Дни шли за днями – похожие друг на друга, но этим странно успокаивающие. Размеренное движение вгоняло в состояние настороженной меланхолии. Я всегда была готова дать отпор, но в то же время отрешалась от происходящего – как будто дремала, не снимая руки с пистолета.

Влившись в общину, мы невольно перенимали ее привычки, все больше узнавая о болотниках. Кочевники могли говорить с нами только через Флекса, но постепенно их трескучий диалект стал приоткрывать свои секреты. От нечего делать Флекс учил нас тем словам, что были известны ему. В противовес певучему наречию поселенцев, болотные люди изъяснялись короткими рваными фразами, где практически все слова состояли из пары-тройки слогов.

– Su, – наставлял нас Флекс, – означает согласие. А иногда, видимо, еще и благодарность. И не путайте с suu – это у них удивление, причем с негативным оттенком.

– Теперь я почти знаю, что надо говорить, впервые попробовав муху, – замечал Джи, и мы покатывались со смеху.

Одной из самых больших ценностей болотников, помимо динамо-машины, была коллекция книг. Для нее имелся отдельный обоз, крепко сбитый и укрытый от ветра и снега гораздо лучше, чем спальные домики.

– Приоритеты расставлены, – хмыкал Джи, глядя на швы в стенах «книжного дома», тщательно уплотненные и обшитые кожаными полосками.

Разумеется, нам книги не показали: рослый болотник, шагающий у входа в обоз, недвусмысленно загородил дверь рукой. Но не успела я ощутить себя чужой – почти забытое и оттого странное чувство, – как он точно так же отстранил какого-то парня, тоже подошедшего к «библиотеке».

– Святыня, – кивнул Тесла. – Не для всех.

Старый вождь, заметив наш интерес к книгам, снизошел до пространных разъяснений, которые вызвали у Флекса явные страдания. На черно-белом лице отражалась напряженная работа мысли, пока поселенец, морщась, пытался уловить суть. Вождь, закончив тираду, удовлетворенно хмыкнул и умолк, оставив Флекса переваривать сказанное.

– Он говорит, что это их язык… – Вытатуированный череп причудливо менялся и принимал самые разные выражения, в принципе не свойственные черепам, пока поселенец слово за словом осиливал перевод. – Старые книги. Без них болотники станут немы.

– А было б неплохо? – поддел Джи, наблюдая за мучениями Флекса. Тот молча вздохнул.

Служили древние фолианты словарем болотникам или нет, но диалект кочевников оказался действительно архаичным. Флекс упоминал такие слова, переводить которые приходилось уже Джи: «икона», «молебен», «алтарь» и «манна».

– Странно, что у них тут есть электричество, – бубнил выродок, который на удивление быстро осваивал язык. – Небось считают его священным потоком небесной силы.

Впрочем, терминами исчезнувшей религии речь болотников не ограничивалась. Джи с куда большим удовольствием и уже не кривясь растолковывал «гейзеры», «ладьи» и «саги». Когда дошло до «граммофонов» и «кэбов», подключился Тесла. Теперь уже мы с Флексом внимали и морщились на пару.

Кочевники умели писать – наверняка тоже благодаря словарям. Их алфавит состоял из закорючек, обозначавших не буквы, а слоги. Зачастую для различения слогов между собой служили еле заметные точки и черточки, что делало чтение для нас, почти не знакомых с грамматикой, близким к невозможному.

Старый вождь, наблюдавший за нашими лингвистическими экскурсами, тоже оказался очень интересной фигурой. Время от времени он подходил к нам, легко нагоняя, и выдавал какой-нибудь список фактов, после чего мы, как правило, раскрывали рты и некоторое время приходили в себя. Старик же, которого это явно забавляло, с довольным видом возвращался на свое место в конце процессии.

Так мы узнали, что «должность» вождя в кочевом племени – выборная. За какие заслуги, осталось не до конца ясно, но, видимо, бестолковым и слабым на этом почетном месте делать было нечего. Выбирали, кажется, не глядя на возраст: молодой кочевник вполне мог побороться за звание наравне с пожилыми, если племя сочло его достойным. При этом отказаться от участия в выборах кандидаты права не имели – посмевшего заикнуться «ой, лучше без меня» ждала казнь.

А смысл отказываться был. Потому что вождь – Последний Камень – выбирался не пожизненно, как можно было подумать, глядя на дряхлого старика, замыкающего процессию. На почетном месте глава племени проводил несколько лет. «От воды до воды, и так по кругу, пока не сменится земля десять раз», – туманно перевел Флекс. По истечении этого срока его убивали. А срезанное лицо убитого переходило к следующему вождю, который, по задумке, должен был с этой маской унаследовать все лучшие качества предшественника.

– Можно сказать, все же пожизненно, – хмыкнул Джи. – Только я не понял, когда кожу срезают – до или после казни?

