– Почему не найдем? – приподнял брови Джи. – Эти ребята, – кивок на нас с Теслой, – способны откопать иголку в стоге сена. А потом еще и перепрятать так, что сам черт не сыщет.

– А плавать ребята хорошо умеют? – парировал Флекс. – Или, может, летать? Птичка-то наша теперь к земле прикована, вашими стараниями. Ладно… – Поселенец устало потер подбородок. – Хватит болтовни. Станции, о которых вы спрашиваете, в самом деле когда-то были здесь. Но потом холод сменился теплом, и льды начали таять. Вышки связи по-прежнему на острове. Только теперь этот остров – не часть нашей земли.

Джи сплел руки на груди. По его лицу было видно, что он не испытывает особой любви к воде и к плаванию в целом. Интересно, это особенность его вида или пережиток ныряний за Россом?

– Насколько далеко плыть? – спросил выродок.

Флекс ответил не сразу. Принял из рук Теслы бутылку, в которой уже плескалось на донышке. С заметным сожалением пригубил.

– Возможно, плыть и не придется, – наконец сказал он. – Если мы подгадаем время отлива. Раньше там была дамба, сейчас она под водой. Но отлив открывает ее. Правда, ненадолго.

– Значит, придется бегом, – пожал плечами Джи.

– Я ничего не гарантирую, – помолчав, предупредил Флекс. – Станциям много лет, они стоят там со времен холода.

– Все равно это шанс. – Голос Теслы прозвучал хрипло, как скрип ржавых петель. – Мы попробуем.

На меня он не смотрел.

– Что ж, тогда решено! – Флекс ударил кулаком о ладонь. – Выдвигаемся с темнотой. До дамбы ходу примерно часов десять, так что к рассвету мы будем на месте.

– Ты раньше был там, – прищурился Джи.

– И не раз, – не стал скрывать поселенец. – Но даже не забирался внутрь и уж тем более не проверял, работает ли хоть что-нибудь. Потому что просить о помощи мне все равно было некого.

Изукрашенная узорами рука протянула мне бутыль.

– Я никогда не думал, что с большой земли может прийти не только зло.

Нанук и второй пилот, возившиеся с самолетом, ушли. Проскользнули мимо нас двумя тенями, закутанными в шкуры и тряпье. Низко надвинутые капюшоны скрывали их лица – как будто в этом поселении иметь глаза было чем-то зазорным.

Флекс и Джи обменивались подробностями предстоящего марш-броска. Тесла ушел куда-то в сторону общего дома. Я, прислонившись к стене из снега, потихоньку цедила остатки пойла. В голове шумело – не то ветер, не то алкоголь.

Впереди был еще целый день на отдых и подготовку. Ни то ни другое мне не требовалось.

Ухватив бутылку за горло, я побрела к самолету. Железная птица, хромая, но все еще гордая, припала к сугробам, словно пытаясь не то залечить свои раны, не то спрятать их. Чтобы хотя бы выглядеть живой и невредимой.

– У нас с тобой есть кое-что общее. – Я коснулась ладонью округлого борта.

Металл был холодным – казалось, намного холоднее, чем лед. Я давно заметила этот странный эффект: на морозе железо дает льду сто очков вперед. И долгое время не понимала почему. А потом осознала.

Когда ждешь тепла, но наталкиваешься на холод, он всегда ударяет сильнее, чем если ты был готов встретить лед.

Дверца самолета осталась распахнутой. Внутрь уже намело горку пушистого снега. Я переступила ее и опустилась в ближайшее кресло. Отсюда просматривался вход в снежный тоннель, едва различимый среди окружающей пелены, – белое на белом. С другой стороны раскинулось пустынное поле. Где-то там, под слоем почвы и хрупкими кристаллами, покоятся давно ушедшие поселенцы – те, кто не пережил Гнев Господень. Сколько лет они ждали, когда придут их потомки и предадут прах земле? А умри я сейчас – сколько веков придется ждать мне?..

