альпийском клубе стало известно об этом, сразу обнажились старые противоречия и вспыхнули споры относительно того, как надлежит организовать экспедицию. Последовал поток гневных писем, а затем начался парад отставок и выхода из состава клуба некоторых возмущенных членов. Альпийский клуб, по сути, разбился на два лагеря: один твердо стоял на стороне Хью Ратледжа – тихого, но педантичного руководителя неудавшейся экспедиции 1933 года, другой лагерь требовал полной перестройки организации таких мероприятий. В конце концов удалось достичь компромисса. В 1936 году Ратледж возглавил полномасштабную экспедицию на гору, а весной 1935 года небольшая разведывательная экспедиция под руководством Эрика Шиптона, затратившая совсем немного средств, отправилась на Эверест, чтобы провести разведку. Именно тогда было обнаружено тело Мориса Уилсона.
Эта малая экспедиция имела большое значение для британской кампании на Эвересте, правда, это стало понятно только спустя годы. Альпинисты, отправившиеся в 1935 году к горе, обошлись без шумных проводов в Лондоне, прогресс на горе освещался в прессе крайне скупо, и это была первая экспедиция, не опубликовавшая официального отчета в виде книги. Погода и снежные условия на горе оказались неблагоприятными, и, потеряв надежду подняться значительно выше Северного седла, участники провели большую часть времени, «прогуливаясь» по окрестностям, а точнее, они взошли более чем на двадцать пять гор высотой более шести километров.
В этой экспедиции принял участие новозеландский альпинист по имени Дэн Брайант. До этого времени Комитет Эвереста отдавал явное предпочтение британским альпинистам, а не представителям Содружества. Но Брайант был отличным ледолазом и обладал именно теми навыками, которые требовались Шиптону. Кроме того, Брайант оказался также выносливым и очень веселым парнем. «Он отличный напарник: жизнерадостный, с потрясающим чувством юмора и невероятно уверенный в себе. Это замечательный представитель новозеландских восходителей», – писал Шиптон. Ощущения легкости и спокойствия в работе с Брайантом он не забудет.
В начале августа 1935 года Шиптон и Брайант с несколькими шерпами отправились вдоль ледника Западный Ронгбук к менее изученной западной стене Эвереста. Как и с восточной стороны горы, здесь от вершины отходит длинный и очень сложный гребень. Однако Шиптона интересовало, что можно увидеть с другой стороны этого огромного массива. 9 августа группа с ледника Западный Ронгбук поднялась на высокую безымянную седловину между пиками Лингтрен и Пумори примерно в восьми километрах к западу от Эвереста. Альпинисты полагали, что с седловины смогут хорошо рассмотреть южные подступы к Эвересту. Однако местность оказалась скрыта в густом тумане, и пришлось предпринять еще одну попытку 11 августа. На этот раз погода была отличной.
Увиденное поразило. Примерно в трех километрах, у верховья ледника Кхумбу альпинисты рассмотрели ледопад, подобного которому никому еще видеть не доводилось. Колоссальное нагромождение невероятных по размеру глыб льда и снега постоянно двигалось и представляло грозное препятствие для любой экспедиции. Но выше ледопада Кхумбу лежала тихая заснеженная долина, или цирк, за которым потенциально мог быть новый и неизведанный подход к вершине Эвереста. Мэллори, видевший примерно такую же картину более десятилетия назад, назвал это место Западным цирком, использовав валлийское слово «куум», означающее «долина».
Покуда шерпы громко обсуждали новую достопримечательность, расположенную недалеко от их родных деревень, Шиптон сфотографировал ледопад Кхумбу и часть Западного цирка. Затем подошли облака, закрывшие вид, и группа отправилась на спуск с седловины.
Увиденное дало Шиптону пищу для размышлений. Конечно, все эти планы пока были чистой теорией. Ведь все, что альпинисты рассмотрели с седловины, находилось в королевстве Непал, закрытом для иностранцев. По крайней мере, в воображении Шиптона, дверь приоткрылась. «Насколько можно судить, ледопад и Западный цирк не выглядят непроходимыми, и хотелось бы получить возможность исследовать их», – сообщил Шиптон членам Альпийского клуба 9 декабря 1935 года. Однако тогда и у Эрика Шиптона, и у британской альпинистской элиты имелся главный приоритет – достичь вершины Эвереста. Подготовка экспедиции 1936 года усугубила раскол между старой гвардией и молодым поколением альпинистов. Ратледж планировал не только нанять беспрецедентное количество шерпов-высотников – в общей сложности более шестидесяти, – но и вновь взять с собой огромный объем провизии. Напряженность достигла такого градуса, что, как поговаривали, противоборствующие фракции даже занялись подтасовками в ходе голосования по кандидатурам новых участников. Однако, несмотря на разногласия, существовала надежда, что в 1936 году британские альпинисты наконец-то покорят Эверест.
Восемь отобранных восходителей прошли сложные испытания. Четыре долгих месяца Ратледж, его заместитель Фрэнк Смайт и Эрик Шиптон тщательно и неустанно собирали снаряжение, включая новые высотные палатки, куртки на гагачьем пуху, новые модели ботинок и спальников. При содействии Королевских ВВС участники экспедиции получили новое облегченное кислородное оборудование – каждый аппарат весил тринадцать с половиной килограммов, баллон был рассчитан на шесть часов работы. 4 марта экспедиция добралась до Дарджилинга и после долгого перехода по Тибетскому нагорью 25 апреля достигла монастыря Ронгбук. Две с половиной недели спустя, 14 мая, на Северном седле установили четвертый лагерь. Настроение у всех было приподнятым – экспедиция шла с опережением графика.
