Голова колонны росла в прицеле, и я держал на неё опущенный нос семёрки.

Я пустил машину в долгий пологий снос вдоль дороги, по самой оси, как и собирался ещё на земле. Гружёная, она проседала тяжело, всем весом, и обороты на спуске налились, и мотор пошёл низко, в полную грудь. По фонарю потянуло встречным, морозным. Тонко свистнуло в неприкрытую щель. Ручка под ладонью мелко дрожала на разгоне. Передние машины надвигались — грузовики, крытый штабной, тягач с орудием на прицепе, — не зарытая батарея, не точка в городе, а живое, идущее, на голом.

Я дал эрэсы. Все восемь ушли с балок разом, дёрнув машину, и потащили к голове колонны серые росчерки. Легли по передним коробкам, по тягачу. Голова вспухла огнём и дымом. Я положил сотку туда же, в самое горло дороги, и прошёл по оси длинной очередью из пушки — снаряд за снарядом вдоль строя, как и задумал: не в одну машину, а в ряд. По ряду пошли разрывы, фонтанчики, вспышки. Передние встали, и за ними упёрлись в их корму те, что напирали сзади; обочина была крутая, степь по бокам голая, объехать встрявшую голову было некуда. Дорогу эту я выбрал не наугад: пройдя по ней с подхода на средней, я считал на ходу, где голова, где хвост, где балка стискивает марш на спуске, и заходить положил отсюда, по оси, от выхода из балки к входу. Я рванул вверх, вправо, по-над степью.

— Голова горит, командир, — голос Ковальчука сзади, и в нём дрожало то же тугое, что давило мне грудину изнутри. — Встали. Задние напирают.

Зарядка под это и была снаряжена с ночи. По окопанной огневой мы всю осень клали сотки и бронебойный, чтобы достать зарытое; под колонну на марше я велел оружейникам перебрать ленты заново — осколочные гуще, АО по подвеске, и ленту к ВЯ с перевесом в осколочно-зажигательный. Грузовик, повозка, тягач, пеший на открытом — это не броня орудия, это то, что рвётся осколком и горит от зажигательного. Они перебирали короба в темноте, при прикрытых переносках, и снаряд за снарядом ложился так, как ляжет по живой дороге, а не по зарытой земле. Под это же я и чертил им утром прутиком по схваченной морозом земле у капонира длинную черту, дорогу, и тыкал в оба её конца: голову зажечь, хвост зажечь, заходить вдоль оси, очередь укладывать по ходу — поперёк зацепишь одну машину, вдоль десять. По бегущему, говорил я им, стрелять сладко; над пробкой завязнуть — та же зенитка, только сам себе. Говорил им, а про себя отметил, что в первую голову говорю себе.

* * *

Хвост запер Морозов.

Захаров свалился следом за мной на голову, скупо, двумя короткими, добил то, что я зажёг у выхода из балки. А в другом её конце, на входе, поднялся второй очаг: Морозов уронил бомбы на хвостовые повозки, Сошников добавил по тягачу. Хвост стал, перегородив горловину сгоревшим. И колонна встала вся. Голова горит. Хвост горит. А в балке — тело, забитое, сбитое. Вперёд нельзя. Назад нельзя. На крутую обочину грузовик не вскарабкается. Я знал эту балку наизусть с первого прохода: дорога ныряла в неё и снова шла на гряду, и в самой балке, на спуске и подъёме, колонна сбилась тесно. Там я и держал, как сказал группе с воздуха: я с Захаровым — голова, Морозов с Сошниковым — хвост, Гладков, Бабенко, Воробьёв — по телу, как встанет.

Немец сыпался из машин. Разбегался по инею мелкими тёмными точками. По нему, по разбегавшемуся на голом, и пошли третьим заходом Гладков, Бабенко и Воробьёв — осколочными по живому, по тем, кто залёг у машин переждать в кювете. Осенью этот немец встречал нас сверху мессером и снизу зениткой, окопанный, считающий наши заходы; теперь он горел в балке и не отвечал почти ничем. Я довернул на тот конец, где у входа ещё дожимали застрявшие повозки.

Эту забитую отходом дорогу я узнал ещё с подхода, до спазма. Сорок первого года она была наша. Сорок первого по таким дорогам шли на восток мы — тесно, без разрывов, под немецким крылом; немец ходил над нами вдоль оси, бил по голове и хвосту, запирая, а мы стояли в пробке на голом и не могли деться. Теперь по дороге к Дону шёл немец, и над ним был я.

* * *

Тело колонны стояло пробкой, и эта пробка была — работа, какой полк не видел за всю осень.

