Выродок появился на крыльце минут через десять, когда я уже пришла в себя, – бесшумно, как умел только он. Чертова тень, которой напрасно пугаешься. Бросил на меня свой жуткий взгляд, но ничего не сказал – молча растворился в ночи, ловко проскользнув между пятнами света из окон.
Возвращаться в дом не хотелось. Непривычно чистое небо блестело сотнями звезд. Луна где-то заблудилась, и от этого ночь казалась еще темнее. Если бы не отблески рыжих огней на снегу, город утонул бы во мраке.
Холод покусывал кожу. Я посидела еще немного и со вздохом поднялась.
В комнатке было тепло и душно. Сложенный в углу очаг – такой же, как у кочевников, – едва слышно потрескивал. Низкое пламя лениво облизывало топляк. Дымоход, кое-как залатанный, справлялся со своими обязанностями еще более лениво: сквозь заткнутые тряпками дыры сочился белесый дым.
Тесла сидел у огня, тоже совсем как кочевник. Только вместо кости в зубах тлела сигарета.
Он молча подал мне баночку с мазью, так же молча поднялся и вышел, тихо прикрыв за собой дверь.
Я стянула брюки. Отвратительный синяк, расплывшийся по всей ноге выше колена, уже начинал желтеть, приобретая в свете огня жутковатый оттенок. Да он, собственно, и был жутковатым – как и все это уродливое, исковерканное тело.
Баночка была наполовину пуста. От прохладного воздуха кожа покрылась пупырышками, но я не стала двигаться к огню. Чем ближе очаг – тем больше света и тем лучше видно это все.
Даже я содрогалась от омерзения, глядя на кошмарную оболочку, в которой была заточена. Что же могли думать другие…
Я схватила банку, скрутила крышку и зачерпнула горсть остро пахнущей мази. Шлепнула густую массу на бедро и с усилием начала втирать в кожу. Все старательнее и старательнее, сильнее и сильнее, до боли, до судорог, расходящихся глубоко внутри. Меньше всего мне хотелось облегчения – будь моя воля, я бы оставила все как есть, плюнула и послала к черту, ни капли ценной мази не истратила бы на себя. Но я не имела права подвести его. Он выгораживал меня, спасал и защищал. Я не хотела доставлять ему проблемы. И даже если была нужна лишь для очередной подставы – пусть так. Кто я такая, чтобы рушить его план, чтобы вставать выше его целей, выше всего человечества? Если меня хотят использовать – пусть. Ведь разве можно со мной по-другому?..
Что бы я ни думала, Тесла был прав: идти прямо сейчас не стоило. Когда утром я спросонья пошевелилась, в ногу будто вцепились клыками. Остатки сна слетели вмиг. Я сжала зубы, глотая рвущийся стон. Тс-с-с… Молчи, молчи, терпи. Не показывай. Твоя боль – только твоя, и это слабость. Молчи…
Мало-помалу отпустило. Я слезла со шкур, кутаясь в парку. За ночь огонь прогорел, угли в очаге покрылись, как снегом, слоем белесого пепла, и мороз стискивал старенький дом, запуская в него свои щупальца.
Угол, куда складывали топляк, был пуст: за ночь ушел весь запас, и того не хватило. Здесь, на краю света, так же, как в пустошах, темнота несла с собой холод, словно тот был растворен в чернильном воздухе.
Тесла уже ушел. Оставленный рюкзак тускло поблескивал волокнами кевлара. Я кое-как распутала пальцами волосы, скрутила их в пучок и выбралась на крыльцо.
Занимался рассвет, нехотя выползая сквозь комки облаков. По серо-розовым улицам двигались укутанные фигурки болотников. За ночь подсыпало снега, и на крыльце в свежем пухе отчетливо виднелись отпечатки ботинок. Знакомый рифленый след, с глубокими выемками от рисунка протектора. Из клочков туч летели лохматые снежинки, но канавки, оставленные подошвой, были ровными. Тесла ушел совсем недавно.
Я зачерпнула ладонью горсть пушистого снега и отвернулась к стене. Торопливо сдернула повязку и плеснула в лицо колюче-холодным. Растерла, царапая и обжигая кожу, размазала обеими руками тающую крупянистую влагу по щекам и поспешно натянула платок вновь. Обернулась и быстро огляделась по сторонам, будто вор. Никому не было до меня дела. Болотники сновали туда-сюда, и только дома глядели в упор темными холодными глазницами. Но я не знала, есть ли кто-то за ними. Ведь если есть – то вполне может смотреть.