Восемь дней спустя Шиптон и Смайт вели группу из сорока одного носильщика в четвертый лагерь, чтобы начать подготовку к штурму вершины. Внезапно начался снегопад. Смайт в своем дневнике писал, что это была «самая сильная метель, которую доводилось видеть в Гималаях. Палатки завалило снегом, видимость упала до нуля, и двое суток мы могли лишь лежать в своих спальных мешках, готовя еду и питье на примусе, не выходя наружу и пытаясь согреться». Но 25 мая новости были еще хуже: Ратледж сообщил по рации в верхние лагеря, что, как это ни невероятно, муссон достиг Дарджилинга и «обрушится на Эверест через два-три дня». Даже старожилы Дарджилинга не помнили ничего подобного. Альпинисты провели на горе еще две недели, надеясь на перемену погоды, но тщетно. 14 июня в Лондон пришло известие об отмене штурма. «Экспедиция на Эверест 1936 года обернулась горьким разочарованием», – писал Шиптон.
Однако тем летом состоялась еще одна экспедиция.
Билл Тилман очень хотел попасть на Эверест в 1936 году. Но он так плохо акклиматизировался во время разведывательной экспедиции годом ранее, что его исключили из списка кандидатов. Так что он остался не у дел, а его напарник Шиптон отправился к Эвересту. Тилман не хотел сидеть сложа руки и задумался, что бы предпринять. И вскоре с ним связались представители Гарвардского альпинистского клуба.
После триумфа на Минья-Конке парни из Бостона были более чем востребованы. Успешное восхождение заставило многих поверить в возможности американских альпинистов, и члены Гарвардского клуба провели несколько впечатляющих экспедиций, в том числе на вершины Канады и Аляски. Чтобы добраться до пика Крильон в горах Святого Ильи, американцам пришлось арендовать рыболовную лодку, доплыть на ней до залива Литуйя, а затем тащить на себе все снаряжение, включая лодку, через ледник, отпугивая по пути медведей и разгоняя тучи комаров, прежде чем удалось приблизиться к самой горе. После успешного восхождения альпинисты решили утилизировать мусор весьма нетрадиционным путем: свалили все в туалетную яму в базовом лагере и подорвали ее динамитом. «Мощный взрыв взметнул кучу дерьма в воздух, – вспоминал руководитель экспедиции Брэдфорд Уошберн. – Потом все оседало на нас добрый час!» На горе Форакер на Аляске альпинисты под руководством Чарли Хьюстона питались свежим мясом карибу, пережидали непогоду, пережили землетрясение и испытали ужасное похмелье, когда один из местных погонщиков привез две бутылки виски Red Eye.
Восхождение на Форакер удостоилось первой полосы в New York Times. В результате члены Гарвардского альпинистского совета подумали, что пришло время попробовать свои силы в Гималаях. Так родилась идея Гарвардской экспедиции на Канченджангу.
Потенциальные участники Чарли Хьюстон, Эд Картер, Фарни Лумис и Арт Эммонс, потерявший все пальцы на ногах во время восхождения на Минья-Конку, решили замахнуться ни много ни мало на третью по высоте гору на планете.
Однако, серьезно поразмыслив, гарвардцы поняли, что им не хватает опыта в организации таких экспедиций, и обратились к опытным гималайским альпинистам в Англии, чтобы узнать, не захотят ли они присоединиться. «Трудно поверить, насколько мы были наивны и самонадеянны, – вспоминал позже Хьюстон. – Представьте, четверо американских студентов – Эд Картер, Арт Эммонс, Фарни Лумис и я – пригласили лучших британских восходителей присоединиться к нам в Гималаях». Что еще более поразительно, двое англичан согласились. И это были не просто рядовые участники Альпийского клуба, а Билл Тилман и участник экспедиции на Эверест 1924 года Ноэль Оделл.
Неудивительно, что вскоре произошла «смена власти». Англичане быстро убедили американских товарищей, что уже слишком поздно запрашивать разрешение на Канченджангу, поэтому четверо гарвардцев последовали совету Тилмана выбрать менее чувствительную с политической точки зрения цель. Но Тилман предложил им отнюдь не легкую прогулку – Нанда-Деви. Американцы согласились без колебаний, и в одночасье Гарвардская экспедиция на Канченджангу превратилась в Британо-американскую гималайскую экспедицию на Нанда-Деви. Альпинистам предстояло не только снова пробиться в Святилище – второй раз за всю историю, – но и попробовать взойти на почти восьмитысячник.
В полном составе экспедиция впервые собралась 6 июля 1936 года в лесной хижине в Раникхете на северо-западе Индии. Любопытно, но обычно общительные американцы внезапно стали довольно молчаливыми. «Мы вели себя весьма застенчиво», – вспоминал Хьюстон, а более опытные британцы, в свою очередь, посматривали с некоторой опаской на своих новых партнеров. «Думаю, они не знали, что на уме у этих щенков», – отмечал Хьюстон. Тилман проинспектировал припасы, которые привезли с собой американцы, и стало понятно, что новичкам еще многому предстоит научиться. Несмотря на протесты Хьюстона, «хмурый Тилман, ворча, рассортировал наши продукты и безжалостно выбросил добрую половину». Когда группа отправилась в поход к Святилищу, американцы шокировали британцев, настояв, что не отдадут рюкзаки носильщикам, а понесут их сами.