Не зарытая огневая, что отсидится в щелях и назавтра заговорит снова. Живая дорога, сбитая в кучу, без укрытия, без неба над собой. Я развернул семёрку на повтор, вдоль тела, ниже первого захода. Дал пушкой по сбившимся грузовикам. Снаряды ВЯ — двадцатитрёхмиллиметровые, осколочно-зажигательные — легли в борта, по тенту, по кузовам. Что-то занялось. Что-то рвануло коротким чёрным грибом — машина с боезапасом. Сзади заработал пулемёт Ковальчука, длинными, по разбегавшимся вдоль колеи. Я вытянул семёрку из дыма на чистое.

Внизу горело уже не одно место. Горела вся балка, от головы до хвоста, чёрным, маслянистым, с языками. Над ней стоял дым, и в дыму металось тёмное — те, кто ещё бежал, и те, кто уже не бежал.

Над такой целью лётчик начинает терять голову. Цель не отстреливается. Цель не уходит. Цель стоит и ждёт. Каждый новый заход кладётся вернее прежнего — пристрелялся. И рука сама просит ещё круг. И ещё. И ты уже не считаешь, сколько прошёл над пробкой и на какой высоте. Я перестал делать то, что делаю в бою не думая. Не глянул на приборы перед заходом. Не повёл глазами по верху и сторонам. Не отметил, где остальные. И дышать перестал — держал воздух в груди, как на прицеливании, и спохватился об этом слишком поздно. Ладонь под перчаткой взмокла на ручке. Внизу стояло столько, и так беззащитно, и горело так охотно, что я уже доворачивал на новый заход. Ловил в прицел крытый штабной автобус, не добитый прошлым проходом.

И в эту секунду с обочины ударило.

Самоходная двадцатка — двадцатимиллиметровая на грузовике, та самая, про какую я сам же говорил утром: батарейной зенитки за отходом нет, она не поспела, но в колоннах ходят возимые двадцатки, и эти огрызаются с обочины отдельными точками, не стеной. Стояла у дороги, в стороне от пробки. Ждала. Дробная очередь поднялась навстречу, частая, мелкая. Я бросил семёрку влево, рваным. Большая часть прошла мимо. Но не вся.

— Командир, по правой! — Ковальчука качнуло. — Дыра в плоскости, у радиатора!

Семёрку тряхнуло. В правой плоскости разом стало два звука: ровный гул мотора и новый, подсвистывающий. Воздух пошёл через рваную дыру. Я бросил азарт. Выровнял. Увёл машину с набором прочь от дороги, на пустую степь. Стрелка температуры воды поползла. Двадцатка зацепила краем радиатора — не насквозь, не разом. Но вода теперь уходила по капле, и мотор это почует — не сейчас, так через двадцать минут.

— Вышел из захода. — Я выровнял дыхание под слова. — Воробьёв, выбей мне ту двадцатку на обочине, левее пробки, у одинокого грузовика. Прикрой остальным повтор.

Воробьёв пошёл на самоходку отдельным заходом, по обочине, эрэсами и пушкой. Грузовик с установкой занялся. Очередь снизу оборвалась. Остальные доделали тело колонны — Гладков, Бабенко и Сошников укатали его ещё по разу вдоль оси, по тому, что горело и сбивалось. Над дорогой к Дону встал длинный чёрный столб, видный от самой реки. Я держался выше, с подсвистывающей дырой и ползущей стрелкой, и собирал группу из боя.

* * *

— Сбор. Идём домой. — Я считал борта, выводя себя и других из азарта. — Доложиться по очереди. Захаров.

— Цел.

— Морозов.

— Цел, две дыры, мотор тянет.

— Гладков.

— Цел.

— Сошников.

— Цел.

— Воробьёв.

— Цел.

— Бабенко.

Бабенко ответил не сразу.

— Тут я, командир. — Голос рваный. — По мотору достали, на повторе. Дымлю. Тянет, но греется, зараза.

Он отыскался ниже и сзади, отставший, и за ним по фюзеляжу тянуло бледным дымом с маслянистым отливом. Та же двадцатка с обочины, что зацепила меня по радиатору, прошлась и по нему, только взяла глубже — по мотору, по маслосистеме. Бабенко затянул заход не хуже моего: по бегущему било сладко всем, не одному мне.

— Бабенко, отворачивай домой, через линию, не тяни над дорогой. — Я довернул семёрку к нему, под него, прикрывая, забыв на минуту про собственную утекающую воду. — Высоту разом не сбрасывай. На малом газу, сколько мотор даст. Я над тобой.

— Понял.

Мы пошли домой вдвоём отставшими — он с дымящим мотором, я с подсвистывающей плоскостью и ползущей стрелкой. Остальная группа стянулась выше, прикрывала. Пара Яков, что висела на отход, спустилась к нам над серединой пути, покачала крыльями, пристроилась сверху. Немца в воздухе не было. Отход свой он бросил без прикрытия, как бросил без зенитки. Люфтваффе в этот день держало силу не над дорогами, а где-то у себя; над колонной к Дону не встало ни одного мессера. Это была новая, непривычная тишина в небе над целью — небо, в котором за нами не охотились.

