Слова Флекса растворились в звуках жуткой музыки. Алая мелодия продолжала греметь и стонать, выплескивая не то призывы, не то проклятия. Круг стал шире. Застывшие фигуры, наоборот, как будто приблизились. Они стояли не шелохнувшись, но на их лицах отчетливо проступала каждая линия.

Все тело одеревенело, закоченело, отдалившись. Осталось где-то там, в другой вселенной. Я плыла над утоптанным розовым снегом – к огромным черным глазам болотников, к сжатым кулакам замерших фигур…

– Слушайте внимательно. – Голос Флекса ворвался в уши, возвращая к реальности. Я вздрогнула. Порыв ветра обдал холодом, под ботинками хрустнул влажный снег. – Болотникам нужно, чтобы вы съели муху…

– Чего?! – присвистнул Джи.

Я закашлялась. Сплюнула – во рту стало горько и мерзко. Как будто насекомое уже было там, ползло, копошилось грязными лапками.

– Просто муху, – торопливо продолжал Флекс. – Они жрут гнус, как мы – рыбу. Покажите сопричастность, или…

– Понял! – оборвал Джи.

Он шагнул к фигурам. Насмешливые темные глаза не мигая смотрели на замерших болотников.

Я сглотнула. Плечи Теслы, стоящего рядом со мной, вздрогнули.

– Вождь дал совет, – негромко сказал Флекс, проводив выродка взглядом. – Когда муха будет во рту, раскусите ее. Это мерзко, но иначе она влетит в горло и будет жужжать внутри. Поверьте, это гораздо хуже… – Поселенец наклонился ближе. – Потому что они еще и кусаются.

Комок подкатил к горлу и рванулся наружу. Я сжала зубы. Ерунда. Мне приходилось глотать и не такое.

Двинувшись к фигурам, я поравнялась с Джи. Краем глаза поймала силуэт Теслы – уже на одной линии с нами. Безумные инструменты трещали под руками бесноватых музыкантов. Круг вращался, головокружительный и тошнотворный, все быстрее… и быстрее… и быстрее…

Выродок усмехнулся. Оскалился, показывая зубы. И широко открыл рот.

Фигуры выбросили руки вперед. Шершавая ладонь на миг прилепилась к моим губам, сдвигая повязку, сухо скользнула по ним – и исчезла. А мне в нёбо ударились жесткие дребезжащие крылья.

Я содрогнулась в рвотном позыве, но чья-то рука зажала мне рот. По лицу хлестнуло колючим, и на меня сквозь прорези жуткой маски уставились глаза вождя. Сухая ладонь стискивала мне нос и нижнюю челюсть, от нее несло сыростью и почему-то пылью, как от мокрого бетона. Мертвое содранное лицо было совсем близко – ветер трепал высохшие жилы.

Я замотала головой, но старик держал намертво. Волосатое мушиное тельце билось о зубы, жужжало – казалось, это не одна муха, а стая, и они уже в моей голове, в ушах, в глазах, в мозгу… Царапающие лапки поползли к горлу.

Вывернув язык, я подцепила им насекомое и что было сил сжала челюсти. Хрустнул хитин, рот наполнился едким, горьким и тошнотным, и я сглотнула все это вместе с кислым комком, рвущимся из желудка.

Музыка смолкла. Болотники остановились, круг прекратил вращение. Медленно-медленно падали в снег последние алые капли.

Старик отпустил меня. Блеснули глаза в прорезях мертвой кожи, и шершавые пальцы исчезли, на миг задержавшись на шрамах у губ.

С того момента болотники приняли нас как равных. Старый вождь, замыкавший огромную процессию, поглядывал уже не настороженно, а с ухмылкой. Добродушная улыбка смотрелась дико в прорези сморщенного рта, застывшего в вечном безмолвном крике, – казалось, двуликий старик одновременно смеется и вопит. И я старалась лишний раз не бросать на него взгляд.

После «мушиного ритуала» кочевники довольно быстро перестали обращать на нас внимание. Не отреагировали они и на то, как мы жадно грызли снег, забрасывая его в рот целыми горстями в попытке вытравить омерзительный вкус насекомых. Несколько болотников снисходительно усмехнулись, и только.

