То, что лучше не видеть, но на что нельзя не смотреть. То, что лучше не видеть…

Фраза крутилась в голове как зацикленный звук. Билась в уши грохотом налетающих волн. То, что лучше не…

– Что там? – Горячая ладонь легла на мою руку.

Я вздрогнула:

– Это… это…

Пальцы мягко, но настойчиво потянули к себе бинокль. Я оттолкнула прибор, как будто все увиденное было лишь там, в крошечных линзах окуляров. Тесла бросил на меня встревоженный взгляд и поднял бинокль. А я судорожно выхватила из сумки свой.

Побережье горело. Вся кромка прибоя была охвачена огнем – настоящим, не эфемерно-закатным. Огонь плясал и переливался, но глаза все равно начинали различать в кружении пламени отдельные силуэты.

То, что лучше не видеть. Чего лучше не знать…

…На кривом железном столбе, вбитом в песок, висит человек. Обнаженный до пояса, он еще корчится, и его руки, прикрученные к верхушке столба, дергаются в конвульсиях. А между вывернутых ребер, внутри алой скользкой пустоты, горит криво закрепленная на железной распорке свеча…

…Огромная ржавая бочка полна темной воды. И в ней, в этой воде, бледными лунами светятся зеленоватые мертвые лица. Закутанный в шкуру болотник подходит к бочке. В его грязной руке зажат кривой нож. Лезвие взмывает и входит в бледную плоть – страшно-беззвучно, как в немом кошмаре. И грязный дикарь, оторвав надрезанный кусок мяса, сует его себе в рот…

…В огромном грубо скроенном чучеле, набитом трухой и мусором, мелькает человеческое лицо. Чучело, еще не до конца сшитое, зияет распоротым животом, и двое кочевников суетятся, скрепляя края тонкой веревкой. Лицо исчезает в трухе и ветках – неподвижное, будто мертвое. И лишь в последний миг широко раскрытые глаза наконец моргают. А потом «швеи» хватают чучело и волокут к одному из костров…

…Блики пламени пляшут на лицах – гротескных, уродливых масках из черно-красных полос. Безглазых, безносых, безгубых. А потом маски начинают двигаться. Пытаются моргать веки, пришитые к коже над глазницами. Раздуваются ноздри, надрезанные и сращенные со щеками. Нелепо и жутко дергаются задранные губы, обнажая потемневший ряд зубов и белесые десны… И во главе процессии уродов стоит меж двух костров старый вождь, воздев к небу руку с зажатым в ней железным крестом. А перед ним на коленях дрожит полуголый кочевник и трясущейся ладонью сжимает осколок стекла. Шамкает ввалившийся рот старика, и болотник, следуя немому приказу, медленно ведет по своему лбу острым стеклянным краем…

Гарь от пожара. Дым от сгорающих тел…

– Ника! Ника, ответь! Ника!..

Голос вспорол кошмарную вязкую тишину. Тело била крупная дрожь, и лишь бесконечность спустя пришло ощущение теплых рук, трясущих меня за плечи. Изображение в окуляре размылось и смазалось. Но происходящее на побережье так легко не стереть.

Страшные планы кочевников стали реальностью.

– Мы были там… – Непослушные губы с трудом протолкнули слова. – Мы этого не видели… О бог-из-машины, мы все это время были там…

Меня снова стало трясти, теперь от холода. Порыв ветра ударился в вышку, и площадка качнулась.

– Идем отсюда! – Тесла уже тянул меня прочь, в спасительный зев черной трубы. Туда, где можно укрыться, спрятаться и не видеть… – Идем, давай же!

Он поднял меня на ноги. Я вцепилась в его ладонь, другой рукой опираясь на трубу. Пальцы скребли по шершавому металлу. Кое-как, переставляя непослушные онемевшие ноги, я вползла внутрь, на решетчатую площадку. Со щелчком зажегся фонарь, и блики заметались между округлых стен. Темнота заключила нас в объятия, отсекая творящийся снаружи кошмар.

Металл решетки ватно ткнулся в колени. Перед глазами пульсировали багровые круги.

– Ника?..

Бледное лицо Теслы проступило сквозь бурые пятна. На висках застыли прозрачные капли.