Бабенко тянул свой дымящий борт ступенями, теряя высоту понемногу, и мотор у него хватал с перебоем, кашлял, но держался. До Конной он дотянул. Сел тяжело, с прямой, на чуть длиннее обычного, и катился долго, и встал у дальнего капонира с винтом, провернувшимся напоследок и замершим. Я сел следом. Семёрка бежала по полосе ровно, но стрелка воды стояла уже у красного, и я заглушил мотор раньше, чем положено, едва свернул с полосы, — чтобы не догнать его насухую.

* * *

Прокопенко присел на корточки под правой плоскостью и долго молчал, заглядывая в пробоину снизу, против света.

— Радиатор краем взяли, Алексей Петрович, — сказал он наконец, выпрямляясь. — Воду гнали всю дорогу. Дотянули — и спасибо. Ещё б минут пять — встал бы мотор. Плоскость зашью, радиатор менять буду, тут заплатой не отделаешься. К утру не обещаю. К полудню встанет.

— Ставь к полудню. Завтра летим.

Он провёл пальцем по рваному краю дыры, примерился, потом поднял глаза на меня — снизу, от плоскости, тем своим взглядом, которым читал не машину, а лётчика.

— Затянули заход-то, — сказал он не в укор, ровно. — По радиатору так с обочины не берут, если выходишь вовремя. Это уже на третьем круге берут.

— Затянул, — сказал я. — Сладко было.

— Оно понятно. — Он сложил ветошь. — Бабенки борт хуже вашего. Мотор менять, маслосистему всю. Тот вообще на честном слове доехал.

Бабенко стоял у своей машины, бледный, и смотрел, как из-под капота техники вытягивают перебитый, в масле, движок. Он первый свой тяжёлый возврат привёз не с битвы за город, а с погони — и оттого виноватился особо, как виноватятся, когда угробили машину не от чужой силы, а от своей жадности. Я подошёл, сказал ему то, что сказал когда-то Дёмину: машину дадут другую, а вот привычку выходить вовремя надо нажить, пока есть на чём наживать. Он не ответил, только сглотнул и отвёл глаза к развороченному капоту.

Разбор вышел не такой, как всю осень. Осенью графа потерь стояла полной — дыры, угробленные машины, посечённые люди, — а напротив, в графе «ради чего», чаще пустело. Сегодня я заполнил обе. Длинная колонна, запертая у дороги к Дону, голова и хвост в огне, тело сбито в пробку, двадцатка на обочине сожжена. Полк в этот день не держал немца за горло, прижатого, окопанного, — полк гнал его, бегущего, по дороге, по которой сорок первого гнали нас. И всё-таки рядом с дырой по радиатору и менянным мотором Бабенко легла строка, которую я выводил медленно: бегущий тоже кусает. Та лёгкость, с какой бьёшь по отходящему, стачивает машину и человека не хуже зенитки у батареи — только зенитка стачивает страхом, а это азартом, и азарт опаснее, потому что не пугает, а тянет.

И ведь всё это было сказано с вечера накануне, у фонаря, когда Трофимов отдавал наряд не так, как отдавал его всю осень. По отходящим, сказал он тогда, поведя карандашом по карте, по ниткам дорог, что сходились к синей жилке Дона: немец покатился со вчерашнего, на севере прорвали, румына смяли, тылы тянутся к Дону, к переправам, дороги забиты, зенитка за отходом не поспевает; ваша работа — рвать марш, не дать ему уйти за реку в порядке. Цель не та, к какой привыкли: не зарытая батарея, не точка в городе — колонны на марше, на голом, идущие. Восьмёрку поднимаешь ты, прикрытие — пара Яков на отход, подвеска под колонну. Я слушал его и уже знал, что зарядку придётся менять, а лётчиков собирать у семёрки и объяснять с прутика, как ходить вдоль оси, — потому что так мы за осень не ходили ни разу. Гладков ещё спросил тогда про зенитку, и я ответил ему то, что нынче и проверил собой на обочине: батарейной нет, она за отходом не успела, а возимые двадцатки огрызаются с обочины отдельными точками, не заградительной стеной. Всё сходилось одно к одному.

К вечеру с КП передали новый наряд. Немец отходил к Дону, к переправам у Калача, и колонны его теперь сбивались к этим переправам, как к одной горловине. Наутро полк гнали туда — на дороги к Дону, ближе к реке, к тому узлу, к которому со всех сторон стягивался отход. Прокопенко в темноте уже отворачивал с семёрки битый радиатор, и ключ его постукивал по стоянке мерно, без спешки, — так стучат, когда машину поднимут к сроку. Над аэродромом стыла ясная морозная ночь, и низко на северо-западе, за горизонтом, где днём горела запертая нами колонна, дрожало тусклое рыжее свечение — не город, а дорога, по которой немец уходил за реку и не успевал.