– Зачем вообще пришел? – грубовато поинтересовалась я.

Хмель еще не выветрился, и появление отродья не столько пугало, сколько бесило. Привычка лезть не в свои дела и возникать как гром среди ясного неба раздражала.

– Соскучился, – невозмутимо парировал Джи. – Ладно, без шуток: мы с Флексом вчера побеседовали задушевно. Вы в курсе, что олень уже давно отирается здесь и успел о нас растрепать?

Я вздрогнула. Мяндаш все слышал…

– Но это неплохо, – продолжал выродок. – Флекс определенно решил, что с нами стоит сотрудничать. Враг моего врага и все такое. Не удивлюсь, если он чает завербовать нас в свою гвардию. Они тут знают про мое племя. – Отродье акцентировал предпоследнее слово. – И, видимо, не боятся. Хоть где-то адекватная реакция. – Он хохотнул. – Ну и Росс, опять же. Лично-то они не знакомы, но кто же из потомков Т-людей не слышал о легендарном «создателе „Бога“»! Правда, Флекс сильно удивился, узнав, что Росс до сих пор коптит небо. Небось счел его еще одной темной тварью… – Выродок сплел пальцы и легко ими хрустнул. – А я и не против. Пусть думает. Мою-то память он не прочтет. Ему достаточно знать, что я когда-то спас Ворона.

Холодный взгляд отродья тьмы скользил по нашим лицам – как скользит по водной глади кусок льда.

– Так что нам тут доверяют. Настолько, чтобы подставлять шею… но не настолько, чтобы позволить заглянуть в укромные уголки. Поэтому… – Джи подмигнул. – Там небольшой форс-мажорчик случился: большинство раскрашенных пожар тушат. Так что если есть желание по-тихому осмотреть базу на предмет пленных – лучшего времени не сыскать. Но побыстрее.

Тесла коротко кивнул. Щелчок обоймы слился со скрипом двери.

Я шагнула следом, но на плечо легла прохладная ладонь.

– Задержись, Ника. На минуточку.

Во вкрадчивом голосе не осталось и тени насмешки, звучавшей секунду назад. Вся моя смелость куда-то вдруг схлынула, по сердцу пробежал холодок.

Мы с ним вдвоем. Одни, в железном брюхе самолета, вдали от остальных. И Тесла может сколько угодно обещать отродью спустить шкуру за царапину на мне – бессмертному на это плевать.

И Теслы здесь нет. Он снова выбрал Алву. Не меня.

Я глубоко вдохнула и повернулась.

В конце концов, я всегда рассчитывала только на себя. И несколько случайных эпизодов это не изменят.

На меня в упор смотрели прозрачно-голубые глаза. На лице Джи не играла привычная усмешка – узкие губы были плотно сжаты.

– Ника, – наконец произнес он – после паузы, длившейся, казалось, сто лет, – я сейчас ничему не буду учить тебя. Просто послушай.

Он поднял руки, словно защищаясь. И этот жест, ожидаемый меньше всего, будто заставил внутри что-то лопнуть. Напряжение отпустило – порвалась какая-то струна, побуждавшая держать спину ровно и расправлять плечи.

Я прислонилась к вогнутой стене. А выродок говорил дальше:

– Ты не должна хранить это в себе. Ника, я знаю, что ты не можешь поговорить с ним, но со мной – можешь. И я сейчас не об этом… – Джи приложил руку к груди. – Я о том, что тебя гложет. Ты можешь мне доверять. Я ничего ему не сказал и не скажу, все будет только между нами.

Последняя фраза отчего-то взбесила. Благодетель выискался! Какого вообще черта?!

– Да чего с тобой говорить! – огрызнулась я. – Цапнешь – и весь разговор. Игра в одну дверь.

