Меня разбудил озноб. Остатки забытья еще упрямо пробивались – какие-то обрывки сонных картин, где посреди белой пустыни рушились с небес обгорелые скалы, – но сознание уже включилось, возвращая к действительности.

Я поджала под себя ноги и вздрогнула: казалось, вместо кожи меня обтянули утыканным иголками полотном. Каждое движение причиняло боль. Я скорчилась, дыша быстро-быстро, загоняя крик внутрь.

В комнате было темно. Окошко, завешенное куском тряпки, очерчивалось еле видимым бледным абрисом: снаружи светила луна.

Тесла был рядом – я слышала его дыхание. Пальцы снова зашарили в темноте, стиснули горячую руку, успокаивая безумный пульс. Ворчливо шевельнулась боль – но схлынула, едва мою ладонь сжали в ответ.

– Иди сюда, – тихонько проговорил он.

Я вползла на шкуры, под колючую накидку и шершавый потертый плащ. Прислонилась ухом к груди с часто бьющимся сердцем.

– Все хорошо… Все хорошо, Ника. Все кончено.

И все действительно стало хорошо.

Казалось, мы лежали так целую вечность. Время перестало существовать, луна остановила свой бег по небу – а может, там, снаружи, уже случилось новое затмение, и минули века, и земля вновь расцвела, в пышных джунглях побежали динозавры… А мы все лежали, бездвижно, безмолвно – наверное, уже окаменев. И когда-нибудь, через тысячи лет, новый человек, покоривший Луну и звезды, обратит наконец свой взор вниз и придет, чтобы из-под вековой пыли извлечь нас…

– Ты давно здесь?

Вопрос заставил поежиться. Тесла, почувствовав это, крепче обнял меня.

– Кажется, что всю жизнь… – Я прижалась к его плечу. – Это Каанаак, да?

– Думаю, да. – Тонкие пальцы бережно перебрали мои волосы. – Я помню обрывками… Камни не разбирают, куда летят.

Я вздрогнула. Неподвижная фигура в желтом круге света… Он вытащил меня, привел к обозу, укрывая собой. Зачем… Ах да. Ребенок. Девочка, которую я бросилась спасать.

– Малышка в порядке. – Тесла будто читал мои мысли. – Я видел, как ее уводили. – Его ладони осторожно огладили мои плечи. – Ты спасла ей жизнь.

– Она была там совсем одна… – Голос вдруг дрогнул. – Одна и… камни…

– Я знаю.

Теплые касания легко скользили по спине, убирая боль. И по лицу – стирая незамеченные слезы. На губах было солоно. Я облизнула их сухим языком.

Прошуршала ткань, и со щелчком сбоку вспыхнул огонек зажигалки. Комната осветилась бледно-оранжевым – обшитые рубероидом стены, узенькое оконце, какие-то свертки в углу. Прямо на полу у шкур стояла керосинка. Сняв растресканный колпак, Тесла поджег фитиль.

– Я порядочно их напугала… – При виде свертков вспомнились болотники. – Побросали все, и бежать.

Тесла тихонько рассмеялся:

– Я думал, мне это приснилось.

– Они что-то хотели… – Вдоль позвоночника прокралась дрожь – сначала холодная, потом обжигающая. – Хотели что-то сделать с тобой, я не знаю…

– Да, их методы порой вызывают вопросы. – В свете огня глаза Теслы казались наполненными лавой. – Как и их рацион.

Его зубы сверкнули в улыбке. И я рассмеялась, не в силах сдержать нахлынувшую вдруг радость. Жив… он жив, он рядом, он не остался там, в темной бездне воды и камней, не исчез среди белой пустыни!.. Я хохотала и хохотала, выплескивая со смехом остатки страха и бурю восторга, будто только сейчас осознав, что он здесь. Будто наконец получила доказательства – в горячих объятиях, в бережных касаниях рук. В гладкости изоленты под пальцами, в спутанных волосах, в еле заметной выпуклости шрама. В сладости губ с едва уловимым привкусом соли…

Соль сменилась прохладой пластика. Губ коснулось влажное горлышко бутылки.

– Выпей. – Тесла осторожно приподнял мне голову, поддерживая затылок. – Давай… Вот так.

Я присосалась к горлышку, как умирающий от жажды. Будто это была последняя в мире вода, последняя и оттого самая вкусная – с оттенком земли и нотами снега. С живительным холодом талого льда…

После нескольких жадных глотков стало легче. Я шумно выдохнула, отрываясь от бутылки, и села.

Тесла молча кивнул. Забрал емкость и поднялся. Пламя под дырявым колпаком колыхнулось, смазывая силуэт, который будто бы качнулся вместе с ним. Или, возможно, мне это не показалось.

Присев у брошенного возле стены рюкзака, Тесла щелкнул застежками. Что-то зашуршало, звякнуло. В желтом пляшущем пламени я видела только его спину – тени на ней складывались в причудливый узор.

Он не смотрел на меня, отвернувшись, и я поспешно сбросила накидку.

На куртке зияли разрывы. Саднило горло, почему-то болела шея – так, словно меня пытались придушить. Я сняла куртку и торопливо расстегнула ветровку. Пальцы слушались прекрасно. Индикатор импланта ровно горел голубым – видимо, большая часть ударов пришлась по спине. Я покрутила запястьем, проверяя реакцию мышц. Привычная короткая задержка, и ничего больше. Повезло. А могло и не повезти. Один неудачный «прилет» – и хана электронике. Но в тот момент я как-то об этом не думала.

Оттянув ворот блузки, я попыталась рассмотреть спину. От плеча и ниже, там, где металл бионики сплавлялся с кожей, расползался уродливый кровоподтек, исчезая под блузкой.