Сумрачный полудень хмуро заглядывал в окна. Серое линялое небо распласталось над такой же сероватой равниной, словно отражаясь в ней. А на застиранном полотне небосвода рассеянно переливалось пятно – цветное, похожее на размытый клочок радуги. Клочок неторопливо плыл в вышине, лениво цепляясь за плотную пелену облаков.

Негромкие шаги отдались застенчивым эхом. Порыв ветра смазал звук, будто пытаясь приглушить еще больше.

– Флекс сказал мне, что ты здесь.

Тесла остановился у двери. В овальном проеме за его спиной вертелись в своем танце снежинки.

– Понравилось? – Он кивнул на бутылку, уткнувшуюся горлышком в спинку сиденья.

– Ничего.

– Хорошая компания? – По его губам скользнула улыбка – словно еще одна радуга, мелькнувшая в капле воды. – Я могу уйти, если хочешь.

Останься.

Я так и не сумела выговорить это простое слово. Но мы давно перешагнули тот порог, за которым слова не нужны.

Он прикрыл дверь и, точно так же переступив горку снега, опустился в кресло напротив. Не рядом, но и не далеко.

На его волосах блестел тающий снег – тоже сотнями маленьких радуг.

Я молча потянулась к бутылке, но вместо холодного стекла рука коснулась обжигающих пальцев. Сердце дрогнуло, подскочило и ухнуло, кое-как выравнивая свой ритм.

А что, если, ожидая холода, ты ощутишь тепло? Будет ли тебе от этого легче?..

Тесла убрал ладонь, но я уже отстранилась. Мотнула головой на бутылку – бери. Я не пожалела для тебя своей крови, почему же стану жалеть этой браги?

Его лицо расчерчивали тени. Сумрачный свет сочился через окно, покрытое причудливыми царапинами, рисовал загадочные узоры – на спинках кресел, на истертом металле бортов. На его щеках.

– Ты веришь Флексу насчет пленных? – Я откинулась на жестковатом сиденье.

– Нет, – ровно ответил Тесла. – Но это мы еще проясним.

Дальше я расспрашивать не рискнула. Если он считает, что Алва может быть где-нибудь здесь, то, конечно, найдет способ прошерстить поселение от первого до последнего дома.

– Почему ты поддерживаешь Джи? – Слова, давно томившиеся внутри, вырвались сами. – Почему позволяешь решать, куда нам идти, если он хочет уничтожить Буксефьорд?

– Потому что Алва неправ. – Тесла повернулся ко мне. В его потемневших глазах, казалось, сверкает черная вода Уорденклиффского колодца. – Он выстроил свое царство на крови других.

– Все диктаторы делали так же. – Обрывки полученных в общине знаний сложились в вялый аргумент.

– И многие из них заканчивали жизнь на виселице. – Отточенная сталь проскользнула в голосе Теслы. – И тебе наплевать на диктатора, если ты не платишь в его казну – или не сидишь с ним за одним столом.

Стеклянные шары. Фигурный хрупкий лед, изящные бокалы – и змеиные глаза напротив.

Только тебе решать, когда это сделать – до того, как она сдохнет, или после…

– Я не хочу, чтобы Алва закончил, как они. – Голос Теслы вдруг стал очень тихим – казалось, еще немного, и ветер заглушит его слова. – Я не могу этого допустить. Он мне все еще дорог.

– Он подонок…

– И поступал как подонок, да, – перебил Тесла. – Но это не значит, что и мы должны вести себя так.

А как же я?..

Невысказанный вопрос витал в воздухе. Слишком назойливый, слишком насущный, чтобы его игнорировать, – как ветер, летящий в лицо, как голод, как жажда. И слишком мучительно ноющий, чтобы его касаться. Будто нарыв, который давно пора вскрыть, но больно даже притронуться.