Поправив повязку, я спустилась с крыльца. Оставалось еще кое-что.
Ботинки провалились в рыхлый снег, и ногу тут же свело. Я ругнулась сквозь зубы и торопливо похромала за дом – туда, где в закутке полуобрушенной мелкой хибары было устроено отхожее место.
Убедившись, что внутри никого, я прикрыла дверь и быстро стянула штаны. Скорее, для проформы – самочувствие и так сказало мне все, что было нужно.
Тряпка, много раз стиранная, оставалась чистой. На серой ткани, давно приобретшей розоватый оттенок, не было ни единого алого пятна. Хотя они должны были появиться уже много дней назад.
Я застегнула ремень и поправила куртку. Ничего. Конечно же, ничего – можно было и не проверять. Я всегда знала о приближении этого мерзкого периода по тянущему чувству внизу живота и какой-то странной рассеянной слабости. Через каждые две-три декады приходилось терпеть – и это, и боли, и влагу. Никогда не думала, что буду желать повторения…
Я вышла на улицу и побрела к берегу за топляком. Порывистый ветер кусал нос и лоб, заставлял щуриться. В желудке урчало. Но, прежде чем жрать пищу, которую нам любезно притащит Джи, стоило принести пользу.
У берега было зябко и сыро. Бесцветные волны лизали промерзлый песок, гладили камни. Я побрела вдоль кромки прибоя, высматривая обглоданные водой деревяшки – скудные дары ненасытного моря.
Случившееся – точнее, не случающееся – не шло из головы. Я не понимала, в чем дело, и это, как любая неизвестность, настораживало и тревожило. Нельзя бороться с врагом, не зная, кто он. А единственная логичная причина ко мне отношения не имела.
У меня не могло быть детей. Я решила это давно, раз и навсегда, а такие поступки не имеют обратного хода: если ты ложишься на стол к кракеру, то прежним уже не встанешь…
Мы принимали это решение кто в десять, кто в двенадцать лет – с появлением первых кровавых пятен на белье. К этому возрасту мы были достаточно умны и самостоятельны, чтобы совершать вылазки в пустошь, а раз уж могли распоряжаться своей жизнью, то вполне способны были взять ответственность и за чужую.
Говорят, раньше подростки тоже выбирали себе профессию, только гораздо позже – к семнадцати, а то и к двадцати годам. Наставница рассказывала, что это был трудный выбор, но от ее слов нам хотелось не посочувствовать бедным ребятам, а посмеяться над ними. Потому что нет смысла сочувствовать тем, кто в семнадцать не обрел ума. Люди прошлого не умели ценить время, вечно раздували из мута слона и надумывали проблемы на пустом месте, игнорируя их там, где действительно требовалось пошевелить мозгами. И порой мне казалось, что «Бог» был прав, уничтожив почти все человечество. Сегодняшний мир, в отличие от прежнего, оставлял в живых только тех, кто свое право жить доказывал.
Наш выбор, по сути, оказывался двойным. Решая, хотим ли иметь детей, мы либо открывали для себя все дороги, либо соглашались добровольно остаться в тесном, зато защищенном мирке поселения. Вторых было немало. Да, нас готовили убивать, но и создавать жизнь – тоже. И, несмотря на боевой характер девчонок, многие выбирали скучную долю «животов».
Я оказалась в числе исключений. И по времени принятия решения – едва ли не на год позже большинства, – и по сделанному выбору. Почти все девчонки к одиннадцати уже имели опыт с мужчиной: мужиков в поселении хватало. Я тоже не стала тянуть, а вот пятен пришлось ждать аж до двенадцати лет, и к моменту их появления на меня уже косо поглядывала наставница, подозревая бог-из-машины знает в чем.
Тех, кто выбирал вольную жизнь, отправляли «на бойню» – к кракеру. Этот сморщенный и скорченный урод с ухмылкой маньяка навсегда лишал девчонок возможности материнства: у него имелся целый набор устрашающих железяк, которые кракер неспешно раскладывал перед бледной от ужаса девочкой. Конечно, потом следовал глубокий сон, но урод не упускал шанса поиздеваться над нами. Поговаривали, он пользовал спящих девчонок – не знаю, правда или нет, но, очнувшись на его столе, я чувствовала себя так, будто меня вытащили из-под копыт мясопада.