Однако на пути к Нанда-Деви новички хорошо проявили себя. «Мы были молоды, выносливы и сильны», – вспоминал Хьюстон. 4 июля американцы наскоро решили отпраздновать День независимости США, британские альпинисты, посмеиваясь, восприняли это с тихим удивлением, а Фарни Лумис приятно удивил всех, когда извлек из рюкзака бутылку абрикосового бренди. «Мы с американцами не всегда сходимся во взглядах, но в редких случаях, когда объединяемся для какого-то дела, вроде получается неплохо», – писал Тилман.
Страшное ущелье на пути к Святилищу удалось благополучно преодолеть, и к третьей неделе восхождение было в самом разгаре. Альпинисты и шерпы преодолели опасные участки разрушенной породы, где едва удавалось сделать надежную страховку, заснеженные крутые склоны в нижней части Нанда-Деви и сумели установить относительно безопасный третий лагерь на отметке около 6400 метров. Но в какой-то момент судьба экспедиции повисла на волоске. Болезни вывели из строя шерпов. Нима Церинг, побывавший на Эвересте в 1924 году, был вынужден спуститься в базовый лагерь, Пасанг Кикули, переживший трагедию на Нанга-Парбат в 1934 году, заработал снежную слепоту. Даже Китар, побывавший на Эвересте трижды, тяжело заболел. Оставшиеся шерпы были либо слишком стары, либо слишком молоды и неопытны, чтобы оказать сколько-нибудь значимую помощь выше на горе. Таким образом, британцам и американцам оставалось рассчитывать только на себя.
Как назло, стала портиться погода. «Когда мы добрались до третьего лагеря, налетел снежный шквал, было очень холодно и ветрено, – писал Тилман. – Ночью у луны, а днем у двух ложных солнц мы видели ореолы, и, пожалуй, мне не доводилось наблюдать более зловещего неба». К концу следующего дня непогода только разгулялась. «Закат снова выглядел угрожающе: над восточной вершиной Нанда-Деви низко висели маслянистые сигарообразные облака, на западе все затянуло зеленоватой дымкой, а с юга подходила гряда черных туч с отблеском цвета меди по краям». Перед рассветом ветер стал рвать палатки.
Настал критический момент, и все это понимали. До сих пор в угоду демократическим устремлениям американцев все важные решения на горе принимались на основе консенсуса. Теперь, когда опасность возросла кратно, решили выбрать руководителя для штурма вершины. В тесной палатке на высоте шести с половиной километров над Индией состоялось тайное голосование, и Билл Тилман стал руководителем первой в истории попытки восхождения на Нанда-Деви. «Логичный выбор», – вспоминал позже Хьюстон.
К утру 24 августа шторм утих, и пришло время действовать. «Теперь требовалось идти вверх как можно быстрее, – писал Тилман, – после такой встряски стоило ожидать несколько дней хорошей погоды». Он объявил, что после установки четвертого лагеря будет несколько попыток штурма, что займет двое или трое суток. Сначала к вершине пойдет одна двойка, по ее возвращении, если позволят время и погода, наверх отправится вторая двойка. В первую он назначил Ноэля Оделла и Чарли Хьюстона. В целом это было неожиданно. Хьюстон, безусловно, хорошо проявил себя на восхождении и являлся вероятным кандидатом на то, чтобы представлять США в совместной англо-американской экспедиции. Тилман показал себя настоящим лидером, уступив свое место тридцатипятилетнему Оделлу представлять Англию-матушку. На следующее утро двойка отправилась на штурм.
До 27-го числа об этих двоих ничего не было известно. Остальные участники сидели как на иголках в ожидании. После завтрака Фарни Лумис объявил, что в любом случае отказывается участвовать в штурме: он поморозил, хотя и несильно, ноги и был не в лучшей форме. Вскоре после этого альпинисты услышали слабый крик Оделла откуда-то сверху. «Внезапно до нас дошло, что он пытается послать сигнал SOS», – вспоминал Тилман. Американец Эд Картер, обладатель очень громкого голоса, выскочил наружу и стал перекрикиваться с Оделлом. Когда через несколько минут Картер вернулся в палатку, его лицо было пепельно-серым. «Чарли убило», – сообщил он.
Новость повергла всех в шок. Как это случилось? В каком состоянии Оделл? Тилман и Лумис тут же обулись, схватили рюкзаки, бросили в них самое необходимое и стали карабкаться вверх, едва давая себе время на передышки. Следом за ними должны были отправиться Картер и Грэм Браун, которые собирали аптечку и другие необходимые вещи. Вершина теперь не имела значения. Но когда Тилман и Лумис добрались наконец до штурмового лагеря, произошло нечто удивительное. Сначала они услышали голоса. Затем из палатки показался Оделл. «Здоро́во, парни! Айда пить чай», – сказал он.
Выяснилось, что Картер неправильно услышал «Чарли убило» вместо «Чарли заболел»[28]. Сам Хьюстон сидел в палатке бледный, с осунувшимся лицом, но явно живой. Оделл рассказал, что случилось. Накануне они отправились на штурм. Погода держалась отличная, и они медленно, но верно поднимались. К концу дня на высоте около 7500 метров начала сказываться высота, плюс приходилось идти по пояс в снегу. Двойка решила не рисковать, иначе возможный спуск с вершины проходил бы уже в темноте, и стала на ночевку. Альпинисты планировали взойти на вершину на следующее утро и спуститься сразу в четвертый лагерь одним днем.
