И мы двигались. Дни шли за днями, а мы словно пытались угнаться следом. Было решено не терять из виду берег, и у горизонта по левую руку постоянно маячила свинцовоблестящая тень. Море.

К самому побережью мы не спускались. Суровые ветра, кажется, обычные для этого негостеприимного края, вполне способны были сбросить с утеса в холодные волны. К тому же причудливо изрезанная береговая линия открывалась не только сквознякам, но и снегу, и всему, что могло падать с неба, – а падать тут могло что угодно, кроме, видимо, манны.

Олень исчез через несколько дней. Просто ушел, пока на него не обращали внимания. Быть может, ему надоела бессмысленная ходьба, или он испугался, что мы в конце концов все-таки захотим его съесть. Это он, разумеется, зря: вокруг было достаточно дичи, чтобы не жрать своих. Но порой даже человека невозможно убедить в искренности намерений.

Я скучала по животному, к которому успела привязаться. По его умным синим глазам, по смешному движению челюстей, когда олень жевал ягель. По изящным рогам, которые оказались приятно-нежными на ощупь, словно покрытыми мягким мохом. Но больше всего я скучала по его неторопливости и легкости. А еще – какой-то детской простоте, с которой он воспринимал все вокруг. И, может быть, я уже начала считать дикого зверя нашим питомцем. Кем-то, о ком можно заботиться, всегда зная, что он воспримет это с благодарностью – и никак иначе. Мне не хватало этой честности и открытости, возможности не думать, как будет истолкован каждый мой жест и что он за собой повлечет.

В общине, где я росла, держали животных – в основном для еды, хотя было и несколько крупных гиенообразных собак. Ни к тем, ни к другим не хотелось привязываться: первые слишком быстро погибали, а вторые были настолько злобными, что порой думалось, лучше бы и они разделили участь своих «кормовых» собратьев.

Поэтому, впервые видя рядом с собой спокойного и умного зверя, который к тому же имел все шансы прожить даже дольше меня, я не могла оставаться к нему равнодушной. И поэтому, когда он ушел, я скучала. Меня вновь настигла та же пустота, что и по дороге с базы Алвы. Особенно теперь, когда все изменилось, мне очень не хватало кого-нибудь, кого я могла бы любить.

Конечно, я не подавала виду. Нас всегда учили быть сильными. Доверять только себе. Не показывать слез. Кто знает о твоей слабости – враг. Человек близок лишь до того момента, пока не откроет в тебе уязвимость. Как только это случилось, жди удара в спину. И он последует – он следует всегда, рано или поздно. Неизбежно.

Близкие не предают, и это правда. Но лишь потому, что они не знают, где твое слабое место. Где незащищенный нервный центр, в который можно ударить. Близкий – не тот, кому ты можешь доверять. А тот, кого ты сумел подпустить достаточно, но не раскрыться.

Наставница иногда сравнивала это с дракой. Если человек стоит к тебе вплотную, но без агрессии, драки не будет. Но, если его отношение изменилось, жди беды – потому что он уже слишком приблизился. Ты подпустил его на расстояние удара, и, когда он решит этим воспользоваться, виноват будешь только ты сам. Потому что людям нельзя доверять. Почуяв соблазн ударить, они будут бить.

Поэтому я никогда не подпускала людей к себе близко.

Нас учили быть сильными. И я беспрекословно следовала этому правилу, веря, что судьба не посылает нам испытаний больших, чем мы можем выдержать. Я и выдерживала – раз за разом. Но не учла одного: каждый такой раз что-то от меня отщипывал. Я сдерживала боль, но вместе с ней сдерживалась и радость. Я словно мертвела внутри.

Нельзя просто быть сильной и ничем за это не платить. И я платила – тоской, потускневшими чувствами, одеревеневшей душой – за возможность не плакать. Жаль, слишком поздно поняла это.

Очередной день начался с метели. Временное укрытие, которым служил хилый шалаш из трех веток и плаща, продувалось насквозь. Стуча зубами, мы с Теслой быстро убрали конструкцию – до следующего раза. Джи опять куда-то исчез. За ним водилась привычка пропадать на пару часов, и я догадывалась для чего. Но вслух мы это никогда не обсуждали – тем более что он частенько приносил с собой добычу.

– Надеюсь, наш друг не слишком задержится, – сказал Тесла, увязывая оструганные ветки одну к одной. Густеющий снег оседал на его волосах.

– Если я задержусь, вы тут навеки останетесь, – донесся приближающийся голос.

Я хмыкнула. Отродье, при всем его безразличии к холоду, не забывал о нас, всегда возвращаясь вовремя. Ни разу нам не пришлось ждать его после рассвета: как только чернила ночи разбавлялись настолько, чтобы можно было видеть дорогу, Джи объявлялся в лагере – неизменно со светлыми, почти прозрачными глазами и колючей усмешкой на губах. В нем парадоксальным образом сочетались ехидство и заботливость – он не мог ни слова сказать без подколки, но в каждом его поступке ощущалась оглядка на нас. Насмехаясь над слабостями смертных, «дитя ночи» настойчиво эти самые слабости оберегал и учитывал. Как будто в них хранил то, что потерял сам.

