Даже за пару дней, что Арс провел в родном мегаполисе, весна ощутимо заматерела, оделась в золотисто-зеленые цвета, прикрылась ярко-голубым, праздничным небом… По-прежнему не много машин ехало в одном с ним направлении, почти все – неторопливые, чисто вымытые лукавым утренним дождичком, сквозь который хитро глядело лимонное солнце…
Слова Евы про бабушку в Бразилии на самом деле больно застряли в сердце Арса. Он уже не с такой уверенностью и охотой ехал на поиски продолжения Машиного дневника, потому что смутно боялся, что, прочитав, не сумеет сохранить в сердце ее простой… или нет, сложный… но такой пленительный образ. А ведь и правда – найдет какую-нибудь отсыревшую тетрадку на чердаке, а там что-то, вроде: «Больше не могу, силы кончились, уезжаю в замок славного доброго Пауля…» – и все. Снова нет навсегда милой бабушки Маши, такой глубокой и бесстрашной Марии Иконниковой, которую он было обрел, а сидит себе где-нибудь на сонной вилле в Копокабане в инвалидном кресле скукоженная рухлядь ста семи лет от роду, упершись мутным глазом в акулий плавник, рассекающий бирюзу Атлантики по соседству с детским пляжем, – богатая вдова по имени Мария Виттенборг… Применив некоторые, в наше время даже не слишком изнурительные усилия, ее можно успеть отыскать живьем – и явиться под светлы очи: «Здравствуй, бабуля, я твой внучек. Как же это ты, бабушка, так оплошала?». И окажется – Арс вздрогнул от этой мысли – что вся ее такая «взрослая» книга – только завлекательная обманка, а так путеводно сверкнувшая звезда – всего лишь никчемный метеорит…
Харон сказал сегодня по телефону, что до чердака его руки все еще не дошли, – значит, оттуда и следует начать.
Жидкая «пробка» в месте вечного ремонта задержала ненадолго: светофор споро процедил несколько порций нервно гарцующих автомобилей, его серый «фольксваген» ловко юркнул последним под погасшее зеленое око – и вот уже дорога снова сузилась и плавно изогнулась: приближалась «та самая» проклятая остановка, о которой Арс до поры запретил себе и думать. Издалека серая будка под ярким солнцем казалась вовсе необитаемой – верно, синий автобус уже побывал тут и собрал свою жатву – но, когда Арс опасливо приблизился, из глубины выступила на свет высокая женская фигура…
Она не изменилась. То же скверное испитое лицо с алым пятном похабного рта, и в тон ему – безобразные алые туфли на платформе, из которых росли бесстыжие ноги в черной сеточке; аляповатые блестки на условной юбке дружно отражали солнце, словно подол только что подожгли… Арс остановил машину и буквально выбросился из салона, в два прыжка подскочил к женщине, схватил за острые жесткие плечи и так тряхнул, что ее большая желто-лохматая голова мотнулась, будто готовая оторваться и покатиться. В лицо пахнуло смесью сладких духов и перегара, в бессмысленных, словно поволокой подернутых глазах, оказавшихся жутко близко, застыл животный ужас и полное непонимание. Не соображая, что делает, лишившись голоса и дыхания, Арс тряхнул ее еще раз, и еще, и еще – и все продолжал тупо трясти, видя, как болтается перед ним ее голова, а во взгляде встает дремучая бездна. Женщина тоже молчала, лишь изредка слабо дергаясь, – вероятно, сомлела от страха и неожиданности. Наконец, удалось перевести дыхание, и Арс просипел проститутке в лицо: «Что… Что тебе от меня надо?! Зачем ты меня преследуешь?!». Даже сквозь пелену собственного безумия он увидел мелькнувшее в ее взгляде мгновенное изумление – и как очнулся, вмиг осознав всю дикость своего вопроса в данной ситуации… Неподалеку взвизгнули тормоза, и из темного «Логана» стал неторопливо вылезать молодой мужичок – небольшой и тихий, но такая смертельная, как от дикого зверя, опасность ощущалась вокруг него почти физически, что Арс в секунду остыл окончательно, выставил открытые ладони, пробормотал: «Извини, мужик, обознался! Все нормально!» – прыгнул в свою машину и сдернулся с места.
Он проехал по трассе еще сколько-то, постепенно отходя от шока встречи не столько с ожившей покойницей-«плечевой», сколько с ее незаметным, ни слова не успевшим произнести сутенером, – и припарковался у обочины прямо на трассе, включив «аварийку» и стараясь дышать как можно глубже.