План разумный. И оба восходителя радовались, что до вершины теперь почти рукой подать. На ужин открыли консервированную говядину, не заметив, что банка снизу повреждена. Хьюстон уступил Оделлу право есть первым как более старшему, и тот съел мясо сверху, которое еще не успело испортиться. Хьюстону досталось остальное. Поев, они улеглись спать, но два часа спустя у американца началось тяжелое расстройство желудка. Он то и дело перебирался через Оделла к выходу из палатки, чтобы облегчиться. Ночь для обоих выдалась трудная и долгая…
Теперь требовалось решить, что делать дальше. И тут Хьюстон показал себя с наилучшей стороны. Он настоял на том, чтобы Тилман занял его место в штурмовой двойке. «Он решил днем пойти вниз, чтобы я остался с Оделлом и чтобы таким образом мы не упустили время», – вспоминал Тилман. Это лишало Хьюстона шанса на вершину, но он справедливо поставил успех команды на первое место. И теперь все зависело от Тилмана и Оделла.
Пожалуй, мало что столь неприятно на горе для альпиниста, чем ранний штурм. Человек измотан тяжелым трудом и недостатком сна в предыдущие дни, плюс гипоксия и холод. Альпинист уже устал, его организм порою сплошной сгусток болей и недомоганий, но вершина ждет.
Наверное, проще уйти из жизни, чем выйти ночью из палатки на высоте семи с половиной километров. Но в ледяной темноте в субботу, 29 августа 1936 года, Билл Тилман и Ноэль Оделл предпочли второе.
Они не думали об успехе и славе, а просто выполняли тяжелую работу. «Встали в пять, чтобы заняться весьма неприятным делом – приготовлением еды, затем последовали еще более отвратительные задачи: съесть приготовленное и одеться», – писал Тилман. Наконец они выбрались из палатки.
«Было очень холодно: солнце еще не показалось из-за горы, и с запада задувало, – писал Тилман. – Каким надо быть болваном, чтобы торчать на чертовом хребте в такой ранний час!» Но альпинисты шли все выше, движение и выглянувшее наконец светило сделали свое дело: стало теплее, вскоре вернулось хорошее настроение, а мрачные мысли унесло утренним ветром. «Мы сосредоточились на восхождении и позабыли про свои печали; возникло ощущение, что жизнь все еще стоит того, чтобы ее прожить», – вспоминал позже Тилман. А затем и подниматься стало легче, потому что разрушенная скальная порода сменились твердым кварцитовым сланцем, который хорошо держал и позволял надежно страховаться.
Но Благословенная богиня не собиралась сдаваться так просто. Длинный заснеженный склон, уходивший вверх под углом около тридцати градусов, доставил особенно много неприятностей. «Снежный покров был очень плохим и скоро стал просто отвратительным, – вспоминал Тилман. – Мы проваливались по колено, а на более крутых участках вообще застревали: стоило сделать шаг и перенести вес на ногу, как снег рассыпался, а нога съезжала назад. Мы словно топтались в вате». Мышцы ног горели, по спинам тек холодный пот, и приходилось делать по восемь глубоких вдохов на каждый шаг: «Надежды на вершину таяли, но оставалось лишь продолжать восхождение и смотреть, как далеко сможем забраться».
Шаг за шагом, хрипло дыша, под уже теперь палящим солнцем двое мужчин медленно поднимались, все чаще останавливаясь на отдых. В какой-то момент из-под ног с шипением сошел огромный снежный пласт. Лавина покатилась, набирая силу и скорость, и скоро взорвалась облаком снежной пыли далеко внизу.
Около часа дня на очередном привале альпинисты вдруг заметили, что вершина Нанда-Деви Восточной теперь ниже них. Это придало сил. «Мы долго отдыхали и пытались затолкать в пересохшие горла немного шоколада, сдабривая его снегом, – писал Тилман. – Никто не проронил ни слова, но с этого момента оба чувствовали: вряд ли нас что-то остановит».
Около трех пополудни Оделл и Тилман стояли на вершине Нанда-Деви. Картину, развернувшуюся у их ног, ранее никому еще не доводилось созерцать. Трисул, на который Том Лонгстафф взошел в 1907 году, на семьсот метров ниже. Альпинисты оказались выше и восточной вершины, и Святилища, и опоясывающего его заградительного кольца гор. В радиусе трехсот с лишним километров нет более высокой точки обзора. Пики Непала уже прятались в облаках, однако Тилман отмечал, что «на севере сквозь полосу белых облаков солнце окрашивало в теплый коричневый цвет голое и суровое Тибетское плато».
Через три четверти часа альпинисты решили уходить. В палатку они вернулись к шести часам и принялись готовить теплое питье, а потом пили безостановочно. «У нас остался гранулированный чай, и мы безрассудно решили добить его, а чай в листьях оставили на утро», – писал Тилман.
Новость об успехе пришла в Лондон 9 сентября. Позднее Том Лонгстафф, бунтарь Альпийского клуба, писал, что это восхождение – «наилучшая альпинистская кампания в истории». Нанда-Деви стала теперь самой высокой горой, на которую удалось подняться человеку. Эта экспедиция, несмотря на участие американцев, – действительно великолепное достижение британского альпинизма. Но все же Нанда-Деви – не Эверест.
Вечером 26 февраля 1937 года в театре Mercury в небольшом, но красивом здании в Ноттинг-Хилл поэты, интеллектуалы, любители драмы и альпинисты допили кофе, доели чиполату и расселись по своим местам. Когда свет в зале погас, пианист начал играть первые какофонические ноты партитуры, написанной двадцатитрехлетним композитором Бенджамином Бриттеном. Подняли занавес, и зрители увидели альпиниста по имени Майкл Рэнсом, сидевшего на вершине горы в Озерном краю и читавшего вслух из томика Данте. Так началась премьера «Восхождения на F6» – пожалуй, самой замечательной альпинистской драмы.
