– Ничего я не думаю, – буркнула я, бросив взгляд в черные глазищи не-человека и игнорируя протянутую руку.

Ботинки все еще были сырыми, и стоило сунуть в них ноги, как стопы мгновенно замерзли вновь.

– Ладно. – Джи посерьезнел. – Про меня можешь фантазировать что хочешь, но и о себе не забывай.

– Чего? – Я поморщилась. Непонятные фразочки отродья всегда раздражали своей высокомерностью.

Джи притормозил, пропуская меня на выход из комнаты. Усмехнулся, когда я – видимо, ожидаемо – не купилась на дешевую уловку, и вышел первым сам, пробормотав что-то вроде «дамы, вперед».

– Если бы я не пришел, ты бы так и сидела на полу в мокрой одежде, – донесся до меня его голос.

– А тебе-то что? – снова поморщилась я.

Разговор становился каким-то уж совсем… запредельным. Слишком личным – будто Джи застал меня сидящей в трусах.

– Мне – ничего, – спокойно ответил выродок.

– Ну и какого тогда черта? – грубо поинтересовалась я.

Мне была неприятна его забота. Неприятна, подозрительна и неуместна. Он лез не в свое дело; он пекся о том, о чем не стоило; он наверняка что-то хотел взамен, или все просчитал наперед, или элементарно надеялся, что я не стану обузой… Надо было послать его сразу, но я почему-то продолжала следовать за ним вглубь дома.

Джи, ничего не ответив, молча распахнул дверь. На меня повеяло жаром и влагой, сырым деревом, прокопченным камнем.

– Не джакузи, но тебе должно понравиться. – Выродок подмигнул. – Как минимум согреешься и смоешь грязь. Да расслабься! – Он усмехнулся, видя, что я медлю. – Ребята бдят. Можешь позволить себе чуточку отдыха.

Похоже, настала моя очередь молчать и соглашаться. Джи стоял, прислонившись к дверной лутке, и с усмешкой смотрел на меня. Я прошла мимо него в комнатушку, едва не задев выродка плечом. Но он и не подумал отстраниться.

Комнатка, смежная с «каминным залом», оказалась крошечной. Без единого окна – свет давали несколько коптящих оплывших свечей. Кирпичная труба дымохода, занимающая полстены, испускала волны жара. А возле трубы примостилась низкая, словно обкромсанная, железная бочка с водой.

– Теплая, – подтвердил из-за спины Джи, когда я попробовала воду ладонью. – И чистая. Наслаждайся. Это все для тебя.

«С чего такая забота?» – едва не буркнула я, но вовремя вспомнила об остром слухе отродья. Однако вопрос грыз. Я обошла бочку, пытаясь представить, что ему нужно. Крови?..

– Просто так, – ответил Джи на мой незаданный вопрос. – У тебя на лице все написано, Ника. – Он сплел руки на груди, вновь наблюдая за мной с привычным насмешливым прищуром. – Вы, люди, такие хрупкие и уязвимые. И вам так много нужно – в отличие от нас, полубогов…

Я замерла, а Джи расхохотался.

– Ты же это хотела услышать, да? – спросил он, отсмеявшись. – Что я тут свое превосходство выпячиваю? Брось. – Усмешка вдруг неуловимо изменилась. Не исчезла, а будто смягчилась, огладилась, перестав быть колючей. Превратилась в улыбку. – Просто лезь в эту чертову бочку, о'кей?

Он повернулся, берясь за ручку двери. Черные волосы взметнулись и хлестнули воздух.

– Подожди!.. – Окрик вырвался раньше, чем я успела сообразить и сдержаться. – Я…

Дальше слова не шли. К щекам вдруг прилила краска, в лицо бросился жар. Джи остановился, глядя на меня. Бледные губы едва уловимо подрагивали: казалось, он вот-вот скажет что-нибудь вроде «эй, тебе помочь?» или «может, потереть спинку?» – одну из тех глупых фраз, что до сих пор оставались в ходу. Но отродье молчал.

– Не уходи… – наконец выдавила я.

Он приподнял брови. Мои щеки вспыхнули еще сильнее – будто их подожгли.

– Это не то, что ты думаешь! – огрызнулась я. – И вообще, можешь валить, куда хочешь!

Джи шагнул ближе. «Не могу», – прозвучал в голове его голос. Хотя, возможно, мне всего лишь почудилось.

– Не кусайся, – произнес выродок вслух.

Что-то дрогнуло внутри – на мгновение. Так вздрагивает льдина, на которую падает уголек.

– Любая собака кусается, если ее бить.

– Но ты кусаешь еще до удара.

Я долго молчала. А потом все же ответила:

– Нет, не до. После. После всех тех ударов, что уже были.

И отвернулась. Внутри поселилась холодная темнота. Было без разницы, позади ли он, рядом ли. Захочет ли потереть спину или перегрызть горло. Я чувствовала его присутствие – незримое, но весомое. Как будто Джи занимал половину комнаты, втягивал в себя наполняющий помещение воздух. Словно стены сужались, и комната становилась тесней.

