Прошло четыре дня – одинаково серых, сменяющихся лишь более густой бесцветностью. Мы приходили в себя, изредка выбираясь наружу. Безмолвные болотники, видимо, до сих пор напуганные моей вспышкой, не беспокоили – молча забрали свои манатки и так же молча исчезли.

Джи приносил еду – заботиться о чужаках уже никто не собирался. Впрочем, и гнать нас болотники не спешили. Казалось, им было просто наплевать, есть мы или нет. Может быть, мой поступок как-то уравновесился тем, что я спасла девочку. А может и нет. Ведь, судя по брошенным среди снегов телам, кочевники относились к смерти очень просто.

Домик, где нас поместили, был небольшим: несколько комнат, кажется, все как одна пустующих. И порой, выходя на полуобрушенное, просевшее крыльцо, я доставала бинокль и всматривалась вдаль – туда, где черными кляксами вплавились в лед мертвецы. Снег, как назло, не спешил укрывать их. И день за днем я наблюдала, как синеют лица и смерзается комьями побуревшая кровь. А однажды ночью меня разбудили близкий вой и потявкивание. И на следующий день я уже не смогла заставить себя взглянуть на трупы.

Раны от камней затягивались, но по мере того, как отступала эта боль, все сильнее раскалялась другая. Та, для которой нет лекарства, кроме смерти и сна.

А для меня сон не был спасением. Мне снилась шаманка. Может быть, потому, что боль от камней была чем-то созвучна той боли. Может быть, созвучны были мысли. Или ни то ни другое – а просто горячечный полубред, порой накрывавший меня, вызывал к жизни тщетно хоронимые образы…

– Думаеш-шь, это все?..

Голос шаманки впивался в уши – негромкий, он тем не менее резал барабанные перепонки, словно оглушительный рев. Он парализовал. Я пыталась пошевелиться и не могла. Мое тело, привязанное к кресту за руки и за ноги, больше не было моим – оно стало чужой мяклой куклой. И вокруг этой куклы вилась и отплясывала шаманка.

– Думаеш-шь, больше не выдержиш-шь?..

Кривой нож в ее руке снова взметнулся и полоснул куклу. Грязные юбки взвились и опали.

Я безучастно смотрела, как кукла истекает кровью. Десятки неглубоких, но болезненных порезов сочились алым. Я больше не возражала. Шаманка имела надо мной власть, и это было правильно. Не куклам править бал.

– Это еще не все-о…

Я смотрела – словно со стороны. Смотрела, как раз за разом ее нож, будто инструмент искусного резчика, создает причудливые узоры. Слушала протяжный напевный голос и ритмичные удары босых ног.

…Солнце палит вовсю, но мне холодно. Меня бьет озноб. Лицо Улуу все ближе. Разводы черных линий мелькают и плавятся, сливаются, тают. В них есть своя красота, непостижимая ранее, но заметная теперь. Она красива, эта немолодая шаманка. Красива по-своему, дико и страшно, буйственно и безумно. И я тянусь к ней, жаждая рассмотреть это лицо, еще раз, пока не размылись черты. Линии шрамов меняются, и из мутного тумана выступаю… я.

«Чудовище» – от слова «чудо».

Вот только из чудовища невозможно это чудо сотворить… Сколько ни отрезай, сколько ни пытайся отделить кусок за куском – нельзя отрезать уродство, нельзя сделать из него красоту. Только наоборот. Путь в один конец. Чудовище.

Нож взвивается последний раз и летит мне в лицо…

Я вздрагивала и просыпалась. Сердце глухо колотилось где-то в горле, на висках выступала зябкая испарина. Я стирала ее рукой. Меня трясло, ладони были ледяными. В комнате стоял лютый холод, куртка не грела – на потертом материале белел инеистый налет.