Двухактная пьеса, написанная поэтом Уистеном Хью Оденом и писателем Кристофером Ишервудом, повествует о гонке между британскими восходителями под руководством Рэнсома и экспедицией, посланной вымышленной европейской державой. Альпинисты борются за право первыми стать на вершине пика F6 в Гималаях.
«На кону не только гора!» – кричит в конце первого акта одно из действующих лиц. И другие подхватывают:
«Честь Англии покрыта ржавчиной.
Рэнсом должен победить! Он должен! Он должен!
Или Англия падет. Ее время прошло.
Она скатывается до уровня второсортной державы».
В частично написанной в стихах пьесе упоминаются высотные лагеря и ветер в высокогорье, поющие монахи и шипящие горелки, лавины и так далее. Произведение изобилует точными деталями, которые сообщил брат Уистена Одена Джон – альпинист и соучредитель Гималайского клуба. Словом, «Восхождение на F6» оказалось красиво сочиненным и намеренно провокационным произведением с мрачным припевом «Никогда не случится ничего важного» и набором высмеиваемых политических стереотипов. «Фабула и текст настолько хороши, что если целью авторов было продемонстрировать инакомыслие, то это трудно обнаружить», – отмечал театральный критик из Times[29].
Пьеса имела успех в небольшом экспериментальном театре и даже неоднократно ставилась в Вест-Энде весной 1937 года, но позднее перекочевала под более тусклый свет рамп региональных театров и в университетские постановки. Тем не менее произведение Одена и Ишервуда непреднамеренно высветило то, от чего альпинистское сообщество Великобритании более не могло отмахнуться. У британцев действительно были проблемы. Конечно, в отличие от немцев с десятками погибших в ходе попыток взойти на восьмитысячник, англичане обошлись куда меньшими потерями (Мэллори и Ирвин). И двойной успех на Нанда-Деви – сначала проникновение в Святилище, а затем успешное восхождение – по праву считается триумфом британского альпинизма. Но это по-прежнему был не Эверест.
«Нельзя рассматривать проблему Эвереста как внутреннюю, – возмущался Джордж Финч, участник второй в истории экспедиции на высочайшую гору в 1922 году, на страницах издания Morning Post в октябре 1936 года. – Это вопрос национального и имперского значения. Мы начинаем выглядеть смешно. Немцы и американцы давно хотят попробовать свои силы на Эвересте, и, если мы не покажем себя с лучшей стороны, будет трудно объяснять, почему мы имеем право сохранять эту гору только для себя».
Кроме того, общественность начала терять интерес. Отчасти это, конечно, связано с тем, что происходило много других событий, например, во второй половине 1936 года внимание нации было приковано к королю Эдуарду VIII и его одержимости – дважды разведенной светской львице Уоллис Симпсон, о которой в высшем обществе ходили самые противоречивые слухи. Большинство предполагало, что король сделает Симпсон любовницей, но когда он объявил о намерении жениться на ней, разразился конституционный кризис. В конце концов, Эдуард отрекся от престола ради женитьбы на Уоллис. На первый план выходили и другие политические проблемы, в том числе рост движения за независимость в Индии и все более угрожающее поведение нацистской Германии.
По правде говоря, пьянящая атмосфера восхищения альпинизмом, явственно ощущавшаяся в 1933 году в Англии, почти сошла на нет. Репортеры и толпы зевак более не собирались на вокзале, чтобы проводить альпинистов. Высотные палатки и ветрозащитная одежда перестали выставлять в витринах магазинов на Риджент-стрит. И хотя Daily Telegraph, Times, Express и Daily Mirror по-прежнему отводили место статьям об экспедициях, таких материалов стало гораздо меньше. Предвкушение и волнение сменились зевотой и разочарованием. Имелись и другие проблемы, которые Комитет Эвереста не мог игнорировать.
Во-первых, провальная экспедиция 1936 года опустошила кассу комитета, и денег на новую попытку восхождения не было, несмотря на выданное тибетцами разрешение на 1938 год. В результате скрепя сердце члены комитета согласились принять во внимание философию небольших экспедиций, которую отстаивало молодое поколение альпинистов, особенно Эрик Шиптон. В феврале 1937 года старая гвардия в Комитете Эвереста пригласила Шиптона, Тилмана, Фрэнка Смайта и Чарльза Уоррена встретиться и обсудить планы проведения нового восхождения. Ортодоксальная клика стала сдавать позиции и позволила молодежи высказаться. Тем не менее финансовый вопрос никуда не делся: к концу лета 1937 года у комитета было всего 335 фунтов стерлингов, которых не хватило бы даже на маленькую экспедицию при самом скудном раскладе.
Но тут на помощь пришел Том Лонгстафф. Этот патриарх британского альпинизма изначально выступал против осадной тактики в Гималаях и против больших экспедиций. В 1905 году Лонгстафф с двумя итальянскими гидами, без палатки и с одной плиткой шоколада на всех не дошел всего пару сотен метров до вершины пика Гурла Мандхата (7694 метра) в Тибете. Лонгстафф выписал чек на три тысячи фунтов для покрытия расходов экспедиции 1938 года, заранее оговорив, что руководителем назначат либо Шиптона, либо Тилмана. Были и другие условия, в частности, не поднимать шумихи в СМИ. В конце концов, все остались довольны. Тилмана избрали руководителем, что еще важнее, молодежь наконец-то победила. Больше не было ни политического давления, ни маркетинговых обязательств, ни тормоза в виде комитетовских реакционеров. Пришло время молодых. Казалось, наступил момент истины. Осталось доделать работу на самой высокой горе мира.
