Каменный снег закончился. Джи, отправив в костер изгрызенную ветку, какое-то время сидел и смотрел на оленя своими непроглядными глазищами. Потом поднялся и, бросив «скоро вернусь», вышел.

Светать и не думало – ночь была долгой. Ветер утих, в воздухе повисла какая-то хрупкая неподвижность. Казалось, еще чуть-чуть, и она зазвенит, будто туго натянутая струна.

На небе мерцали звезды. Со своего места я видела кусочек небосвода – черное полотно, забрызганное серебристой краской.

Костер тихо трещал, щелкая почти через равные промежутки, как большие огненные часы. Мерное потрескивание успокаивало и усыпляло. Я потерла пальцами горящие веки и зевнула.

Тесла заметил мой жест:

– Поспи. До утра все равно останемся здесь. Ночью мы не найдем ни дороги, ни пищи.

– А на этом куске земли, который болтается у края света, вообще есть шанс раздобыть еду?

Почти одновременно мы взглянули на оленя. Тот со спокойным достоинством повернул голову, одарив нас блеском синих глаз, и вновь занялся созерцанием снежных просторов. Кажется, он уже стал почти своим – еще одним членом нашей маленькой команды.

– Имеется как минимум то, что едят олени. И наверняка – те, кто ест их.

– Лишь бы те, кто ест их, не решили отобедать и нами, – проворчала я, пытаясь устроиться поудобнее. – У нас что-нибудь получится? Мне кажется, мы просто пытаемся втроем сдвинуть гору.

– Раньше была такая поговорка: слова не могут сдвинуть гору, но могут заставить людей сделать это.

Из костра выкатился уголек. Я потянулась к нему веткой, чтобы подтолкнуть обратно, но не успела – ботинок Теслы накрыл его раньше. Рифленая подошва неторопливо вдавила пылающий кусочек в рыхлый грунт пещеры. Тот еще несколько долгих мгновений мерцал, прежде чем погаснуть окончательно под натиском армированного полимера.

Что-то заворожило меня в этом медленном угасании. Я смотрела, как упрямо борется с наступающей тьмой оранжевая точка, как продолжает светиться где-то в глубине полураздавленного уголька… Но в конце концов и она потухла, уступив черноте.

– Даже костер можно затоптать. – Тесла склонился ко мне. В его глазах сияли огненные блики. – Свеча может гореть как угодно ярко, но этот свет бессилен перед ударом ноги.

Его лицо было совсем близко. Крохотные лучики в уголках глаз, окаймленные алым веки, золотистые ресницы. Неровный скошенный шрам, в котором я изучила и запомнила каждый дюйм.

– Однако это не означает, что она горела напрасно.

Тесла придвинулся ближе. Осторожно обнял за плечи, и я как-то привычно склонила голову к нему на грудь.

Тук-тук. Тик-так. Щелк-щелк…

Еще спокойная минута. Или даже час. Может, и больше.

Но что-то не давало мне расслабиться. Я не чувствовала себя в безопасности, и вовсе не из-за странного оленя, не из-за пещеры, не из-за Джи. Какое-то смутное грызущее чувство на самом краю осознания тянуло и ныло, и я беспокойно ворочалась, тщетно стараясь найти удобную позу. Пустой желудок тоже ныл, но дело было не в голоде. Что-то изменилось, что-то ушло – нечто очень важное, для чего я пока не могла найти слов.

Тесла подбросил в костер еще веток.

– Представляешь, – улыбнулся он, – раньше люди находили в созвездиях какие-то совершенно удивительные фигуры и давали им названия. Вот, например, треугольник – это Заяц. Буква W – Кассиопея. А что видишь ты?

Далекие звезды мерцали в его глазах. И сейчас я видела только их – чужие и непонятные. Неважно, что я там захочу разглядеть, это будет всего лишь плодом моего воображения. А звезды останутся звездами – там нет никаких зайцев и никаких Кассиопей. Это всего лишь яркие точки в пустоте. Бесконечно иные и бесконечно холодные…

Холод. Вот что изменилось.

Я видела холод в его глазах – и не могла понять, кажется это мне или он действительно смотрит иначе. Но в любом случае уже ничего не будет по-прежнему. Даже если заяц всего лишь чудится – на это тоже есть своя причина.

Понимание пришло неожиданно и так просто, что я удивилась, почему до сих пор не смогла осознать эту мысль. Кристально ясная прозрачная правда: я больше не могу ему доверять. Не потому, что предаст или струсит, нет. Просто потому, что изменились приоритеты и стало больше вещей, которые для него важнее, чем я. А может, и не изменились – всего лишь открылись мне полностью. Ведь только такая дура, как я, могла слепо верить, что останется на первом месте.

Нет, нет и нет.

Его красивые слова про свечу… Ведь это же не обо мне, а о башне. О том, что Алва разрушит ее. Но даже если обо мне, то я свое уже отгорела.