Да к черту. Я кое-как накинула шмотки и слезла со шкур.

– У меня тут мало что осталось… – Тесла продолжал рыться в рюкзаке. – Но, думаю, болотники не будут в восторге, если мы распотрошим их свертки.

– Мне ничего не надо, – на всякий случай сказала я.

Он поднялся. В глазах блестело пламя.

– Ника, я видел.

Он не стал уточнять что. Не стал напоминать – об осколках, бьющих по шее, по спине, по ногам. Об ужасе, от которого стынет внутри, о сводящем с ума чувстве беспомощной беззащитности под открытым небом.

Я сглотнула. Повинуясь молчаливой просьбе, вновь сбросила куртку. Колючая боль притупилась, открыв дорогу стыду. И я порадовалась, что комнату освещает лишь тусклый чадящий огонек керосинки.

Тесла взглядом указал на блузку, и я потянула ее через голову. Холод куснул кожу. Пламя затрепетало, колеблемое движением воздуха. Захотелось выдохнуть – и задуть его, погасить, чтобы снова остаться в спасительной темноте…

– Все не так страшно. – Неожиданно прохладные пальцы прошлись по спине – странный контраст горячей кожи и стыло-холодного. Как будто расплавленный воск плеснули на лед. Вот только отчего-то их поменяли местами – ведь льдом должна быть я… – Постой спокойно, пожалуйста.

Я послушалась – и стояла не шевелясь, хотя от каждого касания тянуло вздрогнуть. Но не послушаться я не могла. Как порой сверкала в его голосе сталь, так сейчас звучала теплая забота. Приказ – и мягкая просьба, такие разные и такие неотличимые друг от друга. Вели он мне сейчас выйти под камни, и я повинуюсь, даже не запнувшись.

– Нам еще повезло, – говорил меж тем Тесла. – Некоторым – не очень…

Девушка. Та, что выбежала за малышкой. Розовый снег…

– Они остались там. Я видел…

Его голос уплывал в темноту – теплый голос, говорящий о холодных вещах. Застывшая мазь, плавящаяся на пальцах. Как воск на льду…

– Ну вот и все.

Не глядя на него, я оделась. Почему-то было стыдно – и даже не за то, что он видел уродливый сплав металла и плоти. В конце концов, он смотрел на это много раз, а если долгое время смотришь на мута, то и он покажется цветком.

К уродству привыкаешь. Начинаешь воспринимать как что-то обычное. И вот это и есть самое страшное – потому что всегда найдется кто-то новый, не привыкший, который ткнет тебя носом в это уродство даже без слов, одним своим видом, одним безмолвным выражением лица…

Но мне было совестно не за это. Я не видела, как смотрит на меня Тесла – с жалостью, отвращением или равнодушно. Я стыдилась того, что он тратит на меня свое время. Время и силы, зачем-то заботится об этом куске мяса, зачем-то из-за него переживает – хотя стоило бы подумать о себе. И мне стоило бы – подумать о нем, а не поддаваться мягкому голосу. Он мог ошибаться, считая, что я заслужила, но я-то ошибаться не могла. Не имела права.

Мне стоило подумать о нем. Еще тогда, когда я выскочила под каменный снег. Стоило знать, что он бросится следом. Знать – и остановиться…

Он молча сбросил рубашку. Я так же молча отвела его ладонь от бутылки с водой. Взяла сама, вцепившись в прохладную емкость, как в спасительный плот.

По его рукам ветвились серебристые молнии, тускло отблескивая в свете огня. Как вены, полные жидкой стали.

На спине разводами темнела подсохшая кровь. Неизвестный мне рисунок, новый, вбитый в кожу ударами острых камней.

Я стиснула зубы. Свинтила крышку бутылки и плеснула водой – прямо в эти узоры, словно пытаясь их смыть. Его плечи вздрогнули, и вместе с ними вздрогнула я – дрожь отозвалась эхом в сердце, расходясь волнами.

По коже побежали розовые ручейки. Я ловила их куском ткани, и тот впитывал растворенные рисунки. Из-под бурой корки проступала уже знакомая вязь давно заживших шрамов, но теперь дополненная новыми алыми штрихами. Хаотичные полосы – их хотелось потрогать руками, сгладить рваные края… стереть, в конце концов. Когда-нибудь они станут просто очередными линиями в сложных витках этих письмен. Но и тогда, утратив алый цвет, останутся напоминанием о моей ошибке… Напоминанием, выбитым на его спине.

В ладони Теслы что-то блеснуло. Завертелось в пальцах, искрясь. Булавка Ньют…

Рука стиснула мокрую ткань. Когда-то Ньют так же бросилась нас спасать. Но в тот раз в ее поступке был смысл. Она спасала не меня – она спасала Теслу. А кто я такая, чтобы стоить чьих-либо жертв…

«Но почему тогда ты принимаешь их? Почему раз за разом для тебя готовы встать под удар?»

Ехидный внутренний голос насмешливо спрашивал, не ожидая ответа. Ответ уже был – прятался в самом вопросе, как бабочка в цветке. Ведь они решают сами – те, кто идет ради меня под камни и пули. Именно они делают этот выбор…

Потому что у них есть совесть. Глупый пережиток прошлого, не позволяющий бросить бесполезный хлам. То, что загрызет и замучает, если ослушаешься. И дело здесь не в том, достойна я или нет. Я просто их вынуждаю решить именно так: самим своим существованием, тем, что оказываюсь в беде.

И если бы меня не было…

Розовые ручейки бледнели, обнажая молчаливый рваный укор. Булавка плясала в ладони, чуть вздрагивали озябшие плечи. Тряпка напитывалась водой. И я, будто такая же тряпка, напитывалась болью.

Если бы меня не было – он бы не пострадал.