– Ника, ты…

– Заче-е-ем?.. – вырвался не то стон, не то вой. – Зачем они, зачем…

Пальцы вцепились в рубашку, сминая влажную от снега ткань.

– Они же были так счастливы… дом…

Бессвязные слова вырывались сквозь всхлипы. В горле стоял липкий ком, не дающий дышать. Пальцы хватались за теплые плечи – за что-то надежное, единственно безопасное здесь.

Горячая рука бережно гладила меня по спине.

– Нам нужно идти. Слышишь?

Я всхлипнула. Идти. Ну конечно… Бежать дальше от ада…

– Спуститься сможешь?

Я тупо кивнула. Лестница, уходящая вниз, терялась в темноте. Бесконечная и пугающая.

Но мы должны спуститься. Рассказать об увиденном, убраться отсюда…

А впрочем – он ведь может сделать это сам.

– От площадки до площадки, хорошо? – Темные глаза Теслы отражали блики фонаря. – Я буду тебя страховать.

Зачем, билось в голове, пока я, хватаясь дрожащими руками за перекладины лестницы, ползла вниз. Зачем, зачем, зачем… Зачем ты меня ждешь, иди, беги, спеши, вдруг они все же за нами вернутся, наплевав на свой принцип, – мы же о них ничего не знаем, вообще ничего, а они безумны, и у безумцев не может быть нашей логики…

Труба содрогнулась. Новый порыв качнул опоры мачты, и стены глухо завыли, будто жалуясь на жестокий удар.

Зачем я полезла сюда, меня тут не ждали, это был просто каприз, мой каприз… Я могла подождать там, внизу, среди домов и, возможно, принесла бы больше пользы. А теперь ты здесь, с этим грузом на шее…

Ветер усиливался. Когда мы добрались до низа, труба ходила ходуном. Мачтовые растяжки дребезжали и дергались – казалось, они вот-вот лопнут, словно стальные канаты в руку толщиной вдруг превратились в паутинки.

Мы замерли у выхода из постройки. Снаружи бушевала метель, закручивала снежные воронки. Ветер врывался в открытый проем, швырял в лицо колючую крупу и мусор.

– Идет к урагану! – крикнул Тесла. – Надо спешить!

Он крепко сжал мою руку. Глаза, уже прикрытые маской, блеснули сквозь поцарапанный пластик.

– Что бы ни случилось – не отпускай. – В голосе на миг прорезалась сталь. – Поняла?

Я кивнула. Надвинула защитную ленту, спрятала подбородок в воротник куртки. И мы шагнули наружу.

Первый же порыв ударил в грудь, сбивая с ног. Я пошатнулась, но устояла – а крепкие пальцы сильнее стиснули мою ладонь. По лицу чиркали обломки вперемешку со снегом. Я пригнула голову. Сквозь маску виднелось лишь мутное серое месиво – ни зданий, ни гор. Ни единого ориентира.

Ветер выл и стонал, будто разъяренное чудище. В беснующейся круговерти исчезло все, все постройки, вся база. И лишь мачта позади нас надрывно скрипела, с усилием пытаясь противостоять напору стихии.

Тесла шагнул вперед. Я едва различала его силуэт в безумной карусели обломков и снега: опущенная голова, упрямо расправленные плечи. Он шагнул вперед, и я шагнула следом – неважно куда.

Ветер налетал со всех сторон, ударяя то справа, то слева, швырял нас, как щепки. Наши следы давно замело, сгладило вместе с любыми другими. Мы брели куда-то, сгибаясь под порывами, оступаясь и проваливаясь в снег. В лицо ударило крупным обломком, и я вздрогнула, едва успев заслониться рукой, – кусок прилетел будто бы ниоткуда, возникнув из серой бушующей мглы.

Силуэт Теслы окончательно скрылся в снежной круговерти. Я закрыла глаза. Пальцы, уже не горячие, но по-прежнему крепкие, сжимали мою руку, и я позволяла вести себя, другой ладонью закрывая лицо.