– В одни ворота, – как-то отстраненно, словно на автомате, поправил отродье. – Нет, Ника. Ты не поняла. Эта беседа – не для обмена информацией. Ты права, игра в одни ворота. Но не для меня – для тебя. – Он кивнул на окошко, за которым все еще переливалось радужное облако. – Знаешь, что это? – И, не дожидаясь ответа, продолжил: – Озоновая дыра. Здесь, ближе к полюсу, истончения в стратосфере играют такими вот яркими красками. Красиво, согласен. Но за этой красотой – гниль.

Сквозняк играл его волосами, серебро блестело в них изморозью. Я слушала негромкий голос отродья и почему-то вспоминала Тьяну. Гниль в сердцевине красоты. Гнилое, тухлое сердце. А бывает ли наоборот?..

– Все это не проходит бесследно. – Джи смотрел на меня. В его холодных глазах светилось разноцветное небо. – Ты можешь сколько угодно думать, что выше этого, сильнее этого, что тебя это не коснется. Но оно, как рак, будет множиться и разрастаться в тебе. Сначала незаметно. А потом ты умрешь.

– Пугать вздумал? – Я прочистила горло. – Это все, чему ты научился за свои тысячи лет?

Джи покачал головой. Бросил взгляд за окно.

– Мое предложение в силе – бессрочно.

Воздух обдал прохладой с сухим запахом пыли и снега. Качнулась овальная створка двери, и я осталась в самолете одна. Но за миг до этого моих волос будто легонько коснулась заботливо-бережная рука.

После ухода Джи я опустилась в кресло. Из тела словно выкачали всю кровь – странная аналогия для последствий беседы с ночным отродьем. Хотя черт их разберет, может, эти нелюди и силы высасывать способны.

Выходить не хотелось. Но еще меньше хотелось признаваться себе, что Джи прав. И что мне сейчас так паршиво не потому, что он что-то там высосал, а оттого, что меня действительно разъедает изнутри – вся та дрянь, которую я не хочу выпускать наружу. Не хочу и не могу. Боюсь.

Я привалилась к холодной спинке. Радужное облако почти рассеялось, оставив бледный след. Может быть, я тоже такой бледный след, тень самой себя. Всего лишь оболочка, заполненная, как гнойник, вязкой дрянью.

В мутноватом стекле окошка отражалось мое лицо. Серые глаза казались прозрачными – словно я тоже была выродком. Серые… Как у Ли, девушки из бункера, которую «дитя ночи» звал своей Младшей. Они так и не нашли понимания, и Джи, при всей его циничности и непробиваемости, видимо, до сих пор о ней тосковал. Может, в нас он увидел какое-то сходство. И возможность хоть на этот раз поступить верно…

А значит, Джи все это делает не для меня – а для себя самого. Как обычно.

Пальцы оттянули ворот парки, ковырнули заглушку импланта. Индикатор уже моргал, требуя замены акума. Я вынула запасной «АнКер» из внутреннего кармана, размотала изоленту. По руке разлилась привычная прохладная неподвижность, и я помедлила, вертя в пальцах акум. То ли «АнКеры» вырабатывали свой ресурс, то ли сам имплант требовал внимания – отклик мышц запаздывал, на долю секунды, но все же… Может быть, встреча с шаманкой не прошла бесследно и для аугментики. Несмотря на то что Тесла все восстановил.

А у меня не было причин не доверять ему.

Я вогнала акум в гнездо. По нервам скользнула колючая боль – коротким, но ощутимым ударом тока. Заглушка вернулась на место – я приладила ее на ощупь, не глядя на изящно вырисованное имя на поверхности истертого металла. Дернула молнию, застегивая куртку под горло, и поднялась.

Обмякшие мышцы вновь наливались силой. Слова Джи отдалялись, становясь зыбкими и размытыми, как почти исчезнувшее радужное облако. Тело в наглухо застегнутой парке начинало согревать само себя. Как всегда.

А все, что внутри, должно там же и оставаться. Чем бы оно ни было.