«Итак, она жива. Хорошо это или плохо? С одной стороны, сажать меня теперь, вроде, не за что, никто не ищет, да и она явно не узнаёт… А с другой… Для меня-то что изменилось? Да ничего! Я утопил человека, не зная точно, мертвый он или нет. То есть, в глубине души допускал, что женщина живая, и просто избавился от проблем… Она как-то выбралась из воды – мало ли, что могло быть! Может, это теперь жизнь ее проституткой сделала, а раньше она была чемпионкой области по плаванью! Или помог кто-то… Да какая теперь разница… Главное, что я не просто хладнокровно это сделал, а даже мысли не допустил, что можно поступить по-другому… Хорош внучок у бабушки Маши…».
Над шоссе стремительно и грозно промелькнули два боевых самолета с красивыми, грациозно изогнутыми хищными носами, устремленные все туда же, на пылающий юг, – Арс проводил их внимательным, почти завистливым взглядом. Звал же его туда – на исходе зимы, в самом начале еще, сокурсник, голубоглазый шустрый Вано, – корреспондентом набирающего обороты новостного портала, соблазнял небывалыми деньгами и славой… «Да ну, на фиг, еще пристрелят – никакие деньги не понадобятся! – отмахнулся тогда Арс. – Мне ипотеку не закрывать»… Где ты, Вано, сейчас? Может, найти тебя и попросить… Вот и устроится все, а может, и искупится – кровью, как положено: там – наши, здесь – враги, посередине – линия фронта, и бабушка благословит, и святой Игнатий одобрит, и Родина не постыдится непутевого сына… Страшно? Уже почти нет.
Смартфон, валявшийся на сиденье, залился сентиментальной мелодией и явил прекрасный Евин лик – Арс едва совладал со скользким экраном, чтобы ответить.
– Арсений, ты уже в Дубовом? – спросила она странным, точно упавшим голосом.
– Нет, – как мог спокойно ответил Арс. – Ева, она жива, это точно… Я только что ее видел и, мало того, прикасался к ней и… разговаривал… – он сразу вспомнил, как именно, и нервно хохотнул. – Но она меня явно не помнит…
– Тем лучше, – нетерпеливо оборвала подруга. – Тебе надо немедленно возвращаться, Арс. Незачем ехать. Я нашла продолжение.
– В каком смысле? – поразился он. – Что ты говоришь такое?
– В прямом, – тускло сказала Ева, словно едва ворочая языком. – На задней обложке, внутри и снаружи, сделана последняя запись… Простым карандашом, не химическим, как все остальное… Поэтому она практически исчезла за эти годы… Только с таким зрением, как мое, можно было заметить, что на картонке что-то есть… Приезжай.
– Что… Что… Что там написано?.. – Арса начала исподволь колотить дурная внутренняя лихорадка.
– Я не могу сказать вот так, по телефону… Это слишком… Слишком… В общем, ты должен сам прочитать… Я взяла лупу у тебя в столе, села под яркую лампу и все обвела ручкой… Там так мелко написано, убористо… Я все расшифровала. Все… И, знаешь… постарайся поскорее. Я… Мне… Стыдно признаться, но мне страшно наедине с этой тетрадью.