Время исчезло, потерялось и смазалось в беснующемся буране, словно и его унес ветер – подхватил и швырнул, разбивая о дома и о скалы. Осталась только холодная серая тьма, которая, казалось, будет длиться вечно. И где-то в этой тьме крылись чудовищные картины, которые, должно быть, не смоет и не сметет никакая стихия, и крались страшные существа, прячущие под масками людей рыла чудовищ…

Серость вдруг вспыхнула, прорезанная светом. Я распахнула глаза и тут же прищурилась от яркого луча. Ладонь непроизвольно дернулась к вальтеру, пальцы Теслы на моих дрогнули, беззвучно взметнулась рука с хищным глоком. И тут же луч исчез, чтобы через мгновение вспыхнуть сбоку, а перед глазами мелькнули черные пряди волос и лицо – бледное, как снежная пелена вокруг.

Джи.

Выродок повел нас. Луч его подствольника плясал впереди, блестя сквозь мутные заносы. Ветер пригибал к земле, бесновался, словно обозлившись на неожиданное препятствие, хлестал уже не сдерживаясь. Упругая волна толкнула в грудь, и я потеряла равновесие, заваливаясь на спину, – но Тесла удержал. Потянул на себя, помогая выровняться. Я заскребла ногтями по насту, отталкиваясь от проваливающейся корки, царапая ладонь.

Надо идти.

Свет фонаря звал – как далекий огонь, как путеводная Киносура[12]. Шаг. Еще шаг…

Луч заплясал в черноте, вдруг сгустившейся. Я ступила следом, и ветер тут же опал, стих, будто отсеченный.

– Добрались.

Я проморгалась. Стянула ленту. Позади со стуком закрылась дверь.

Джи довел нас до дома с камином.

– Флекс не пришел, – коротко бросил выродок.

Подствольник в его руке высвечивал ровный круг.

Я вздрогнула. И вдруг ощутила, как холодно в доме.

Камин погас. Или был потушен.

– Он мог спрятаться в ангаре. – Тесла, сняв маску, вытирал лицо. На коже блестела талая вода вперемешку с кровью: несколько осколков рассекло щеку и скулу, оставив глубокие порезы. – Что с огнем?

– Я погасил. – Джи повернулся, и я вздрогнула. Его рубашка была разорвана в нескольких местах, на ткани и на коже под ней темнели угольные пятна. Лоб пересекала свежая рваная ссадина. Такие же ссадины и пятна виднелись на кистях. – Ветер пытался спалить дом. Решил, что он Санта-Клаус.

Привычная ирония в голосе выродка показалась вдруг какой-то наигранной. Или нерешительной. Словно Джи не был уверен, стоит ли насмехаться сейчас. И если бы я знала, что этот полумут может чего-то бояться, то сказала бы, что в его тоне звучит именно страх.

Перед камином были разбросаны уголья. Уже остывшие: ни один не светился даже бледным алым огнем. Часть была раздавлена, другая – засыпана снегом, превратившимся в грязные лужи.

– Переждем это безобразие, потом погреемся. – Джи бросил пистолет на стол. Луч подствольника уперся в стену, рассеивая мрак.

– Есть другая проблема. – Тесла, сплетя пальцы рук, взглянул на отродье. С глов капала розовая вода. Еще несколько мутно-розовых ручейков стекали по его лицу. – Болотники устроили кровавую баню у залива, – ровным тоном продолжил он. – Нам не стоит здесь задерживаться. Как только ветер утихнет, пойдем в ангар: там Флекс или нет, нужно его найти и предупредить. И быть начеку, пока ждем пилотов.

Джи приподнял брови, но ничего не сказал. Молча кивнул и отошел в сторону от рассеянного круга света.

Я присела у поленницы. В ней еще оставались дрова – достаточно для того, чтобы растопить камин снова и согреть промерзающий дом. Но Тесла прав. Это уже ни к чему.

Хибара содрогнулась: очередной порыв ветра обрушился на нее, пытаясь сломить упорное сопротивление. Однако старый дом все еще стоял. Продолжал жить, неизвестно для чего. Так же, как делали мы.

Наверное, многие живут только лишь потому, что слишком боятся смерти.

Откуда-то засквозило, и меня пробрал озноб. Сквозь щелястые стены быстро рассеивалось тепло. Я обхватила себя ладонями и не сдержала нервный смешок.