Когда я наконец-то покинула самолет, радужное облако уже бесследно пропало. Все небо затянуло однотонным серым. Я медленно брела ко входу в тоннель. Ботинки месили мягковатый снег, оставляя в нем глубокие провалы.

Поселок, как и раньше, выглядел покинутым – со стороны не было заметно никакой суеты, ни единого шевеления. Впрочем, и внутри тоннеля тоже. О пожаре напоминали только флер гари в воздухе да беспорядочные темные пятна на снегу. Несколько встреченных поселенцев не казались ни встревоженными, ни напуганными – деловито огибали меня, едва взглянув, и торопились дальше. Как будто пожары у них тут каждый день по расписанию, перед обедом.

В общем доме было шумно, но в этом шуме не слышалось паники. Поселенцы, как и вчера, возились с оружием, что-то строгали, вытачивали, кто-то готовил еду – просторная комната наполнялась запахами жареного мяса.

На меня никто не обращал внимания. Я поднялась наверх, в закуток, отведенный нам Флексом. Он был пуст – на аккуратно застеленных кроватях ни складочки. Безлико и безжизненно.

Я присела на койку, выбранную еще в прошлый раз, сминая вязаное покрывало. Протянула ладони к печной трубе, только сейчас ощутив, как колет холодом кончики пальцев. Стылый самолет и еще более стылый тоннель выстудили меня изнутри, и продрогшее тело отзывалось на жар нагретого металла мурашечной дрожью.

Тепло и тишина разморили. Я задремала, прислонившись к стене. Внутренний хрономер успокаивающе обещал пару тихих часов до заката – вполне достаточно, чтобы поспать. Просто чтобы убить лишнее время.

Скрип петель выдернул меня из полудремы. Я вскинулась, машинально нащупывая вальтер, но тут же убрала руку.

В дверях стоял Тесла.

– Извини, я не знал, что ты здесь.

Он прикрыл за собой створку, впустив в комнату запах мороза и дыма. Оперся на стол, будто тот был препятствием и его нужно было сдвинуть.

– Есть новости? – Я не стала уточнять какие, но это и не требовалось.

Тесла качнул головой. Прядь влажных волос упала ему на лоб. Он досадливо смахнул ее рукой.

– Мы ничего не нашли.

– Мы? – Кажется, в этом коротком слове уместилось больше удивления, чем оно было способно выдержать.

– Без помощи Джи я бы вряд ли успел обыскать и половину поселка. – Тесла потер лоб ладонью. – Ты же понимаешь, что даже вдвоем нам пришлось торопиться. Слишком мало времени, и слишком мало нас.

В последних словах прозвучала укоризна. Или мне показалось?..

Но что не почудилось точно – так это то, что Тесла забыл обо мне, едва вспомнив про Алву. Бросился чуть не бегом, услышав о возможности его найти. А черноволосый ублюдок ему подсобил: в том, что пожар – дело рук Джи, я ни капли не сомневалась.

– Почему ты говоришь со мной так, как будто поучаешь? – Вышло обиженно, но я и не собиралась скрывать, что разговор мне неприятен.

– Ника, – ответил Тесла в той менторской манере, которая была, скорее, свойственна выродку и немало меня раздражала, – учат те, кто сам постиг предмет изучения. Учат тех, кто способен этот предмет понять и воспринять.

– Я не дурочка! – Возмущение стало откровенным. – Я умею читать и писать. В общине нам давали книги классиков и философские труды…

– А ну-ка, процитируй мне кого-нибудь из философов! – неожиданно перебил Тесла.

– Совесть – правильный суд доброго человека.

Это была моя любимая цитата, я выдала ее без запинки, и Тесла кивнул:

– Кто это сказал?

– Аристотель.

Если он собирался подловить меня, то ему придется разочароваться. Труды Аристотеля я знаю едва ли не наизусть. Собрание его работ было в общине единственным полностью уцелевшим, и все девчонки по очереди, а иногда и вместе, читали малопонятные, но красивые строки.