Но я не хотела, чтобы он уходил. Я желала этой тесноты, потому что иначе вместо нее придет тьма. Ночной выродок, которого вроде бы полагалось считать олицетворением мрака, сейчас казался еще одной свечой – яркой, распугивающей демонов по углам.

– Зачем ты это делаешь?

Джи прищурился, не отвечая.

– Зачем это делаешь ты? – поправилась я.

– Ты хотела спросить «почему»?

В голосе отродья не было привычной колкости. Ни ехидства, ни снисходительности, ни превосходства. Я даже не знала, что он может звучать так – мягко и словно почти даже нежно. Заботливо.

И это подкосило. Что-то сломалось внутри, будто выдернули позвоночник, и просто стоять на ногах вдруг стало неимоверно трудно. Словно я и впрямь была льдом, оседающим от теплоты.

Что-то прохладное и жесткое стиснуло плечи, и я вдруг обнаружила себя в объятиях выродка. Он просто стоял, придерживая меня и легко поглаживая по волосам. А я уткнулась лбом ему в грудь, слыша, как еле заметно постукивают у меня над ухом его амулеты.

– Любой бы сделал то же самое. – Негромкий голос Джи резонировал где-то глубоко внутри. – Ты привыкла рассчитывать только на себя. Но иногда нужно просто позволить кому-то о тебе позаботиться.

Глаза жгло. Я стиснула зубы, чтобы не разрыдаться. Какого черта!.. Он точно что-то захочет взамен, эти выродки иначе не могут…

Пустые мысли растворялись в тишине, не задевая сердце. Чужие, неуместные и неубедительные. Если бы Джи сейчас вцепился мне в глотку, это было бы далеко не так больно, как его мягкие объятия.

Однако почему я вообще здесь, почему позволяю себя обнимать? Кому-то другому, ведь я и Тесла…

А где, собственно, он? Здесь его нет. Он ничего для меня не сделал.

Но я, конечно, и рада повестись на сладкие слова! Где мое терпение, где понимание, что есть вещи важнее меня? Кто я такая? Какая разница, чего я хочу?..

Сама разберусь – мне никто не обязан. Ни Джи, ни Тесла, ни кто-то другой. Не стоит тратить время, не надо, вообще не надо ничего. От этого так больно каждый раз…

Объятия Джи казались сотней иголок. Меня словно завернули в огромный моток мерзлой колючей проволоки. Сердце бешено трепыхалось. Зачем, о боги, о демоны ада, зачем?.. Мне было бы проще одной, зачем переворачивать душу, зачем колыхать в ней всю эту муть, поднимая со дна?..

– Ника… – Джи чуть отодвинулся, все еще не отпуская. – Тебе можно.

Можно… что можно, что? И за что, почему я заслужила это тепло, что я сделала, чем оплатила? Ничем!

«Другие тоже не платят», – шепнуло внутри голосом Джи.

Другие… Им можно. Они лучше. Умнее, красивее, полезнее. А я – кусок мяса…

Я съежилась под ладонями Джи. Словно он не обнимал, а бил. Выродок смотрел на меня.

– В тебе много силы. – Он говорил совершенно серьезно: в глубине черных глаз не было и искры насмешки, и эти слова из уст того, кто мог переломить меня пополам одним движением, заставляли мелко вздрагивать. – Но и она не бесконечна. Если кожу долго обжигать пламенем, в конце концов она обуглится и омертвеет. И почему ты думаешь, что с душой происходит иначе?

Я молчала. Отродье прав: именно так все и происходит. Но что, если я хочу этого омертвения? Ведь умершее не болит. Ему все равно.

– Не мучай себя. – Джи отстранился и внимательно посмотрел мне в глаза. – Не испытывай на прочность. То, что ты сдерживаешь, тебя убивает. Не надо выяснять, где твой предел: это проклятое знание. Есть вещи, после которых не можешь быть прежним.

Он отпустил мои плечи – с них будто соскользнула легкая прохладная накидка. Но что-то во мне осталось, словно он продолжал держать, только теперь изнутри.

– Я всегда тебя выслушаю, – напоследок сказал «дитя ночи». – Мне не все равно.

И ушел, больше не оборачиваясь и не спрашивая ни о чем. Аяне стала его останавливать.

Когда дверь за Джи закрылась с тихим стуком, я вздрогнула. Вжала голову в плечи, будто ожидая, что огоньки свечей тут же погаснут и тьма набросится на меня. Но ничего не случилось. Пламя легко трепетало, чуть колеблемое движением воздуха, – откуда-то поддувало. Впрочем, этот сквозняк был даже приятен. От раскаленной трубы шел жар, и в комнатке царила влажная духота. Почти как в пустоши после редкого ливня.

От полузабытого ощущения сырого тепла сердце сжалось. Неужели я скучаю по пустошам? После всего, на что там насмотрелась?..

А, к черту! Все равно я туда не вернусь. Путь обратно заказан, так что нечего и думать об этом. Теперь мое место здесь, среди скал и снегов. На этом все.