К счастью, вопрос остался без ответа. Зато стали очевидными привилегии, которые все же имел только вождь. Помимо освобождения от охоты (ему приносили уже готовую еду), Последний Камень получал лучшую и самую теплую одежду, самую чистую воду, а также имел право уединяться в любом из домов (неслыханная роскошь!) с женщинами, которых пожелает. Подобная забота объяснялась тем, что вождь должен был сосредотачиваться на нуждах и целях общины, не отвлекаясь на свои. Ему не приходилось беспокоиться о том, как добыть пищу и где переждать приступ боли в животе после паршивой воды, – он денно и нощно пекся о племени.

– Да, тут небось не забалуешь, – прищурился Джи, наблюдая, как старик то и дело обходит процессию, что-то горячо обсуждает с кочевниками, всматривается в горизонт, указывая направление пути. – Или трудись, или народу каюк. Сенаторам бы не понравилось.

Последняя фраза осталась непонятой, но я мысленно махнула рукой. Неважно. Мы и так слишком много смотрели назад.

Ко второй декаде пути с нами свыклись и дети. Бегали вокруг, что-то выкрикивая, – наверное, придумали новую игру. Я поглядывала на них, удивляясь. Мелюзга здесь росла, с первых дней испытывая на себе все тяготы кочевой жизни. У болотников не было ни отдельных домиков для малышни, ни обозов для беременных или недавно родивших женщин. Все шли как могли. Если не могли, то уходили в общие дома. О роженицах заботились мужчины и старухи – первые приносили еду и питье, вторые помогали с пеленками. Дети копошились среди взрослых, и я так и не сумела понять, принадлежали ли они, да и женщины, кому-то конкретному или тоже были общими. Понятия семьи здесь, видимо, не существовало, или оно было таким же изощренным и странным, как и быт в домах-обозах, как и весь уклад жизни кочевников.

Очередной ребенок с воплями пробежал мимо, путаясь в длинной накидке. Запустил снежком в товарища, не попал и, нимало не расстроенный, понесся дальше.

В общине, где росла я, детей воспитывали отдельно. Условия были далеки от тепличных, зато нам ничто не угрожало. Наш «детский дом» был защищен от хищников высоченным забором, и пробиться к нему можно было, лишь преодолев кольцо из прочих домов укрытия, обступавших его со всех сторон. До десяти лет нас не выпускали в пустошь – мы знали только наш тесный мирок, порой жаркий и душный, иногда промозглый, почти всегда голодный и полный мелких дрязг. Но сохраняющий жизни.

Детей в общине берегли. И не только потому, что вынашивать и рожать соглашались немногие. Дети расходовали ресурс, повышая нагрузку на трудоспособных жителей укрытия. И позволить им глупо погибнуть было бы непростительной ошибкой, означавшей, что годы кормежки прошли впустую.

Единственной реальной опасностью для детей было нападение извне. Но на моей памяти такого не случалось. Мелкие атаки чужаков успешно отражались, обогащая укрытие одеждой и диковинными артефактами. Ни разу пришлые не сумели пробиться во внутренний круг, но я знала: случись такое, и наставницы лягут костьми, чтобы защитить нас…

Совсем мелкая девчушка, утопая по колено в рыхлом снегу, деловито прошлепала к обозу. Я задумчиво посмотрела ей вслед. Где она будет, если на процессию нападут? Успеет ли укрыться от пуль и шакалов; позаботится ли кто-то о ней – или предоставит ей возможность пройти первую в жизни «проверку на прочность»?..

В плечо что-то ткнулось. Я дернулась, разворачиваясь. Позади стоял пацан лет пяти и сконфуженно отряхивал налипший на руки снег.

– Промахнулся. – Я счистила с куртки остатки снежка. Мальчишка что-то пробормотал, явно не понимая, чего от меня ожидать.

– Иди сюда! – Тесла, наблюдавший за сценой, поманил пацаненка рукой. Вторую ладонь он держал в кармане.

На мгновение мне показалось, что ребенок даст деру. Но любопытство пересилило, и он приблизился, коряво переступая ногами.

– Смотри… – Тесла медленно потянул руку из кармана.

Пацан как завороженный уставился на нее. Серые глаза блестели.

– Вот это – тебе.

На раскрытой ладони темнела игрушка. Маленькая лошадка, ловко скрученная из проволоки и обмотанная изолентой.

Сердце глухо ударилось в ребра. Фигурка едва занимала половину ладони, но весь мир вокруг нее расплылся и поблек, заслоненный крошечной поделкой. Черная игрушка – в пальцах, окольцованных такой же чернотой. Жизнь и смерть. Такие разные вещи – из одного и того же…

– Играть. Понимаешь? Ilisim?

Словарного запаса явно не хватало, но пацан сообразил. Цапнул лошадку и, выкрикнув благодарность, умчался.

Я вздрогнула. Фигурку выдернули из пальцев, как пробку из дырявого таза, – и в неровное отверстие хлынула реальность…

– Ника?..

Ладонь в серой глове, еще секунду назад державшая лошадку, легла на мою руку. Золотые глаза заглянули в душу.

Я отвела взгляд. Пацан поодаль размахивал новой игрушкой перед малышней, уже собравшейся поглазеть на диковинку.

– Жди, скоро прибегут остальные. – Я шагнула вперед. – Надеюсь, тебя хватит на всех.