– Надо же. – Тесла покачал головой. В его глазах плясали бесенята. – А теперь скажи, что ты думаешь о совести.

– Совесть – это правильный суд… – снова начала я, но он перебил:

– Нет. Не повторяй чужих слов. Мнение давно умершего философа я слышал. Скажи, что думаешь ты.

Я пожала плечами:

– Да то же самое, наверное.

Тесла улыбнулся:

– У цилиндра фонографа тоже хорошая память. Но это не делает его способным рассуждать и мыслить. Это может только человек. Человек, которому мало заученных чужих выводов.

– Ты знаешь, мне как-то не до философствований было! – открыто огрызнулась я. – Я немножко пыталась выжить!

Тесла согласно наклонил голову:

– И у тебя это прекрасно получилось. Но я не думаю, что труды философов древности тебе в этом помогли.

– Мне помог мой вальтер, – буркнула я.

Горячая рука Теслы опустилась мне на плечо.

– У тебя есть база, Ника. А если есть фундамент – на нем можно многое создать… И ты упустила кое-что. Я сказал: учит тот, кто сам постиг предмет изучения. Я мог бы научить тебя стрелять. – На его лице заиграла усмешка. – Но это ты и так умеешь хорошо. А научить тебя жизни я не могу. И никто не может. Чтобы чему-то учить – нужно знать самому…

Он умолк, а я пристыженно смотрела в сторону. Взгляд цеплялся за кончики его пальцев в обмотках изоленты. Чтобы чему-то учить, нужно знать самому…

– Я совсем забыл, – сказал вдруг Тесла, – ведь у меня для тебя кое-что есть.

Движением плеча он сбросил рюкзак, отщелкнул карабины и вынул сверток – нечто длинное, аккуратно замотанное в тряпье. Ткань выглядела влажной.

– Что это?

– Сейчас увидишь.

Тесла осторожно развернул тряпье. Серая мокрая ткань шлепнулась на пол, а в его руке остался длинный шипастый стебель с нежно-розовым цветком на конце. Растрепанный пятилистный цветок окружали мелкие зеленые веточки.

– Это роза, Ника. – Его чуткие пальцы бережно огладили помятые лепестки. – И она – для тебя.

– Но… зачем? – Я взяла розу. Один из шипов тут же впился мне в палец. – Ее можно есть?

– Нет, глупышка. – Я еще не успела обидеться, а он продолжал: – Раньше существовала такая традиция: дарить цветы тем, кто тебе дорог. Так люди показывали свою привязанность.

– Почему бы просто об этом не сказать?

Я понюхала лепестки. Роза пахла сладко-сладко. Точь-в-точь как «торт» из тюбика.

– Слова могут лгать, Ника. – Тесла взглянул мне в лицо. В его светлых глазах застыло вечернее небо. – Поступки лгут куда реже.

– Где ты взял это чудо?

Роза колола мне пальцы, совсем как холод несколько минут назад. Но она была живой и словно бы даже теплой, как будто еще хранила на своих лепестках жар его рук.

Тесла мгновение молчал. Слегка приоткрытые губы подрагивали в зарождающейся улыбке.

– У Флекса есть теплицы, – наконец ответил он. – Здесь полно термальных источников. Облегчают выращивание чего угодно.

Почему-то мне показалось, что он собирался сказать совершенно другое. И совсем не про цветок.

– Ника… – Тесла коснулся стебля. – Эта роза выросла на грязной земле, но тем не менее она прекрасна.

Его пальцы, окантованные черным, замерли на острых шипах. Бесстрашно – еще бы, ведь сквозь изоленту эти колючки – не более чем легкий нажим.

Вот только сама изолента скрывает пальцы без ногтей.

– И даже с шипами – нежна.

Он говорил о розе, но смотрел на меня. Ладонь легко коснулась подбородка – я дернулась, но он мягко нажал, не давая мне отвести взгляд.

– Не…

– Не что? – негромко перебил он. – Не смотреть? Позволь мне самому решать, Ника.