Миня завут Тоня Казакова. Мне 19 лет. Я зафтра уижаю учица на заатехника в Великии Луки по направлению из нашева сафхоза. Праклятых фашистаф летам прагнала доблисная Красная Армия рабочих и кристян. Я ище на Пасху прошлава года абищала Машы найти ету книгу в нужнике за шистой от акошка даской и выламать иё стамескай. Я тагда сидела в тюрьме на Никрасавскай, патамушта папала в аблаву а у миня начивала систра ис Песков бес разришения от бургамистра. Миня били па морди и гаварили, карова тупая, сколька рас тибе пафтарять што нильзя пускать чюжых. А я им, ана ни чюжая, ана систра. Но в нашей камире была Вера Иванавна врачиха, ана сразу гаварит мне ни бойся Тоня тибе ничиво ни зделают. Скора атпустют. Я паняла, што наша врачиха и ета Маша были абои связаны с партизанами. Их ктота выдал, а ани ни знали кто. Какаята свизная девушка. Ани шиптались, а я слышала случайна и гаварю им я ни выдам, если нада што, мала ли, я патом на воли перидам, патамушта я комсомолка и работала в сафхозе пака немцы ни пришли. Но ани сначала ничиво ни сказали и в сваем угле были толька вдваем. Сначала их на дапросах били нимношка, и ани друк друшки мокрыи тряпачки прикладывали. Но аднажды ночю Машу взяли на дапрос и толька утрам ана вирнулась. Ну как вирнулась, иё палицаи фтащили и на пол швырнули бес памити и фсё платишко в крави. Я как закричу са страху. Вера Иванавна падпалзла к ней и хатела чтота памочь, но как задахнёца! Лицо руками закрыла и воит, а мне страшна. Тагда я тожи падпалзла пасматреть што ети звери с ней зделали. Сматрю – а у ниё на абоих нагах нижы кален толька белыи костачки ва фсе стораны тарчат и мяса куски балтаюца. Маша лижит как мёртвая и фсё, в крави и какашках. Я пакрыла иё старай кофтай. Днём толька глаза аткрыла чуть и шепчит тиха. Мы с Верай стали слушать и воду ей дали пить с лошки. Маша фсё шепчит мы идва разабрали. Гаварит што я никаво ни выдала, сначала ни знаю как сил хватила, а патом ни чуствавала ничиво уже. Пауль гаварит сам мне ноги ламал на спицальной машыне для пытак и вит зделал што вапще миня ни знаит. А перит етим палицаиф пазвал и сказал, кто хочит? И налители гады. А ищё раньши гаварил любит и жыница хател. И заплакала сильна так што слёзы пряма на пол тикли. Вера спрасила иё, очинь больна, да? А Маша ей шопатам гаварит, што я ни от етава я о сваём. Вера мне патом ищё успела сказать што Маша да вечира ни дажывёт, и иё тоже на дапрос взяли, я ни видила иё долга. У Машы спирва был брет и ана фсё звала каковата Игнатушку мужа наверна или сына. А патом вроди пришла в сибя и гаварит мне. Гаварит там у миня в диревне Дубовое в нужнике за даской шистой справа от акошка лижит ниска у пола в стене книга амбарная. А ключь от дома пот крыльцом задним. Я там многа написала и жалка што никто никагда ничиво ни прачитает. Ты дастань иё Тоня и палажы так штоп патом люди нашли когданибуть. Толька ни сичас, а кагда нашы придут, иначи многим людям плоха будит. Но я хачу штоп хоть мая доч правду узнала обафсём. Я сказала чесное комсомольское. Маша савсем затихла и я ни знаю дышыт ана или нет. Вечиром палицай на руках принёс Веру Иванавну и бросил к стене. Та ни шывелица вапще. Я сматрю – а у ниё фся кофта разорвана и абои груди атрезаны и запиклись коркай. Я так и затрислась фся и слова сказать ни магу, а палицай гаварит мне что тибя велено атпустить, катись дамой каму ты нужна тут. Я патхватилась и как пабигу! Бигу и вою так слезы и катяца. Прибижала в Пески к нашый бапке Алёне. А в Песках у нас немцы часта растреливали партизан и фсех вапще ну жыдов или сабатажников. У стенки каторая адна асталась ат школы, кагда иё ище раньши разбамбили. И черес дня три притащили Веру Иванавну и у стенки пасадили она сама ни магла стаять, ищё поп какойта в рясе, он тожи пачти ни шывилился и был весь в крави. И с ними рыжую бабу тожи фсю пабитую, но ана сама шла и с ней два пацанёнка. Ана стаит у стенки гордая такая бутта ни на казнь пришла, а на первамай. Один пацанчик стаял белый са страху, дражал, но ничиво ни гаварил, а другой вдрук стал хныкать и кричать нинада, нинада! А рыжая баба иму рукой рот закрываит, а на руке тряпка фся крававая. И вдрук гаварит спакойна так, патирпи сынок, видишь ету стенку? Пряма за ней начинаица Царство Нибесное, ани выстрилют стенка упадёт и мы сразу туда вайдём. Я ей пачимута дажи пазавидавала, ни знаю. Такая ана давольная была. Тут их фсех и пастриляли и ани упали, толька тот пацанчик фсё дрыгался и хрипел, так афицер иму лична в голаву стрельнул. А Машы сриди них не была, ана наверна ищё в камире умирла. Так и жыла я с бабай Алёнай целый гот, пака нашы ни пришли в июли. Наш сафхос заработал и сказали заатехника нету, я и гаварю што люблю жывотных. Тагда предсидатель наш, харошый мужык и гаварит, ну паедишь в Великии Луки учица я тибе направление с пичатю дам. И дал позафчира, а зафтра тилега идёт туда. Но я Машы чесное комсомольское дала, паетому нада исполнить што абищала. Тагда я прибижала сюда в Дубовое и нашла ету амбарную книгу как Маша сказала. А карандаш у миня в кармане свой есть малинький. И ришила я от сибя даписать што да как, штоп была панятна пачиму Маша большы ни пишыт. Толька ни знаю, куда спрятать. Думаю паложу в старый сломаный самавар. Ево абизательна пасмотрит радня, кагда приедит. А я сама еду в Великии Луки зафтра.