Мы покинули место ночлега, не став даже разводить костер, чтобы вскипятить воду. Впрочем, вряд ли снегопад позволил бы нам это сделать. В рюкзаках еще осталось немного жареного мяса со вчерашнего дня, и мы грызли его на ходу, зажевывая снегом.

Метель все усиливалась, и уже спустя час стало возможно двигаться только по компасу. Ветер гнал тучи, и порой в их грязных прорехах мелькало тусклое бессолнечное небо. В сплошной белой пелене не различалось ни единого ориентира. Мы шли друг за другом, ступая след в след. Отпечатки наших ног заносило снегом – секунда-другая, и казалось, что нас здесь никогда не было. Все стиралось, оставляя после себя только гладкую ровную пустоту. И хотя умом я понимала, что это на пользу – так нас не смогут обнаружить, – душа почему-то сопротивлялась. Наверное, меня пугала эта бесследность, это бесповоротное исчезновение. Эта пустота, словно олицетворявшая такую же внутри меня.

Рельеф менялся. Равнина уступила место холмам, едва заметным в сумрачной метели. А спустя еще пару часов мы оказались перед воронкой.

Она была неглубокой. Вялый день еще не сдался скорой ночи, демонстрируя нам расстилающуюся впереди гладь. Края воронки полого спускались к обширному ровному полотну в середине.

– Обойдем? – Джи прищурился на странный участок. – Не нравится мне эта яма.

Воронка и впрямь выглядела подозрительно. Чересчур симметричная для того, чтобы быть природной, и недостаточно глубокая для следа от взрыва. Тут раньше явно что-то находилось, и это «что-то» могло быть чем угодно.

– Обойти не так просто. – Тесла рассматривал загадочную яму в бинокль. – Здесь начинается горная цепь.

– Давай угадаю, – проворчал Джи, – конца-краю горам не видно, а единственный простой путь – через эту колдобину?

– Ты сам сказал, – улыбнулся Тесла.

Мне улыбаться не хотелось. Я была, скорее, солидарна с Джи, как ни претила мне сама мысль в чем-то сходиться с отродьем. Но он был прав: от воронки за милю разило ловушкой.

Я достала свой бинокль. В потрескавшемся окуляре отчетливо виднелись горные склоны. Довольно крутые – взбираться по таким, да еще в пургу, грозило если не свернутой шеей, то как минимум риском сломать себе ноги. Так что Тесла тоже был прав.

– Голосуем? – В тоне Джи слышалась скука. Казалось, ему все равно, куда идти – хоть на убийственный склон, хоть в подозрительную яму.

А ведь олень-то покинул нас не просто так.

Эта мысль возникла и расцвела, как распускается ветвистый куст молнии на небосводе. Разумный зверь наверняка знал местность – и предпочел держаться подальше от этой воронки.

Взгляды скрестились на мне. Мой голос как-то неожиданно становился решающим.

Я подняла голову. Горный склон вдруг проступил из снежной пелены. И там, среди нагромождений камней, блеснули призрачные линии опор…

Будешь платить за двоих.

Метельное кружево вновь занавесило склон. Призрак исчез, обернувшись угрюмыми серыми скалами.

Я вздохнула, унимая колотящееся сердце. Поправила повязку на лице.

– Идем напрямик.

Спуск в воронку оказался недолгим. Ее края были удивительно гладкими – ни камней, ни выбоин. Под наносами снега прощупывалась ровная почва.

– В лучшие времена тут на машине можно было ездить, – заметил Джи.

Он шел впереди, проверяя дорогу палкой. В котловине, к тому же защищенной с двух сторон горными кряжами, царил почти полный штиль. Бушующая сверху метель здесь утихла, и снег медленно падал крупными хлопьями. Сквозь рваные облака проблескивали первые звезды.

Но в этом обманчивом спокойствии таилась угроза. Рукотворная яма рассекала собой горную цепь – и это снова наводило на мысли о взрыве. Когда-то кому-то оказалось очень важно сделать здесь проход. Небольшая глубина могла означать, что воронку частично засыпало, но камнями, землей или снегом – неизвестно. Поэтому мы шли осторожно, выверяя каждый шаг.

Я время от времени поглядывала на скалы, сжимающие котлован по бокам. В горах могли скрываться звери или кто-то похуже, но могло никого и не быть. А я предпочла угрозе призрачной реальную опасность. Глупо, нелепо, нерационально. Но иначе я не могла поступить.

Выбор был сделан, и близилось время принимать его последствия.

Джи вдруг остановился.

– В чем дело? – Тесла шагнул к нему, но отродье поднял руку:

– Что-то не так.

Его голос звучал настороженно-тихо – тот самый парадоксальный тембр, который не могло заглушить даже завывание ветра.

– Что…

– Стой, где стоишь! – Джи повел головой, будто принюхиваясь. Ноздри тонкого носа и впрямь раздувались, словно «дитя ночи» чуял в сыром воздухе нечто, недоступное нам. – Не подходите.

Мы замерли. Я до рези всматривалась в пространство перед собой, но глаза улавливали только бесчисленные оттенки белого.

Однако что-то вокруг изменилось. И лишь несколько секунд спустя я поняла, что нужно было не всматриваться, а вслушиваться.

Едва уловимый треск, будто ломалась снежная корка, дрогнул на грани восприятия – и тут же взорвался оглушительным шумом. А еще через мгновение земля под ногами провалилась.