Я замерла. Хочет смотреть – что ж, ладно, пусть смотрит. Пусть. Пусть любуется этим чудовищем, которое сам же и сотворил.

Роза в ладони вдруг показалась выточенной из хрустального льда. Я сжала стебель, снова колюче-холодный. Красивая, такая красивая… Такое чудо в руках чудовища.

Тесла не отводил взгляд. Не отводила и я – не дождется. Он принес красоту для контраста с уродством. Пусть смотрит, если ему так хочется, я не отвернусь.

Его лицо расплывалось, теряя четкость. Глаза жгло, но я продолжала смотреть не моргая – в золотые озера, наполненные насмешкой. Или торжеством. Или собственной гордостью.

Роза окаменела; окаменели на стебле мои пальцы, сжавшись до хруста. Лицо Теслы было совсем рядом. Его ладонь отводила с моего лба пряди волос, гладила по щеке, тепло и мягко касаясь. Заставляя вздрагивать – от нежности и страха. Когда-нибудь ласка уступит место пощечине, когда-нибудь обязательно, потому что нельзя бесконечно быть нежным с таким, нельзя… И я дергалась от каждого касания, словно уже от удара, – а где-то глубоко внутри расплывалась жаркая горечь, отзываясь на теплоту тонких пальцев.

Я думала, что он снимет повязку. Но Тесла лишь бережно поправил изрядно потертый платок. Коснулся губами моего лба – и вышел.

Тихий стук прикрывшейся за ним дверной створки отдался в ушах грохотом выстрела. И сразу, будто сработал спусковой крючок, из глаз хлынули слезы. Я сползла на пол, утыкаясь лбом в ножку стола. Почему, ну почему, почему?.. Разве я настолько ужасна, разве виновна в том, что так уродлива… теперь? Разве нет внутри меня ничего хорошего или это больше нельзя разглядеть?..

Грубое дерево царапало кожу там, где только что лица касались теплые пальцы. Роза в ладонях – мертвый бесполезный цветок. Погибший зря, лишь для того, чтобы его отдали чудовищу.

Я разжала руку, и роза упала. Колыхнулись и смялись нежные лепестки, покрываясь кривыми царапинами. Уродство, уродство на красоте… уродство, которое вновь несу я…

Кожу жгло – на раскрытой ладони алели рваные вмятины. И даже с шипами нежна…

Я схватила цветок, сжала в руках плотный стебель. Колючки впились в пальцы, но я нажимала сильнее… и сильнее… и сильнее…

Это они изуродовали меня. Проклятые язычники. Я не виновна. Я – нет. Нет. Нет!..

Стебель с хрустом переломился надвое. Лепестки осыпались мягким дождем, оседая на пыльный пол. И я опустилась следом – прямо на них и прямо на шипы, сминая нежное и колкое воедино. Шип впился мне в щеку, но я больше не могла шевелиться. Больше не было слез, больше не осталось крика – он замер в горле немым комком.

Осталась лишь пустота. Оболочка, наполненная ненавистью, грязью и болью, изломанная и страшная, как этот цветок, когда-то тоже бывший красивым.

Я ненавижу вас всех. Вас, кто привел меня сюда, кто сделал такой. Ненавижу шаманку – которая всего лишь исполняла обряд своей веры. Ненавижу язычников, просто потакавших ей. Ненавижу Теслу… который позволил все это.

Ты должен был их остановить.

Но зачем – если на кону стояла всего лишь я.

Такая мелочь. Мелочь… ради которой ничего не стоит делать, разменная монета с нулевой ценой. Они не виноваты. Они – нет. А я…

Шип вонзался в щеку острым осколком. Недостаточно острым для того, чего я заслуживала. Я прижалась к колючему стеблю лицом. Теснее. Ближе. Больнее… Обломки уничтоженной красоты резали кожу. Обломки к обломкам, все так.

Ты принес мне заботу и боль. А должен был – только второе.