С комсомольским приветам. Тоня Казакова.
Да здраствует пабеда гиройской Краснай Армии на фсем зимном шару!
Арс сидел, сжимая обеими руками кружку с кофе, на кухне, у медленно наливающегося сизым светом окна. Такие уж теперь пошли ночи – еще не белые, но уже и не совсем ночи. Сердце трепыхалось, как подстреленное, толпились неуместные, отвлеченные мысли… Что же это такое? Он раньше и пострашней читал – да и фильмов сколько о войне вышло… Его поколение воспитывалось на подвигах подпольщиков, а по «Молодой гвардии» он и вовсе вступительное сочинение в Универе писал… Тема до сих пор перед глазами, как на университетской доске мелом написанная: «Жизнеутверждающее начало в романе А. Фадеева «Молодая гвардия»» – другие наивные абитуриенты, выбрав тему по русской, а не советской литературе, бились, закусив губу, над поэмой Некрасова – и нахватали «трояков», не управившись с авторской пунктуацией, а он хорошенько припомнил старый черно-белый фильм – и написал на «пять»… Арс и сейчас не забыл сцену казни молодогвардейцев: красивые, гордые и презрительные, в изорванной одежде, с небольшими кинематографичными ссадинами, некоторые разве что слегка прихрамывают – во всяком случае, у всех вполне хватает сил вдохновенно петь «Интернационал»… Ладно, положим, потом он узнал, что ребят истязали ужасно, причем, непонятно, ради каких секретных сведений: организация к тому времени была полностью разгромлена, и всю ее подноготную немцы уже знали от предателей. И все-таки большинство героев шло на смерть, высоко подняв голову, – и на своих ногах, как и Зоя Космодемьянская, и Лиза Чайкина… Зину Портнову на расстрел тащили, но ноги ей прострелили во время попытки побега… А главное – их подвиги были тщательно изучены историками, всех посмертно удостоили государственных наград, слагали о них песни, ставили в пример, на котором воспитали три поколения! Но кто слышал о замученных и казненных подпольщиках – докторе Вере Мельниковой, священнике Льве, его дочери Руфе и ее двух восьмилетних сыновьях, которые тоже помогали партизанам?! И о приезжей ленинградке Марии Иконниковой… Нет, выходит, далеко не всех вспомнили и почтили: канонизировали, сколько нужно было, – и вознесли их страдания на пьедестал. Кстати, именно благодаря пыткам, через которые пришлось пройти тем несчастным, после войны произошла основательная дегуманизация всего общества, что особенно сказалось на медицине… Почти сорок лет Арс содрогался, вспоминая, какие истошные крики неслись из кабинета детского стоматолога, когда их пригнали всем классом в поликлинику «на санацию», – и как в перерывах между воплями раздавался искренне возмущенный голос врача: «Пионеры-герои терпели, когда их пытали! А ты не можешь пять минуть посидеть спокойно. Как ты выдержишь пытки, если придется?!». В тот день у Арсика не нашли никаких больных зубов, а потом он стал ходить с мамой лечить их к ее клиентке, шившей бесконечные платья в мамином ателье, – и тогда же мальчик с изумлением узнал, что после единственного легкого укола лечение становится совершенно безболезненным, но рассчитывать на это могут только знакомые…
А всех остальных готовили, наверно, в герои! Без тех благодатных «уколов» полвека после войны зашивали раны, вправляли вывихи, собирали смещенные переломы… И, пытая людей на законных основаниях, всегда находили оправдание: стойкость героически терпевших, казавшихся каменными подпольщиков!