Зато я раз и навсегда была избавлена от риска понести – совершенно не нужного риска, когда ты жив и сыт лишь благодаря быстрым ногам и меткому глазу. И все годы после той памятной «бойни» спокойно впускала в себя мужчин, ничего не опасаясь.
До недавнего времени…
Я подобрала оглаженную морем палку. Пальцы стиснули холодное мокрое дерево. Наверное, когда-то это был фрагмент корабля – может, такого же старого, как «Эрик Отважный». Десятки лет море ласкало ее, эту косточку древнего скелета, чтобы она сгорела в нашем очаге за один миг…
Камни у самого берега чернели голыми лысинами. Соленые брызги растопили снег, стерли изморозь и оставили валуны беспомощно лежать в мокрой полосе прибоя.
Я присела на валун, катая в ладони деревяшку. Десятки лет ради одного мига… Все как с людьми. Можно жить годами, убивая и поедая, потребляя воздух и воду, и умереть в один день ни за что. Перечеркнув все эти годы и все эти траты. Зачем?..
Рассвет все еще лениво боролся с тучами, изредка одерживая победу, и тогда снег окрашивался в блекло-розоватый. Серо-розовое полотно… Может быть, когда-то и на нем расцветали алые капли. Во времена отважных Эриков и безымянных матросов, ступивших на этот чужой враждебный берег.
Наверное, они тоже умирали вмиг. Но оставляли после себя города и новые метки на карте. Они оставили целый мир, ранее бывший холодным и мертвым. Дали ему жизнь.
А если ты стал чьей-то жизнью – может, все было не зря?..
За первой деревяшкой последовала вторая, за второй – третья. Я шла, глядя то под ноги, то по сторонам. На всякий случай. Привычка, выработанная еще в пустошах, въелась в кожу как грязь.
Море угрюмо ворчало. Топляка было мало, большую часть собрали мы и кочевники еще в первые дни. Высматривая среди темных камней чуть менее темное дерево, я механически сожалела, что не поставила себе Sr4R. «Сёрчер», он же «сыч» или «глазастик», упрощал распознавание объектов, не свойственных естественному ландшафту, и пользовался огромной популярностью у хабарщиков. А кем, как не хабарщиком, я сейчас была?
Увлекшись поисками, я приблизилась к городской черте – за каменистым выступом начиналась маленькая гавань, в которую наверняка когда-то входили лодки горожан. И, привычно бросив взгляд поверх валунов, замерла.
Все побережье гавани покрывали незажженные костры. Горки топляка растянулись вдоль побережья, будто еще одна вздыбившаяся линия прибоя. Между кострами мелькали силуэты кочевников. Болотники тащили хлам, еще вчера сваленный в центре поселения: ржавые бочки, железки, обломки кирпичей. Но не складировали в новую кучу, а расставляли между кострами – по одной им ведомой схеме.
Что-то будет – уже совсем скоро.
Влажный топляк выскользнул из рук. Я пригнулась, укрываясь за каменистым выступом, и побежала прочь от гавани.
– Сегодня!.. – выдохнула я, распахивая дверь, и осеклась.
Джи, Флекс и Тесла стояли посреди промерзшей комнаты. Огонь не горел, шкуры были небрежно сдвинуты в угол.
– Все в сборе, – без привычной иронии бросил Джи. – Полагаю, ты видела?
Я кивнула. Дыхание еще не выровнялось, в груди горело от быстрого бега.
– Что бы это ни было, рисковать не станем. Пока светло, надо уходить.
В тоне выродка не звучало вопроса.
– Я жду пилотов со дня на день. – Флекс зачем-то взглянул через окно на небо. Черные зеркала его маски блеснули. – Они пойдут сразу на базу. Встретим их там.
Джи коротко кивнул и первым вышел из комнаты, не оглядываясь. Флекс последовал за ним.
Я подхватила сумку. Сердце сбивчиво колотилось. Кочевники… Язычники… Ритуал…
Будешь платить за двоих.
Плеча что-то коснулось, и я дернулась, разворачиваясь. На меня смотрели золотистые глаза.
Тесла убрал ладонь. Отщелкнул замок кобуры.
– Я буду рядом. Держись за меня – если что.