К счастью, мухами рацион не ограничивался. Кочевники, при всей их медлительности в продвижении вперед, оказались ловкими охотниками. Их дротики с равным успехом сбивали птиц, разили незнакомых мне мелких зубастых зверюг и протыкали рыбу. Нам дротиков никто не дал, но и не возражал, когда Джи и Тесла подобрали несколько штук, попавших мимо цели. На наше оружие кочевники тоже не обратили внимания.

– Одна муха – и ты в мафии, удобно, – ухмыльнулся Джи. – Раньше пропуск в семью подороже стоил.

– Их просто больше, – лаконично ответил Флекс.

Я молча шла рядом, подстраиваясь под неторопливый темп кочевников. Поселенец был прав: болотникам не имело смысла нас опасаться. Их численный перевес вкупе с виртуозным владением дротиками не оставляли нам шансов.

Первой же ночью стало ясно, что шуточки насчет сна на ходу – вовсе не шуточки. Болотники действительно не останавливались. Однако домики на полозьях, как выяснилось, служили не просто вместилищами скарба.

Каждый такой домик тащили несколько быков. Огромные животные с загнутыми кверху рогами и длиннющей, почти до копыт, шерстью волокли прямоугольные крытые обозы, сколоченные из топляка и металлических обломков.

– Овцебыки, – шепнул Джи, когда мы приблизились к меланхоличным животным. – Чудная штука. И шерсть, и мясо.

– Заметно. – Тесла кивнул на сплетенные из толстых пушистых нитей накидки некоторых кочевников.

Овцебыки шли неспешно, перебирая мохнатыми ногами и лишь изредка косясь на нас. Трудно было представить животных, которые больше подходили бы этому странному племени.

Внутри обозов, которые тащили быки, были устроены спальные места. Высота домиков позволяла стоять только согнувшись, но повозки явно строились с расчетом на то, что там будут лишь есть и спать. Чем-то они напомнили мне поезда нафтеров – грубо сколоченные полки для сна и сидения перемежались с узкими столиками. Посреди каждой полки торчала поставленная на ребро длинная доска, служащая одновременно перегородкой и спинкой. Жестко, но практично.

В некоторых домиках, впрочем, полки располагались вдоль стен. Такие обозы оказались менее удобными, потому что все свободное пространство посередине занимал один длинный стол, а спать кочевники укладывались своеобразным валетом – ноги к ногам и голова к голове. Впервые попав в такой обоз, я удивилась свободным местам у самого входа. И, только улегшись, поняла, почему болотники предпочитают занимать дальние края полок. От входа, прикрытого лишь шкурой, нещадно сквозило, а все вновь прибывающие или, наоборот, выходящие непременно задевали меня, пробираясь между полкой и столом.

Никакого распределения мест или личных «кроватей» у болотников не было. Кто зашел – тот и лег куда получилось. Распорядка дня как такового не было тоже. Старики и дети, которых тут оказалось на удивление много, спали дольше и чаще – исключением был разве что вождь. В какое бы время суток я ни выбралась из обоза, коричневокожий старик в своей жуткой личине неизменно шел в конце процессии.

Болотники сменяли друг друга по какой-то молчаливой договоренности, которая, наверное, была для них так же естественна, как для нас – жест удачи. Пока одни спали, другие следили за быками, охотились, латали повозки, играли с детьми. Несколько малышей, закутанных в платки и шерстяные накидки, осторожно приближались и к нам, но, в отличие от взрослых, для которых мы уже стали своими, не торопились идти на контакт.

В свои обозы болотники впускали нас на равных. Ни один из кочевников не возмутился и даже не поморщился, когда мы в первый раз зашли в домик и, оглядываясь, неловко стали устраиваться на ночлег. Как будто у них тут каждый день к процессии прибиваются чужаки.

– Муха, – многозначительно заметил Джи, ерзая на жесткой полке.

Я фыркнула.

Удивительно, но мы привыкли к странному укладу жизни болотников так же быстро, как кочевники – к нам. Бесконечная круговерть повседневных дел в этой общине, никогда не засыпающей полностью, невольно затягивала. Уже пару дней спустя я поймала себя на мысли, что привычно задремываю в обозе под стук ножей, которыми кочевник за столом разделывает рыбу, и окрики идущих снаружи. А еще через какое-то время осознала, что мой взгляд спокойно скользит по маске вождя.