Я дернула молнию на куртке. Медленно, старательно расстегнула каждую кнопку, стянула блузку. Тряпки, влажные от воды и пота, повисли на бортике импровизированной ванны.

Рука, потянувшаяся было к ремню, легла на живот. Пояс брюк привычно болтался: штаны были мне чуть велики и на талии собирались складками, но все равно между ремнем и кожей свободно проходил палец.

Я расстегнула ремень, и брюки тут же поползли вниз. Над плоским животом отчетливо выступали ребра: я уже не помнила, когда в последний раз ела досыта. Темная ямка пупка будто бы даже ввалилась глубже. Я коснулась ее ладонью. А вдруг?..

Взгляд сместился выше, туда, где кожу перечеркивал неровный бугристый шрам «адрена». Что там может быть? Только пустота… Внутри меня только она.

…Теплое дыхание над ухом. Маленькие ручонки, цепляющиеся за мои плечи. Мягкий, сладкий запах, тоненький голосок…

Я тряхнула головой. Это чужая девочка. Неважно, кто ее мать, – малышка принадлежит племени. А я просто понадобилась ненадолго. Как инструмент.

Содрав с себя остатки одежды, я забралась в бочку. Кожу защипало: соль от подсохшего пота, растворяясь в воде, лезла в недозажившие ссадины. Я съежилась в бочке, сползая так, чтобы погрузиться по шею. Щипание перешло в дергающую боль, но я просто закрыла глаза.

Джи ведь старался. Нельзя пренебречь…

Секунды уходили ломаными ударами пульса. Уходила боль, смазываясь и растворяясь, словно смытая водой вместе с потом. Но что-то не давало покоя, зудело внутри, как муха, попавшая вместо рта в сердце.

Здесь был не Тесла. Тесла предпочел смотреть на болотников, на старую вышку, на что угодно – не на меня. Он снова выбрал другое.

Холодная волна поднялась изнутри, вмиг остужая разгоряченное водой тело. Ему наплевать. Снова. «Мне не все равно», – сказал выродок. А ему… Ему – да. Он даже не хочет смотреть…

Я сжала руками край бочки. Ногти скрипнули по темному металлу. Холод внутри был злостью. Гневом. Ненавистью. Но – к кому?..

Как я могла ненавидеть его за то, что ему плевать на меня? Как вообще можно ненавидеть человека потому, что он не способен испытывать чувства к уроду? Нет. Ненавидеть нужно урода. Ведь это он виноват.

Я сдернула с бортика первую попавшуюся тряпку, швырнула в воду и с размаху впечатала в кожу, подняв тучу брызг. Нажала и с усилием провела по руке, будто хотела вместе с грязью смыть с себя свою оболочку. Рука тут же отозвалась вспышкой боли, словно я плеснула на нее кипятком. И на секунду, на какое-то неимоверно краткое мгновение перестало существовать все, кроме этой алой ошпаривающей боли.

А потом я повторила.

Я терла и терла. Плечи, ноги, грудь, даже спину, выворачивая запястье. Кожа покраснела, многочисленные белесые черточки – следы камней, ножей, ногтей и лезвий – выступили четче.

Вот так. Пусть будет чистой. Меньше риска подхватить через ссадины какое-нибудь дерьмо. Мне ни к чему трястись в лихорадке и снова превращаться в обузу.

Я встала и выпрямилась. Сквозняк дунул на кожу, и я покачнулась – меня словно бросили из огня в лед. Сердце подпрыгнуло и оборвалось, но уже спустя секунду мушки перед глазами рассеялись, и я шагнула через бортик.

Мокрое белье исходило паром у кирпичной трубы. Я натянула еще сыроватую одежду. Кожа, непривычно чистая, казалась бледнее обычного – наверное, под блеклым и низким северным солнцем весь загар пустошей слез с меня, как шелуха.

Пустоши… Место, где я родилась и где, казалось бы, должна была сдохнуть. Но судьба распорядилась иначе. Я никогда не мечтала покинуть жаркий, обглоданный палящими лучами край – потому что не верила, будто может быть жизнь где-то за его пределами. Как рыба не знает о жизни за границей своего озерца.

За городом ничего нет…

Пустоши остались позади, как остается позади вчерашний день, дурной сон или – для тех, кто в это верит, – прежнее воплощение. Жаркие баррены были моей родиной, которая, как клеймо, неизменна, какой бы она ни была.

Я застегнула брюки, плотно затянув ремень. Когда-то эта одежда защищала меня от убийственного солнца. Теперь она защищает совсем от другого.

Пальцы расправили платок, накрепко стянули узел на затылке. Проверили все застежки, оправили рукава. Вот так. Чем меньше видно – тем лучше. Тем меньше вопросов и косых взглядов.

Одежда осталась той же, и солнце – тоже. Но кажется, что вокруг иной мир и я сама – другая.

Влажное тепло, как ветер после дождя, овевало мне лоб и макушку. А я разглядывала свои руки, где впервые за вечность ногти на пальцах не были обведены черной каймой.

Джи сделал прекрасную вещь для меня.

Но уродство нельзя смыть. И даже чистое чудовище все равно останется таковым.