Мои руки выглядели не лучше, чем у выродка. Кисти и запястья покрывали бесчисленные мелкие порезы, накладываясь поверх давно заживших – странная красная сетка на белой. Кожу саднило – я заметила это только сейчас. Ощущения возвращались холодными волнами. Заныло бедро, тупая боль прокатилась по всей ноге и застыла где-то в глубине костей затихающим отголоском. Лицо щипало и жгло, и, когда я коснулась его, на пальцах остались розоватые полосы. Но я не стала снимать повязку – просто вытерла краем ткани открытые участки.

Джи возился около двери, ругаясь вполголоса. Он пытался заклинить створку, используя одно из поленьев. Я перевела взгляд на его руки, покрытые копотью и сажей. Они дрожали.

Значит, Джи погасил камин, когда ветер начал разносить уголья по всей комнате. Но неужели простой пожар так напугал выродка? Тот, кто усмехаясь идет под пули и поднимает в воздух железную птицу, боится огня?

Я не замечала за ним этого раньше. Но, может быть, напугал его не огонь, а угроза сгореть?

И вдруг это и есть она – его личная гибель?

Прищурившись, я наблюдала за выродком. Он наконец-то приладил полено, перегородив дверь наискось и уперев один край в пол, а второй – в притолоку. Вытер ладони о брюки и повернулся:

– Так-то лучше. Что, говорите, любители мух там устроили?

Я вздрогнула. Тесла, бросив на меня быстрый взгляд, поспешно кивнул Джи, предлагая отойти. Колючие глаза выродка сузились, и он двинулся следом в противоположный угол комнаты.

Я зажмурилась. Тесла говорил быстро и негромко, и мне был слышен лишь неразборчивый полушепот, заглушаемый воем ветра и скрипом старых стен. Но для того, чтобы воскресить в памяти жуткую картину, не требовались слова.

– …покаяние, – вдруг отчетливо прозвучал голос отродья в паузе между двумя порывами ветра. – Через боль. Они утрируют и искажают церковные ритуалы…

Налетевший вновь ветер смел его слова. Джи продолжал что-то говорить – я видела, как движутся его губы, – а глаза выродка вдруг уставились на меня. Непроглядные черные омуты, в которых, как в колодцах, исчезал и тонул любой свет.

– В чем виноват, такую метку и получишь…

Джи говорил, обращаясь к Тесле, а его взгляд впивался в мое лицо. Холодный и острый, как зубы, касающиеся кожи. И я вдруг поняла, что мы заперты в этом ветхом доме на неопределенный срок. С отродьем, для которого люди – пища.

Меня и Джи разделяло несколько шагов, но я все равно с трудом подавила порыв отодвинуться. Поерзала, вжимаясь в стену. Острый угол поленницы колол бок. Дом почти выстыл, и я вздрагивала от пробирающего озноба. Одежда, казалось, так и не высохла окончательно – блузка и даже белье были ледяными и вместо того, чтобы греть, остужали еще больше, словно сливаясь с наружным холодом в одни большие тиски.

Отродье и Тесла умолкли, видимо, обсудив все, что хотели. Джи погасил фонарь, уже начинающий тускнеть, и комнату тут же затопил сумрак. Нам оставалось только ждать конца бури.

Я сидела, обхватив колени руками, и смотрела перед собой. По полу метались короткие тени: в щели стен светила луна. Тени то появлялись, то вновь исчезали; ветер бешено гнал облака, и снеговые шквалы обрушивались на бедный домишко, который так же замерз, как и мы.

Время шло. Стучало ударами пульса, дребезжало знобливой дрожью. Шуршало снегом по стенам, холодное и равнодушное, как и все в этом странном краю.

Я не смотрела на хрономер. Отслеживать прошедшие минуты есть смысл, если знаешь, что и когда случится. Если у твоего ожидания присутствует конечный пункт.

Я не видела остальных, не слышала их движения: шум ветра глушил любые шорохи. Порой лунный блик падал на пряжку ремня или вороненую сталь затвора – и я понимала, что Джи и Тесла все еще здесь. Но темнота вновь скрывала в себе силуэты, растворяла зыбкие образы, и я оставалась одна – до следующего случайного блика. Наедине с темнотой, как всегда.

А в темноте, как известно, скрываются монстры. И один из них прямо здесь, рядом. В порывах ветра на моем лице – его дыхание, в ледяном воздухе дома – холод, исходящий от него. В его глазах – такой же мрак, как вокруг.

И в слепой темноте зрячи только они.