Я сжималась в комок. Ладони закрывали рот, царапали шрамы. Улуу…

Я ненавидела себя за то, что она со мной сделала. Ненавидела то, во что она меня превратила. Не ее – себя. Не ее, потому что она тоже поступила правильно. Око за око. Я заслужила это, заслужила много раз: своей бесполезностью, ненужностью, слабостью. Своими пороками, которые проступали сквозь кожу, – а ей оставалось только срезать эту никчемную плоть и обнажить меня настоящую.

Не она сделала выбор. Я. Я не оставила выбора ей – своей неправильностью. И в этом тоже была виновата.

Я поднималась. Обхватывала себя руками, пытаясь унять дрожь и хоть немного согреться.

В одном Улуу была права: я еще многое могу выдержать. Могу и должна. Я не имею права сдаваться – как бы ни было плохо, как бы ни казалось, что сил больше нет. Потому что я нужна ему. Наверное…

Сон больше не приносил облегчения. Я стала бояться засыпать – каждый вечер, когда темнота окончательно проглатывала домик, я сжимала зубы и кулаки, чтобы не кричать. Меня не страшили волки, шальная пуля или новый камнепад. Самое пугающее таилось не в будущем – в прошлом. Там, где уже ничего не изменить. Там, куда недаром запрещают возвращаться в воспоминаниях.

И я терпела, сживаясь с этим страхом, с мучительным стыдом и ненавистью. Лежа во мраке, вгоняла ногти в ладони, чтобы заглушить мысли. Кусала губы, порой прокусывая их до крови – там все равно никто не увидит, – если становилось совсем уж невмочь. Тогда получалось молчать. Тогда физическая боль переключала, наконец, измученный разум на себя.

Порой мне казалось, что есть какой-то объем боли, который всегда должен присутствовать в жизни – просто распределяться по-разному. Как будто душа и тело – это сообщающиеся сосуды, и когда одно болит меньше, второе наполняется мучением до краев. Но ни на каплю больше не становится нигде – словно существует некий предел, максимум, который еще можно вытерпеть. Что за ним – мы никогда не узнаем, так же как и не узнаем, что по ту сторону черты. Ведь когда приходит смерть – нас уже нет.

Я почему-то верила в этот предел. Может быть, просто потому, что это как-то спасало. Помогало держаться, надеяться на свои силы. Ведь каждый раз, когда я тщетно пыталась уснуть, погружаясь вместо сна в бездну явственного кошмара, я думала, что это не сосуд переполняется – это просто предел еще не достигнут. А значит, я еще могу выдержать.

Время лечит любые раны, сказал Тесла. Но самые болезненные шрамы всегда остаются внутри.

Авиабаза, о которой говорил Флекс, оказалась не так уж и близко к городу. Из-за таяния льдов береговая линия изменилась, и теперь пройти напрямик, как раньше, было нельзя. Чтобы добраться до базы, пришлось бы повернуть назад и, обогнув причудливо изрезанный берегом залив, выйти на длинный узкий полуостров, в самом конце которого, как маяк, торчала радиовышка в окружении вспомогательных построек.

Такой вариант для болотников, разумеется, был неприемлем. Они даже не забирали одежду своих мертвецов, не говоря уж о том, чтобы упокоить их, – оставляли на милость шакалов и льда, настолько категоричным было их нежелание поворачивать назад.

– Они ходят по кругу и в конце концов возвращаются на то же место, это их не пугает? – хмыкнул Джи как-то раз.

Логика в его словах была, и я не нашла что возразить. Да и зачем возражать – тоже.

Ведь самое пугающее – в прошлом.

Выродок приносил нам не только еду, но и сигареты – вернее, то, что у болотников ими считалось. Крученые листья, набитые какой-то сушеной травой, на вкус были странными, но не гадкими. Легкая горечь щипала язык, терпкий дым приятно кружил голову.

– Не увлекайся, – советовал мне отродье, прищуриваясь от густых дымных облаков. – Штука забористая. Круче, пожалуй, только мушиное пойло.