– Ника. – Тесла наклонился ко мне. – Послушай… Я говорю о нем, но помню о тебе. Что бы ни случилось. Да, есть то, что для меня важно. И выбор никогда не бывает простым: чем больше поставлено на карту, тем труднее…

Он на миг прикрыл глаза. Червленое золото померкло и вспыхнуло вновь. Тусклее? Может быть, совсем чуть…

– Я знаю, – просто сказал он, беря мое лицо в ладони. – Я знаю, что никогда не смогу до конца понять тебя. Пережить то, что пережила ты.

Попробуй.

Хотелось сказать. Но куда больше хотелось слушать. Слушать и смотреть, не разрушая хрупкую иллюзию нужности.

Его руки согревали меня – совсем как раньше. Такие же теплые, словно ничего не изменилось. Меняется ли жар солнца оттого, что под ним сгорела букашка?

Даже если она воскреснет и сгорит снова, солнце продолжит светить.

Я сдернула с лица платок и вдохнула знакомый жар полной грудью, подаваясь навстречу.

На его губах таял пряный вкус браги. Сладкий, намного слаще, чем на равнодушном бутылочном стекле. С едва уловимой нотой дыма и соли, морозного ветра и льда. Его волосы пахли холодом и родниковой водой, на коже застыл кристальный след растаявшего снега. Как безвкусные пресные слезы.

Я коснулась языком капли на его виске. Погибшая снежинка – как и я, пойманная в жаркий плен.

Он не отводил взгляда ни на секунду. Смотрел, почти не моргая, жадно и бережно отвечая на мой поцелуй. Его взгляд блестел снежным золотом, расплывался и растворял в себе. Его ладони, казалось, были повсюду – обнимали за плечи, ласкали, сжимали, одновременно пылко и заботливо, и от этого невозможного сочетания меня начало лихорадить, словно мое тело окатывали ледяной водой и жгли огнем в одно и то же время.

Жар поднимался откуда-то изнутри. Я дрожала от него, как от холода, сердце бешено колотилось. Пальцы беспорядочно скользили по влажной рубашке, путались в пуговицах, зарывались в пряди волос. Радужное облако за окном сияло цветными переливами, и блестящие капли на коже отражали его свет сотнями крошечных бусин.

Холодный воздух обнял разгоряченное тело. Тесла склонился надо мной, заведя одну руку мне за спину. Шершавые полоски изоленты царапнули кожу, заставляя вздрогнуть в унисон вспыхнувшей памяти. Неужели я ждала? Хотела? Скучала?..

Его ладонь уперлась в подлокотник, и я накрыла ее своей. А потом перестала различать, где он, а где я: мы стали единым целым, застыло солнце, остановилось время, и исчезло все, кроме нас. Остались только тонкие пальцы в моей ладони, только золото глаз, только ритмы биения сердца – одного на двоих. Невозможно ровные, и все быстрее… быстрее… быстрее… А потом солнце вспыхнуло и поглотило и нас, и наш стон.

Блестящие закатные озера расплывались передо мной. На языке горела травянистая сладость, внутри разливался жар. И лишь в груди, где-то глубоко-глубоко, застыл кристаллик льда, который не удалось растопить никакому огню.

Не знаю, сколько мы оставались так – прижавшись друг к другу, словно бы сплавившись. Я обвивала руками теплые плечи Теслы, бездумно водила пальцами по его спине, по уже знакомым узорам шрамов, не обращая внимания на врезающийся в собственные плечи подлокотник кресла. Он также рассеянно перебирал мои волосы, потихоньку отводя пряди с лица. Касался губами – то лба, то носа, то щек. В эти моменты не было ничего, ни вокруг, ни внутри, кроме бесконечного, безграничного тепла, кроме невозможного покоя. Кроме его запаха, кроме касаний, согревающих больше душу, чем тело.

Но сквозь неплотно прикрытую дверь вползал холод. Ломал и разрушал наше хрупкое единение, кристаллизовывал остатки в осколки.