А удар ноги – это тогда про шаманку… И пусть все действительно произошло не напрасно, моя роль сыграна. Зачем я ему, зачем я им всем? Джи был прав – еще там, на ледоколе, и когда не стал останавливать лодки, пока Тесла не прыгнул за мной…

Но он прыгнул. Он решил спасти «ненужную».

Я отогнала эту мысль, как назойливого комара. Прыгнул, конечно. Ведь я – его запасной план, так он сказал. Я всего лишь запасной план…

Бессмысленный план. Координаты чертовой второй башни Джи знает и так. Выродок не сбросил меня за борт «Каролины» лишь из-за Теслы – только потому, что иначе бы их сделка сорвалась. Тесла не уплыл бы один, он для этого чересчур благороден.

У выродка есть точка на карте, у моего спутника – знания. А у меня? Необходимость доказывать, что все же имею право дышать?..

Я этого не просила. Не хотела играть никакой роли в чужих для меня партиях. Но здесь как с жизнью – хочешь не хочешь, а живешь, пусть и не просил приводить тебя в этот мир. Потому что выход только один, и он тебя не устраивает.

Пальцы сами стиснулись в кулак. Столько времени я упорно игнорировала факты, не хотела замечать то, что было неудобным, нежелательным. Когда все изменилось – с появлением Алвы? Или после шаманки?

Шаманка… Ведь Тесла мог тогда повернуть назад. Но предпочел оплатить наш путь моей кровью.

Я больше не смею ему доверять, потому что в критическую минуту он выберет не меня. Он отвернется. Вот откуда это страшное ощущение уязвимости и колючего холода.

У меня больше нет опоры.

Я слушала стук его сердца и смотрела ему в глаза, не отвечая. В холодные глаза цвета сказочного меда.

Просто яркие точки в пустоте.

Мы ушли на рассвете. Новый день тускло брезжил сквозь тьму, неохотно разбавляя ее до блеклости, когда наш маленький отряд выдвинулся прочь из пещеры. Упорный олень не желал покидать людскую компанию – про себя я по-прежнему называла нас именно так, невзирая на присутствие Джи. Наверное, наше простое численное превосходство все-таки перевешивало, несмотря на то что силой мы многократно уступали отродью тьмы. Ну хоть в чем-то оказались первыми.

Должно быть, четвероногому зверю не хватало общения, ведь если он был разумен – а это уже почти не подлежало сомнению, – то нуждался в ком-нибудь, кто обращал бы на него больше внимания, чем на кусок мяса. Я попыталась представить, что группа подобных существ бредет куда-то, время от времени перекликаясь. Как они могут общаться? Как вообще чувствует себя разум в животном теле? Поневоле вспомнился психопес. И почему-то – Ньют. Ведь мы не животные…

Джи явно воспринимал зверя более прозаично. Как аборигена, который, раз уж его нельзя сожрать, может хотя бы помочь найти нужное место.

– Город, – повторял он, глядя в синие оленьи глазищи. – Где город?

– Они же не знают, что такое город, – усмехнулся наконец Тесла. – Давай я попробую.

– Ну, я в оленьем не силен, – блеснул зубами Джи. – Удачи.

Тесла нагнал ушедшего вперед зверя, оставив меня наедине с отродьем. Джи шагал легко, несмотря на тяжесть баула со свертками. Его глаза, выцветшие до серости холодного утра, пристально смотрели на горизонт – туда, где набирал силу день.

Ночью он вернулся на удивление быстро. И принес еду – тушку какого-то лохматого зверя с непропорционально огромными лапами. Широкие пальцы на лапах увенчивались жуткими когтями, острыми даже на вид. Зверь был размером с собаку и явно мог неслабо вломить. Я задалась вопросом, оказался Джи проворнее волосатого чудища или просто подобрал где-то труп, но пулевое отверстие в боку добычи быстро расставило все точки. Как и рваные раны на горле, окрасившие коричневатую шерсть в бурый.

– Спрашивай уже. – Привычно-насмешливый голос заставил меня вздрогнуть и вернуться к реальности.

– С чего ты взял, что я хочу что-то спросить? – проворчала я, в который раз неприятно пораженная его проницательностью.

Обращаться к отродью на «вы» тоже больше не хотелось: при всем уважении к его опыту и силе выказывать почтение представлялось излишним. Ктому же случившееся на базе вдруг как-то стерло барьер, который сохранялся между нами в пути. Впрочем, Джи явно было на такие нюансы плевать.

– Ну должен же я был чему-то научиться за те жалкие сотни лет, что прожил! – Насмешка в голосе стала ярче. – Вы, люди, совершенно не умеете скрывать любопытство. Вас читать можно, как листовку на стене, по одному-единственному признаку.

– По какому? – Я постаралась не подать виду, что слова выродка меня уязвили.

– Нет уж, хитрая девочка. – Джи прищурился. – Сначала твой первый вопрос.

Я пожала плечами. Поправила сумку.

– Ты рассказывал про способность считывать информацию из крови. И про предел в сто пятьдесят дней, по истечении которого воспоминания стираются.

– Все верно, – кивнул «дитя ночи».

– И когда ты Алву… Когда его…

– Смелее, – подбодрил меня отродье, – скажи это.