Впрочем, оставалась в общине одна вещь, которая изумила в первую секунду и продолжала изумлять. Здесь был свет.

Впервые войдя в домик на полозьях, я сощурилась от брызнувшего в глаза золотистого сияния. В первый миг показалось, что это пылают плошки с жиром, зачем-то расставленные везде. Но, когда глаза привыкли, я разглядела сияющие лампочки, укрепленные на стенах. До слуха донеслись восхищенный вздох Теслы и не менее восхищенное ругательство Джи.

– Вот это в буквальном смысле офонареть! – Выродок коснулся лампочки, от которой вверх тянулся плотный черный провод. Этот провод соединялся с другими такими же в толстый пучок и исчезал в потолочном отверстии. – Интересно, что тут у них – генератор на дохлых жабах?

Ответ нашелся быстро. В самом центре процессии десять быков были запряжены в обоз, отличавшийся от прочих более крупными размерами. К этому обозу, который я поначалу приняла за личный дом вождя, тянулись провода от всех остальных домиков.

– Динамо, – проговорил Тесла, ведя ладонью вдоль укрепленного на стенке пучка кабелей. – Вечное движение… Вот почему они не останавливаются.

Я подняла голову. Вечернее небо над нами расчерчивали десятки проводов, сплетающихся и пересекающихся, словно причудливая паутина. А на концах паутинок сияли, как светлячки, окошки обозов.

– Это… прекрасно…

Слова сорвались с губ сами – тихие, приглушенные повязкой еще больше. Скрипели, покачиваясь, обозы, скрипел под полозьями снег. В золотистом теплом свете ламп блестели срывающиеся с неба снежинки. Мерно шагающие кочевники молчали – их фигуры то и дело мелькали за стенами.

Я остановилась. Приподняв бровь, обошел меня Джи; безмолвно скрылся за домиком Флекс. Время застыло, растягиваясь, как смола. Блестели в вышине звезды, разрезанные сеткой проводов. Легкими касаниями ложились на подставленные ладони золотые снежинки. На миг, всего лишь на миг, растянувшийся в вечность, ушел холод – исчез, смытый странным уютом момента, бережным светом искусственных солнц. Я была здесь – на своем месте. Не чужая. Не лишняя. Просто одна из многих, такая, как все. Я была здесь – под прозрачными лучами звезд, на скрипучем теплом снегу, среди ласково-безразличных взглядов.

Ладонь зачерпнула хрустящие кристаллики. Погладила блеснувшую каплей снежинку. Еще секунду. Еще миг ощущать – колючий снег, легкий ветер, пряный запах бычьей шерсти. Еще на мгновение остаться в реальности, прежде чем снова упасть в серую внутреннюю бесконечность. Еще чуть-чуть…

Снег, сжатый в руке, стек по пальцам холодными струйками. Лампы моргнули, ветер утих. Болотники где-то вдали продолжали отмерять шаг за шагом.

Я съежилась. Зажмурилась, выдохнула горький воздух. Все… Пора идти.

– Когда-нибудь везде будет так.

Негромкий голос плеснул жаром в сердце. Я открыла глаза. Тесла стоял передо мной. На его волосах блестел золотой снег, свет электрических ламп отражался в янтарной радужке.

– Красиво, правда?

Он улыбался. И смотрел на меня – не на залитые светом дома, не на паутину кабелей-вен, по которым бежала жизнь этой странной общины. Только на меня.

Тесла шагнул ближе. Знакомым жестом приподнял подбородок – слишком знакомым, таким, что я лишь ждала этого касания, чтобы взглянуть глаза в глаза. Как будто мне требовалось разрешение – его позволение поднимать голову выше, без стеснения и страха.

Но разве это что-то изменит? Лишь сделает уродство видимым всем.

Его ладонь скользнула по моей щеке, легла на повязку. Я молча качнула головой. Янтарные солнца блеснули в ответ. Но Тесла не стал настаивать. Без слова привлек меня к себе. Я вдохнула запахи соли, дыма и металла. Уткнулась лицом во влажный от тающего снега плащ, порывисто обвила ладонями талию, сцепляя пальцы в замок.

Его теплые руки мягко и бережно обнимали меня.

– Время лечит любые раны. – Тихий голос звучал снежным шелестом. – Но для одних требуются декады, а для других – целая жизнь.