Первым делом Тилман избавился от раций, так как считал их ненужными. Он также не хотел брать громоздкое и тяжелое кислородное оборудование: вес одного аппарата доходил до шестнадцати килограммов, да и в целом Тилман не являлся сторонником восхождений с искусственным кислородом. В итоге все же взяли четыре комплекта: два «открытого» типа, когда альпинист дышит кислородом через вставленную в рот трубку, и два аппарата нового – «закрытого» типа с маской для лица. Еда также стала камнем преткновения. Будучи ярым противником восхождений с икрой, коллекционными винами и заливными перепелами и зная, что на больших высотах все консервы почти одинаковы на вкус, Тилман решил обойтись чрезвычайно, а точнее чрезмерно скудным рационом, что понравилось далеко не всем.
С книгами, однако, дело обстояло иначе. Чтение было неотъемлемой частью жизни британских альпинистов 1930-х, и никто не стал бы критиковать восходителя за наличие библиотеки на горе, включая высотные лагеря.
Так, Чарльз Уоррен нес в рюкзаке учебник по физиологии объемом в две тысячи страниц и том, посвященный тропической медицине. Питер Оливер имел при себе тысячестраничный трактат «О войне» Карла фон Клаузевица, Ноэль Оделл читал труд по геологии, а Шиптон – «Унесенных ветром». «Самый длинный и объемный роман, опубликованный за последние годы», – ворчал Тилман.
К слову, связи между альпинистским и литературным миром Великобритании были довольно тесными. Джордж Мэллори участвовал в собраниях «Блумсберийского кружка»[30], Эрик Шиптон принимал поэтов и писателей в квартире своей матери в Лексхэм-Гарденс. Старший брат романиста Грэма Грина Раймонд, опытный альпинист и медик, был врачом в экспедиции на Эверест в 1933 году. В конце весны и летом 1937 года Тилман и Шиптон вместе с братом поэта Одена Джоном, и Майклом Спендером – братом поэта, эссеиста и автора коротких рассказов Стивена Спендера исследовали горные хребты в районе Шаксгам на границе Кашмира и Синьцзяна. Можно только представить себе, сколько строк Китса, Мильтона, Теннисона, Шекспира и других поэтов декламировалось у походных костров к большому удивлению шерпов.
Экспедиция на Эверест 1938 года получилась не настолько маленькая, как хотелось Тилману. Но семь альпинистов и тридцать носильщиков были сильными восходителями. Шиптон и Смайт, которых считали кандидатами на первую штурмовую двойку, находились на пике формы, а в числе шерпов на гору отправились такие опытные высотники, как Анг Таркей и Пасанг Бхотия. И чтобы избежать участи предыдущей экспедиции, которая потерпела неудачу из-за раннего прихода муссона, Тилман решил заложить больше времени. Таким образом, Шиптон и Тилман прибыли в Индию в День Святого Валентина, и все альпинисты и носильщики добрались до монастыря Ронгбук 6 апреля, на целых десять дней раньше предыдущих экспедиций.
Но все расчеты пошли прахом. Стояла очень холодная погода, в конце концов участники, измученные кашлем, простудой и болями в горле, решили спуститься в долину Кхарта с отличным климатом, обилием растительности и богатым кислородом воздухом. Здесь они около трех недель приходили в себя. А когда вернулись на Эверест, выяснилось, что и в этом году муссон начался необычайно рано – в середине мая. Несмотря на тяжелые и опасные снежные условия, участники предприняли попытку достичь вершины. К 9 июня Шиптон и Смайт установили лагерь чуть ниже печально известной желтой ленты и переночевали на высоте около 8230 метров. Несмотря ни на что, литературе нашлось место и в самом высотном на тот момент человеческом жилище в мире. Шиптон взял с собой роман Торнтона Уайлдера «Мост короля Людовика Святого». «Читать было очень трудно, – писал Шиптон матери, – слова смешивались, будто читаешь, засыпая в постели».
Утром условия стали еще хуже. Склон в районе желтой ленты был покрыт полутораметровым слоем рыхлого снега. «Любое движение даже на не очень крутых скалах желтой ленты было чрезвычайно опасным, – писал Шиптон. – Даже если бы удалось пройти выше, дальнейший подъем был бы равносилен самоубийству». Два дня спустя Тилман в компании Ллойда, который накануне пытался использовать кислород, называемый шерпами в шутку «английским воздухом», предпринял новую попытку достичь вершинного гребня и тоже потерпели неудачу. «Так закончилась экспедиция 1938 года», – писал Тилман.
Эта попытка также продемонстрировала еще один заметный сдвиг: положение шерпов в такого рода мероприятиях стало меняться. Изначально их нанимали только для переноски грузов на горе, но со временем круг задач расширялся и шерпы получали все больше полномочий. В Тибете они помогали англичанам разбираться в культурных различиях и решать проблемы с местным населением. На горе они по указанию сагибов разбивали и сворачивали лагеря, служили посыльными, но в некоторых случаях могли принимать решения самостоятельно. И по мере того, как высотный опыт у шерпов накапливался, росла их уверенность в себе. В разведывательной экспедиции к Эвересту 1935 года шерпы пригрозили забастовкой, когда от них потребовали выступить в качестве обычных носильщиков на пути к базовому лагерю, что являлось нарушением договоренности. А во время экспедиции 1938 года шерпа по имени Анг Карма стал, не стесняясь, спорить с Тилманом и даже кричать на него. В обоих случаях ситуации удалось разрешить мирным путем, но стало очевидно, что голос шерпов более не получится игнорировать. С ростом числа экспедиций в Гималаях к работе стали привлекать представителей молодого поколения этой народности. Молодежь приходила на смену тем, кто состарился, погиб или оставил альпинизм.