Кочевники действительно разводили мух: сушили их и ели, настаивали на крылатых трупиках какую-то ядреную бурду. Мушиную «ферму» мы с удивлением обнаружили в одном из обозов еще в первые дни путешествия с этим странным племенем. А вместе с ней нашли и совсем уж удивительную штуку – нечто вроде садка из мелкоячеистой сетки. В садке копошились паукообразные насекомые. Взрослые особи и личинки сливались в одну сплошную шевелящуюся массу, нижний слой которой почему-то оставался неподвижным. И лишь приглядевшись, я заметила, что это мертвые «пауки».

Неизвестные насекомые чем-то привлекали, и я зачастила к садку. «Пауки» жили с немыслимой скоростью. За считаные дни личинка вырастала во взрослое насекомое, которое откладывало яйца и благополучно подыхало, выполнив свою миссию. Из кладки так же шустро вылуплялись желтовато-белесые червячки, мигом принимавшиеся грызть остатки яиц. Вырастали, и цикл повторялся.

Я ни разу не видела, чтобы кочевники открывали садок и клали туда хоть какой-нибудь корм. Впрочем, количество трупиков и живых «пауков» периодически сокращалось. А у меня в голове вертелась дурацкая шутка Джи – о том, зачем кормить еду.

Увиденное, при всей его мерзости, помогло поставить точку во многих вопросах. После этого они просто отпали: люди, питающиеся гнусом, имеют право быть странными.

К счастью, больше нас никто не стремился попотчевать крылатым деликатесом. Разве что Джи, видя мое лицо, скривившееся от очередного мерзкого мяса, участливо предлагал «заесть мушкой». Впрочем, скоро ему надоело. А у нас появилась более серьезная проблема.

Каанаак оказался для вечно кочующего племени чем-то вроде наших пустошных убежищ: местом отдыха и возможностью ненадолго расслабиться, прервав бесконечное движение. Болотники остановились. Расположили обозы в центре городка, протянули кабели к домам. Пустили часть меланхоличных овцебыков по кругу, чтобы работало динамо, а прочих оставили поодаль – отдыхать. Промерзшие улицы впервые за многие дни осветились. Теплое желтое сияние придавало покинутым жилищам какой-то странный, противоречивый вид. Как будто те удивлялись, что вновь обитаемы.

Почти все кочевники перебрались из обозов в постройки. Разбились на группы и поселились в комнатах, натащив туда шкур и досок. Лампочки, питаемые динамо, светили, но, конечно, не грели, и многие болотники разводили огонь прямо посреди комнат, выкладывая примитивные очаги из камней. Видя сквозь окна их темные от грязи лица, сгорбленные силуэты, зубы с зажатыми щепками и обглоданными костями, я не могла отделаться от чувства, что время все-таки раздвоилось – и сейчас эти первобытные люди, невесть каким образом перенесясь в будущее, пожинают плоды цивилизации в окружении домов и ламп. Болотники настолько же не подходили этому месту, как венок из цветов – пустынному волку. И от этого еще большим казалось немое удивление старых домов.

Казалось, кочевники готовятся к чему-то. В первые дни, наблюдая с крыльца, я принимала их суету за обычные хлопоты с обустройством быта. Но позже стало ясно, что это не так.

Старый вождь, по-видимому, оставшийся жить в одном из обозов, постоянно мелькал на улицах, раздавая команды. Под его руководством болотники стащили к центру огромное количество топляка, выброшенного морем, и кучу прочего мусора: проржавевшие бочки без днищ, гнутую арматуру, какую-то ветошь и множество хлама, прогнившего и истрепанного настолько, что он уже не поддавался идентификации.

– Что-то будет, – озвучил Флекс наши общие выводы.