– Когда ты пил его кровь! – зло выплюнула я. – Ты сказал, что память о Буксефьорде стерлась. Но Алва должен был думать о своей станции. Не мог не думать все это время. Размышления не ограничены каким-то пределом… Почему ты ничего не узнал?

– Потому что есть виденное, а есть просто мысли. – Голос Джи звучал почти ласково, и не сразу я поняла, что это снисходительность. – Я открываю альбом и вижу рисунок, но никогда не пойму точно, о чем думал художник в этот момент. Так же и здесь. Нам доступны объективные воспоминания – то, что произошло с человеком, что он действительно наблюдал. Как немое кино… – «Дитя ночи» осекся, видимо, заметив непонимание на моем лице. – Движущаяся картинка без звука. Мысли способны придать этой картинке тот или иной оттенок, но они не изменят ее. Никогда. Я могу уловить настрой – например, беспокойство. Но я не дорисую сам объект эмоций – о чем думает человек, что его тревожит. Я увижу только то, что видел он. И то нечетко.

– Всесильное отродье тьмы не всесильно? – усмехнулась я.

– Разумеется, нет, – невозмутимо ответил Джи.

– А на север ты собрался потому, что здесь нет солнца, которое так не жалуешь?

Выродок блеснул зубами:

– Тут бывает и полярный день. Но, к счастью, местное солнышко для меня теперь не опаснее, чем для вас: озоновый слой восстанавливается, как ты знаешь. А мой генератор прекрасно работает. Нетяжело, кстати?

Он кивнул на мою сумку. И на ноги, увязавшие в снегу.

Я проигнорировала неприятную подколку:

– Второй вопрос все еще актуален.

– Конечно. Признак. Как ты уже знаешь, у нас, отродий тьмы, обостренный слух.

Мне тут же вспомнились охранники Алвы, чьи шаги Джи различил гораздо раньше нас.

– Настолько, что мы слышим ваш пульс. – Его голос стал тихим и вкрадчивым, как шелест снежинок по ткани куртки. Тот шелест, когда снег засыпает тебя с головой. – И он изменяется, если вы волнуетесь. А вы всегда волнуетесь, собираясь что-то спросить. – Джи вдруг остановился. Повернулся ко мне, и взгляд полупрозрачных глаз уперся в мое лицо. – Твой пульс сбивает меня с шага. И вовсе не из-за волнения. Он такой всегда.

Я отступила. Близость отродья была неприятна, несмотря на все, что он для нас делал.

Холодные глаза немигающе смотрели на меня, словно ожидая ответа. Казалось, мы стоим так с начала времен – лицом к лицу, плывя в ледяной пустоте. Я видела упрямый излом его губ, каждую искорку в глубине льдистых глаз, каждый волосок небрежного росчерка бровей. Каждую потрепанную нитку в сложном сплетении шнурков на шее.

Я моргнула, и наваждение пропало. Тесла успел удалиться буквально на пару шагов.

– Я не выдам. – Джи отвернулся. – Но будь готова – скоро он узнает сам.

К полудню ничего не изменилось. День оставался все таким же бесцветным, как и пейзажи вокруг. Ветер утих, и безмолвие опустилось на мир серым саваном.

Я шла и думала о том, что сказал Джи. Значит, тогда, на ледоколе, он знал, что Алва нас слушает. Отродье уловил пульс Волшебника – и не удивлюсь, если все сказанное о соотношении силы людей и «детей ночи» прозвучало отнюдь не для меня. Ночная тварь ничего не делает и не говорит просто так, пора уже усвоить. А это значит, что в случившемся с ним на арене нет моей вины.

Но гораздо больше меня волновало другое. Тесла узнает. Конечно, он не может не узнать – точнее, не заметить. Он же «врач».

Чужое слово колюче отозвалось внутри. И, будто в ответ, сбивчиво затрепыхалось сердце.

Я глубоко вздохнула, украдкой бросив взгляд на Теслу. Пока что мне удавалось скрывать. Но такие моменты, когда пульс вдруг начинал метаться, как пойманный зверь, случались все чаще. Я привыкла терпеть, лишь молча набирая в грудь больше воздуха, – в эти секунды казалось, будто нечем дышать, – и втайне надеялась, что все образуется. Но становилось лишь хуже. Сердце колотилось где-то в горле, превращаясь в липкий комок, а по всей груди разносились его гулкие беспорядочные удары. Это длилось несколько мгновений – и отпускало, чтобы вскоре повториться вновь.

Я не знала, в чем причина, и не хотела знать. Слишком многое произошло, и слишком многое изменилось. Все, чего я желала, – иметь возможность идти. Давно минули времена, когда больных и слабых изо всех сил вытягивали к жизни. Сегодняшний мир не терпит слабаков, и это правильно. Я должна идти, чтобы не задерживать команду. И чтобы меня не оставили здесь, потому что если ты не можешь позаботиться о себе сам, то этого не сделает никто.

Твоя жизнь зависит только от тебя. Хочешь протянуть еще день – найди силы двигаться дальше.