Среди новичков был юноша по имени Тенцинг. Он был одиннадцатым ребенком в семье бедных и неграмотных погонщиков яков в Тибете. Изначально его звали Намгьял Вангди. Но когда родители отвели мальчика к настоятелю монастыря Ронгбук, тот сообщил, что их сын – перерождение недавно умершего богатого торговца и что имя лучше сменить.
В надежде на лучшую жизнь семья Тенцинга решила перебраться из Тибета в непальский район Кхумбу, где проживали шерпы. Мальчику тогда было семь лет. Жизнь в высокогорье Восточного Непала оказалась не менее тяжелой. «Дом был маленьким и тесным, – вспоминал Тенцинг. – Мы ели только самую простую еду, правда, нам хватало». Семья сама шила себе одежду и обувь из шерсти и шкур яков, выращивала ячмень и картофель. На зиму скот загоняли в хлев в нижнем этаже каменной постройки, а люди жили на втором этаже. «Мы ютились в тесном, задымленном помещении, но были счастливы и довольны, потому что не знали другой жизни», – вспоминает Тенцинг.
В Кхумбу не было школ, и Тенцинг остался неграмотным на всю жизнь. В летние месяцы мальчик помогал перегонять яков на высокогорные пастбища до высоты пяти с половиной километров. С одного из таких пастбищ он впервые увидел Джомолунгму, «Богиню – мать мира» или «Гору настолько высокую, что ни одна птица не может перелететь через нее» – как чилингна, или иностранцы, называли Эверест. Гора буквально заворожила Тенцинга.
Когда ему исполнилось десять лет, некоторые мужчины из соседних деревень стали ходить в необычной одежде и рассказывать невероятные истории об иноземцах, желавших подняться на вершину Джомолунгмы. «Большинство из них были в больших сапогах и странной одежде, какой мы никогда раньше не видели, – вспоминал Тенцинг. – Я был так поражен, что однажды заплатил за пару сапог, но они оказались настолько тяжелыми, что я не смог ходить в них». Однако семя пало на благодатную почву. Пока сверстники Тенцинга играли с землей и камнями, он часто уходил, чтобы посидеть в одиночестве и помечтать.
В тринадцать лет Тенцинг впервые сбежал из дома, не предупредив родных. Он просто отправился в путешествие. Примерно через две недели уставший и голодный Тенцинг прибыл в Катманду. «Это был первый большой город, в который я попал, и он показался очень странным и запутанным, – вспоминал он. – Около двух недель я ходил по Катманду и созерцал толпы, базары, большие здания, храмы и так далее». Люди очаровали юношу, «их лица, одежда и умение делать различные вещи отличались от всего, что доводилось видеть раньше». Здесь были воины-гуркхи, недавно освобожденные рабы, женщины из высших каст, укрывавшиеся от солнца под зонтиками. Индуистские святыни, покрытые странной изощренной резьбой, тоже привели мальчика в восторг. Он ночевал в буддийском монастыре, но вскоре затосковал по дому. Когда Тенцинг вернулся, родители, которые думали, что он, возможно, умер, не находили себе места от радости.
«Когда восторги поутихли, они отлупили меня», – вспоминал Тенцинг. Но лиха беда начало. Пять лет спустя он услышал, что иностранцы планируют снова пойти на Эверест, и понял, что стоит отправиться в Дарджилинг, где экспедиции традиционно нанимали носильщиков. Это непростое путешествие в несколько недель по холмам и лесам Восточного Непала. Но на этот раз у Тенцинга появилась компания. Около десятка молодых мужчин и женщин из его деревни тоже планировали уйти и тайно обсуждали предстоящее путешествие и копили деньги. В числе этих людей была Дава Тути, дочь зажиточного соседа семьи Тенцинга. Тенцинг и Дава полюбили друг друга. И вот однажды ночью осенью 1932 года группа молодых людей тайно ушла из деревни и отправилась искать свое место в новом мире.
Тенцинг и Дава поселились возле Дарджилинга в деревне под названием Алубари, где Тенцинг устроился на работу – пасти небольшое стадо коров. Он также стал одеваться как непалец, выучил язык и подстригся. «Впервые я приехал в Дарджилинг с длинными косами, все мужчины в Солу-Кхумбу носят длинные волосы, но люди смеялись и называли меня девчонкой, поэтому я подстригся», – вспоминал Тенцинг. Они с Давой однажды даже покатались на автомобиле. Тенцинг хорошо освоился в Дарджилинге. Вскоре прошел слух, что британцы будут нанимать носильщиков в Клубе плантаторов, и в нужный день Тенцинг с тревогой ждал в очереди вместе с другими претендентами в надежде, что получит работу.
Ничего хорошего из этого не вышло. И у Тенцинга не было связей в среде шерпов, и британцы, увидев коротко остриженные волосы и непальскую одежду, сразу же отказали ему. «Они думали, что я непалец, требовались только шерпы, – вспоминал он, – а у меня не было ни документов, ни рекомендаций из предыдущих экспедиций. Полагаю, то же самое происходит со многими молодыми людьми, ищущими работу: их спрашивают, занимались ли они этим делом раньше, а на отрицательный ответ говорят, что нужны только люди с опытом. И ты уходишь, думая, что никогда не найдешь работу». Экспедиция отбыла из Дарджилинга без Тенцинга, и он был разочарован.