Двигаться не хотелось. Не хотелось выпускать – я цеплялась за плечи Теслы, за каждое мгновение, что мои ладони чувствовали его теплую кожу. Бессознательно гладила, словно пытаясь запомнить – каждую ломаную линию шрама, каждый выступ лопатки, каждую вену. Как будто в последний раз.

Но кожа под моими пальцами уже начинала покрываться пупырышками. Словно это я несла холод – там, где скользили мои ладони, оставался прохладный след.

– Ника, ты совсем замерзла.

Негромкие слова почему-то оглушили. Тело обдало ледяным сквозняком, и я только теперь ощутила, что действительно окоченела.

Тесла поднялся. Наклонился, подбирая мою блузку, которая успела соскользнуть на пол, и подал мне.

Оледеневшие ноги плохо слушались. Я кое-как сползла с кресла и взяла протянутую тряпку. Тесла смотрел на меня – внимательно, пристально. Может быть, даже слишком.

Колючий холод вдруг стал бритвенно-режущим. Я стояла обнаженная, открытая каждой клеткой тела – невозможно открытая, слишком. Больше, чем стоило видеть. Но он смотрел… смотрел и наверняка наслаждался. Как я могла бы наслаждаться, глядя на мута – ведь по сравнению с ним я идеал.

Кожу словно опалило. Краска бросилась в лицо, а собственное тело стало таким… слишком заметным. Слишком большим, занимающим непростительно много места. Захотелось сжаться, съежиться, усохнуть до размеров пылинки, которой я, по сути, и была. Потому что если ты – пыль, то не имеешь права притворяться камнем.

Я торопливо закуталась в блузку, едва попадая в рукава. Плечо, ребра, лицо – все словно пульсировало красным. Говорят, уродство еще привлекательнее красоты. Может быть – но только для того, кто смотрит.

В бутылке еще оставалось на дне. Защелкнув последнюю кнопку на куртке, я взболтнула емкость и опрокинула в себя терпкую брагу.

Тесла, тоже полностью одетый, больше не смотрел на меня. Подтягивал ремни кобуры, позвякивая застежками. В тусклом свете пасмурного дня его волосы отливали блеклым золотом.

– Ника, я слышал твой…

– Как думаешь, почему Джи расспрашивал Флекса?

Я не дала ему договорить. Коварный imigassamik шумел внутри, наполняя сердце странной равнодушной смелостью.

– О чем ты? – Тесла поднял голову. Упавшая на лицо полоса света вычертила чуть скошенный шрам отчетливой линией.

– Джи мог просто попробовать его кровь и узнать все, что нужно: о станциях связи, о пленниках, да хоть о том, где местные прячут запасы еды. Заодно бы и позавтракал. Но он предпочел говорить. Почему?

– Не все и не всегда решается силой. – Тесла вынул глок, зачем-то выщелкнул обойму. – Сотрудничество и доверие с наскока не взять.

– Совершенно верно, – раздался голос за легким скрипом двери. – Но наш разукрашенный друг прекрасно знает, кто ходит среди его людей.

С порывом ветра в проеме появился Джи. Ветер трепал его длинные волосы, перепутывал шнурки на шее, чуть прикрытой воротником куртки.

– Подслушиваешь… – прошипела я сквозь зубы. – Может, и подсматривал еще?

Джи стрельнул взглядом в мою сторону.

– Вряд ли вы меня чем-то сумеете удивить, голубки, – бросил он. – А вот я вас – попробую.

В лицо пахнуло холодным, перед глазами мелькнула тень.

– И для начала – кто сказал, что я не завтракал?

Джи усмехнулся – уже из противоположного угла салона. Я вздрогнула. Чертово отродье…

– Зачем тогда заставил нас все это слушать?! – На смену страху пришло возмущение.

– Ну, кое-что мне уже недоступно – и в первую очередь информация о станциях связи. Историю про сто пятьдесят дней я ведь рассказывал? Да и Флекса стоило проверить. И самое главное… – Выродок сплел руки на груди. – Мне бы пришлось вам все это передавать. А я и так уже достаточно трепался.