Возможно, стоило уйти, не дожидаясь этого «чего-то». Просто тихо слинять под покровом ночи. За нами никто не следил, и в целом болотники чихать хотели на наше существование. Вряд ли пышная церемония, чем бы она ни была, затевалась для нас, хотя настороженный холодок внутри возникал всякий раз при взгляде на суетящиеся фигуры. Зря, конечно: как-то вечером Джи и Флекс решили разведать дорогу к авиабазе и покинули город. Их никто не остановил, никто даже не обратил внимания.

– Обидно, – заметил Тесла на это. – Кочевники так пеклись о нашем благополучии, а стоило присоединиться к их племени – и все, давайте сами как-нибудь.

Я тоже не видела здесь никакого смысла. Но, как сказал Джи, старый вождь был помешан на еще более старой религии, и во что могли смешаться две тухлятины, приправленные мушиной бодягой и травой, даже представлять не хотелось. От нормальной логики действия племени были так же далеки, как мы сейчас – от привычного мне мира. И искать что-то знакомое в окружающей обстановке и поведении аборигенов становилось все сложней.

– Дорогой это трудно назвать, – сообщил Джи, вернувшийся глубокой ночью. – Часть засыпана снегом, часть – камнями. Флекс ругался как сапожник, притом что у него ПНВ. Много обвалов, придется попотеть.

Взгляд черных пронзительных глаз уперся на миг в мою ногу.

Да хоть сейчас, мгновенно возникли слова. Повисли на кончике языка острой балансирующей иглой.

– Мне нужна еще пара дней, – ответил Тесла, прежде чем я успела хоть что-то озвучить.

Он не смотрел на меня, даже не поворачивался в мою сторону. Но я знала, что сказал он это не ради себя.

Щеки залила краска. Я подтянула повыше платок. Хотелось сбежать – но даже на это я сейчас была не способна.

Джи коротко кивнул, закрыв тему, и переключился на обсуждение припасов. Я пыталась слушать, но фразы куда-то ускользали, оставляя в воздухе бессвязные, ничего не значащие обрывки. В конце концов я встала и двинулась к выходу, стараясь держаться ровно. Джи продолжал говорить – однако спину сквозь все слои одежды обжигал его колючий пристальный взгляд.

Я миновала коридор и вышла на крыльцо. И только там, надежно заслоненная стеной, скорчилась и глухо взвыла сквозь зубы. Нога горела огнем. С каждым днем становилось легче, но ходить быстро и не хромая я по-прежнему не могла. Проклятый выродок все это, конечно же, знал. Знал и Тесла – вот почему попросил пару дней…

Я съежилась на притоптанном снегу, утыкаясь лбом в колени. Он вступился за меня, а я снова оказалась камнем на шее… Это жгло, скручивало и испепеляло внутри гораздо сильнее, чем ноющее бедро. И я ничего не могла с этим сделать. Ни-че-го.

Хотелось уйти. Попросить у болотников их мерзкую мушиную брагу и вливать в себя, снова и снова, пока мир вокруг не расплывется до неузнаваемости. А если расплывется только он, оставив внутренний ад неизменным, – продолжить… Продолжить с брагой, с травяными самокрутками, с ножом или куском стекла. С чем угодно или со всем сразу, лишь бы закончить безумную внутреннюю круговерть.

Останавливало одно: он без меня не уйдет. Потащит на себе, если будет нужно, – глупо, рискованно и с трудом. Из всех неписаных правил нашего времени, и так ему чуждых, он почему-то больше всего презрел именно это – гласящее, что бесполезных нужно бросать. Что каждый сам за себя. И причина, побуждавшая его плевать на это правило, вела на новый круг ада.

Потому что я нужна ему. Для чего-то – как обмен, как залог, как пропускной билет. Для каких-то неведомых целей. О которых он не скажет. Аяне спрошу.

Потому что иногда хочется верить в чудо вопреки всем фактам, отрицающим его. И потому, что, видимо, есть нечто страшнее прошлого и страшнее всех кругов ада. То, что способно переполнить предел боли.

Правда.