Так продолжалось два года. Но в начале 1935 года удача улыбнулась ему. Тенцинг и Дава Пхути к тому времени поженились и жили у Анг Таркея на окраине Дарджилинга, где в основном селились шерпы. Дава уже была беременна. Эрику Шиптону в последний момент потребовались несколько дополнительных носильщиков для разведывательной экспедиции. Единственной рекомендацией Тенцинга стало то, что они с женой снимали комнату у Анг Таркея. Но он был молод, силен и обладал секретным оружием – красивой и обаятельной улыбкой. «Из ста претендентов мы наняли пятнадцать человек для сопровождения экспедиции из Дарджилинга, – писал Шиптон. – Почти все старые знакомые: Анг Таркей, Пасанг и Кусанг; но был один тибетский юноша девятнадцати лет по имени Тенцинг, новичок, выбранный главным образом из-за обаятельной улыбки».
Так началась альпинистская карьера Тенцинга Норгея, которая в конечном счете приведет его на вершину Эвереста. Тенцинг отлично отработал в экспедиции 1935 года, по ее завершении подарил Анг Таркею двухместный спальник, который они делили. В следующем сезоне Тенцинга наняла Топографическая служба Индии для исследований в районе Нанда-Деви. В 1937 году он помогал организовать трекинговую экспедицию – его пригласила престижная школа для индийских студентов, расположенная в Дехрадуне. Так что Тенцинг без проблем смог устроиться в экспедицию на Эверест 1938 года и сильно впечатлил Билла Тилмана.
«Молодой, увлеченный своим делом, сильный и очень приятный в общении», – писал обычно сдержанный Тилман.
Самое большое впечатление Тенцинг произвел в последние дни экспедиции, когда вместе с Пасангом по своей инициативе спустился из пятого лагеря, чтобы забрать жизненно необходимые грузы, брошенные двумя больными шерпами. «Спуск и подъем груза более чем на двести метров после целого дня тяжелой работы, – писал Тилман, – замечательный пример бескорыстия, силы и жизненной энергии».
При этом сам Тенцинг признавал, что не испытывал «серьезных проблем на большой высоте». Он хорошо держал равновесие и не получал обморожений – отчасти, по мнению самого Тенцинга, потому что мало потел на восхождении. Более того, как и Эрик Шиптон, Тенцинг хорошо держал ритм. В какой-то момент, когда альпинисты были уже выше Северного седла, Тилман позволил Тенцингу идти первым. «Впереди поднимался неутомимый Тенцинг, он тропил, облегчая нам путь, пока мы не вышли на более крутой склон, где снег казался очень ненадежным», – писал Тилман в официальном отчете об экспедиции 1938 года. То есть Тенцинг был не просто новым носильщиком, он раздвигал границы.
Так что, когда британцы вернутся на Эверест, Тенцинг будет ждать их во всеоружии.
Эрик Шиптон вернулся в Лондон осенью 1938 года. Экспедиция на Эверест, конечно же, была объявлена неудачной, потому что на вершину никто опять не взошел. Взгляды Шиптона на альпинизм продолжали меняться. Он давно выступал против масштабных экспедиций. Но теперь стал сомневаться в самой движущей силе таких мероприятий – не важно, большие они или маленькие, – в идее покорения каких бы то ни было гор. К началу октября 1938 года в продажу поступила вторая книга Шиптона «Белое пятно на карте», рассказывающая об экспедиции в Шаксгам, где они с Биллом Тилманом побывали годом ранее.
Во второй главе книги «О настоящей ценности альпинизма», Шиптон обрушился с критикой на удобства нынешнего мира: «С тоской, возможно, даже с некоторым оттенком сентиментальности я думаю о прошлых столетиях, когда жизнь еще не была такой безумной и стремительной, когда природу еще не испортили толпы людей, а красоту не начали эксплуатировать в коммерческих целях. Мы настолько привыкли к тому, что повседневная жизнь стала проще, что тратим энергию не на искусство жить, а на гонку за новыми ощущениями».
Беря в качестве примера столь разные виды деятельности, как парусный спорт и лыжи, Шиптон набрасывается на тех, кто ставит во главу угла соревнование «и беспокоится о наградах, рекордах или славе, а не о том, чтобы глубже понимать свое дело». Шиптон отвергает «альпиниста, который отправляется в Альпы с желанием покорить больше вершин, чем другие, и пройти более сложные маршруты. Потому что такой человек упускает истинную ценность – любовь к горам как таковым». Но и на этом Шиптон не остановился.
«Давайте восходить на горы, потому что красота их манит нас, а не потому, что другие потерпели неудачу, не потому, что это самые высокие пики, и не из патриотического рвения, и не для чести нации, и не ради дешевой рекламы. Давайте приближаться к вершинам со смирением, искать путь к ним ради самих себя». Это целая философия, своего рода манифест альпинизма и мостик от мыслителей Нового Света, таких как Генри Дэвид Торо и Джон Мьюр[31], к поколению альпинистов, которое только зарождалось. Эрик Шиптон был не просто одним из самых талантливых восходителей своего поколения. Он также во многих отношениях наиболее мыслящий и вдумчивый.
Но члены Комитета Эвереста и большинство коллег-альпинистов в Альпийском клубе были далеки от всего этого. Дело не просто в том, что британские альпинисты семь раз подряд не смогли достичь вершины Эвереста – под угрозой оказались превосходство и уровень британского альпинизма. А тем временем восходители из других стран каждый по-своему боролись за место под гималайским солнцем и ждали своего часа.
Вскоре, правда, стало ясно, что не только у британцев появляется все больше трудностей. Казалось, нормальная жизнь покатилась под откос во всем мире.