Они и были в его детстве такими – в крайнем случае, гипсовыми, редко – мраморными, а страдания их виделись такими далекими, безвозвратно канувшими, уж к нему-то явно не имевшими никакого отношения… Ну, жалко, конечно… Но когда это было! А вот оказалось, что родную бабушку – двадцати восьми лет… Которая однажды обожгла руку о печку и считала эту боль «невыносимой»… Сначала насиловала толпа полицаев на глазах спокойно созерцавшего это несостоявшегося «жениха», а потом он сам раздробил ей ноги на пыточной машине, пытаясь заставить выдать товарищей… Причем, муки Маша приняла совершенно зря, потому что подполье и без нее выдал кто-то другой, – ведь всех же расстреляли… Арс оттолкнул кружку, забыв, что она полная, и, не обращая внимания на черную лужу, сразу звонко закапавшую на плитки пола, схватился за голову со стоном.
– Да, ошибку совершила твоя бабушка, что и говорить, – обернулась от плиты Ева; она вымыла свои атласные волосы и теперь, в полумраке, выглядела глазастой белолицей лорелеей. – Не стоило ей так сильно этого немецкого парня злить – ведь чувствовала же, что надо соглашаться и не кобениться. Ну, и чего достигла? «В крови, какашках, и белые косточки во все стороны торчат»… Фу. Меня, когда читала это, чуть не вытошнило. А, главное, зачем? Все равно всю их ячейку казнили. И не то что ордена посмертно не дали – не вспомнил никто. А вообще, ужасно это все. Не надо было ворошить.
Арс медленно поднялся и молча двинулся к женщине. Кажется, он замахнулся ее ударить, но не смог. Или хотел сказать что-нибудь такое… такое… Но речь не шла с языка. Он просто молча наступал на нее, не отрывая взгляда от ее потемневших глаз, – и она послушно пятилась в коридор, тоже пытаясь что-то сказать, но глотая свои бедные слова. Пантомима разрешилась светом – женщина наткнулась бедром на выключатель – и расколдовалась, стряхнула страх:
– Ах, ты Боже мой… Ярость благородная вскипает, как волна, – и вся на меня… Ну, надо же, какой романтик оказался, а я и не знала… – и сразу привычно пошла на попятную, животно боясь потерять возможного осеменителя: – Ну, извини, извини, я не хотела никого обидеть…
– Ты… Ты… – вырвалось у Арса, но он сразу вспомнил утреннюю сцену с «плечевой» на трассе и, почуяв, что сейчас произойдет ее кошмарное, наизнанку вывернутое повторение в других декорациях, опустил руки и перевел дух: – Просто – вон. Прямо сейчас. Быстро.
Происходила еще какая-то мелкая суета, бабьи визгливые обвинения, цоканье каблуков, щелканье замка ее сумки, звон разбившейся пудреницы… Он не знал, как перетерпел все это до того, как, наконец, остался один.
Постоял у двери, но думал недолго: рванул дверцу встроенного шкафа, выдрал с верхней полки бесформенный коричнево-зеленый, как жаба, старый рюкзак. В комнате распахнул шкаф и принялся вываливать вещи на кровать без разбору. «Что туда берут? Теплый свитер… Рубашки не надо… Белье, носки… Штаны запасные… Футболки, наверное… Шерстяной бадлон, куртку… Там уже лето, жарко – а если ночью на улице? В смысле, в блиндаже… Ботинки покрепче… Да, вот эти… И еще, наверное…» – Он остановился, достал телефон и набрал номер, прижал его к уху плечом, одновременно утрамбовывая рюкзак:
– Алло, Вано? Ты здесь? Ненадолго? Слава Богу! Знаешь, а я решил – тоже… Только не корреспондентом, а… просто добровольцем… Скажи мне – как… Как это можно сделать? – А про себя подумал: «Надо же, и на войну иначе, как по блату, не попадешь…».
…И вот уже в пятый раз за этот едва начавшийся май двадцать второго безотказный труженик-«фольксваген» один за другим торопливо глотал сухие километры Киевского тракта. Монах Игнатий, конечно, не хотел бы, чтобы грешник Арсений заживо гнил в колонии-поселении, копя в разбитом сердце желчь и злость на соседей по этой планете. Но нельзя было и оставить все, как есть, – ради бабушки Маши, умершей на полу тюремной камеры, ради не живого и не мертвого, жалкого существа в пошлых туфлях и с кукольной гривой волос, ради всех похожих и не похожих на них женщин этой холодной бледной весны, – и тех, стойко терпящих военное лихо или взявших в руки оружие – там, на грохочущем юге… Ради неведомой грядущей истории человечества.
Но был на этой знакомой трассе один поворот, куда предстояло сначала свернуть.