Выживших оказалось немного. Из обитателей бункера уцелела едва пятая часть – но и многим, кто еще был жив, уже вряд ли что-то могло помочь.

От стонов, криков и запаха крови внутри все переворачивалось. Джи сам не заметил, как оказался в углу – там, куда почти не долетели камни и где плотный удушающий запах становился чуть-чуть, хоть на самую капельку, слабее.

Сжимая руками виски, Джи опустился на пол. Бункер по-прежнему заливала темнота, кое-где прорезаемая вялым мерцанием химических палочек и фонарей. Но он уже видел достаточно – эту картину не мог стереть самый кромешный мрак.

Даже работающая система утилизации не справилась бы с таким количеством трупов. А теперь…

Бесконечные тягучие вопли резали слух и еще больше – сердце. Джи заткнул уши, зажмурился – внутри пульсировала багровая пустота. Пульс колотился в висках, отдавался в горле, в сжатых до боли челюстях. Пустота то расширялась так, что перехватывало дыхание, выжимала из легких весь воздух, то схлопывалась, стискивая сердце в ладонях, холодных, как космос. Ремешок наручного «помощника» впивался в запястье – Джи сорвал его, отшвыривая прочь, и металлический звон вдруг разбил пустоту, она разлетелась с треском, выплескивая наружу то, что все это время таилось внутри. Едкая желчь затопила горло, и Джи едва успел повернуть голову в сторону.

Рвотные спазмы еще долго сотрясали тело, пока в желудке, и без того пустом, не осталось ни капли. Кое-как утерев рот рукой, Джи поднялся с колен. Нашарил на полу плетеный металлический ремешок – Крошка не улетела далеко, уткнувшись в каменный обломок. Рассеянный свет фонаря выхватил бурые разводы. Снова захотелось зажмуриться, но Джи упрямо раскрыл глаза шире.

Все эти люди погибли зря. Дело жизни Мастера угроблено зря. Все зря, если он не возьмет себя в руки.

Камни, стекло и пластик трещали под ногами, хрупко ломались осколки, придавленные подошвой ботинка. Джи шел сквозь алый дым и багровый воздух, в уши рвались стоны, рвалась сама ткань бытия, словно камни пробили ее вместе с крышей.

Ли сидела, скорчившись, у груды мятого тряпья. Ее худенькое тело дернулось, когда Джи осторожно положил руки ей на плечи.

– Надо уходить, – мягко произнес он.

В глазах Ли клубилась ночь. Ее лицо побледнело, черты заострились. Она пошатнулась, вставая, Джи подставил ладонь – на него пахнуло холодной сухостью застывшей крови. Девушка молча кивнула. Несколько секунд она была совсем близко – он чувствовал ее запах, мелкую дрожь напряженных мускулов, видел багровые отметины на искусанных губах и блестящую меж ними кромку заостренных резцов…

Ли отстранилась. Вздохнула, держась на ногах уже тверже. В глазах мелькнул немой вопрос.

Неизменный «Сфинкс» привычно лег в ладонь. Патрон с сухим щелчком скользнул в патронник, блестящий ствол выплюнул пулю, и звон ее удара в развороченный потолок раскатился по бункеру.

Звуки стихли, словно их срезало. Огромную ячейку заполнила тишина.

– Значит, так. – Собственный голос в этой тишине казался оглушающим – куда больше, чем выстрел, куда сильнее, чем пульсирующий шум в ушах. – Вы просились наружу – дверь открыта.

Ствол «Сфинкса» указал на зияющее отверстие в стальных плитах.

– Хотели выйти? – Джи усмехнулся уголком рта. – Выходите.

Тишина зашевелилась. Люди, будто только сейчас осознавшие возможность покинуть бункер, задвигались, вновь оживая. Отчетливо прозвучал чей-то стон.

– А как же они?.. – выкрикнул кто-то. – Мы оставим их? Оставим здесь?..

– Тут наши дети! Они не…

– Вы не можете!

– Нет, это вы не можете. – Носок ботинка уперся в каменный обломок. – Кто способен подняться – вперед.

Пальцы ухватились за край стального листа. Джи подтянулся, выбираясь на крышу. Подал ладонь Ли – девушка была легкой как перышко.

В глазах подошедшего Мастера плескалось море. Он помедлил, ступая на импровизированную лестницу. Снял надтреснутые очки, зажмурился, потер переносицу. Тряхнул головой и, не оборачиваясь больше, протянул Джи сухую морщинистую ладонь.

Очки стукнули о пол, с легким звоном разбилось стекло, и измазанная в крови подошва башмака оставила на камне багровый отпечаток.

– До верха сможете добраться?

Свет наручного «помощника» плясал по фигурам Мастера и Ли. Черные сгорбленные силуэты в черной пустоте.

– Доберемся, – за обоих ответила девушка.

В ее руке с хрустом зажглась химическая палочка. Гнилушковый отблеск рассеял мрак, выхватив зубчатые рельсы на стенах шахты.

– Верхний шлюз должен быть открыт, – донесся глухой голос Младшего. – Открыт или сломан. Как-то же эта каменная дрянь сюда попала.

Джи кивнул, не глядя Ною в лицо. Шахта разгерметизирована: шлюзовые створки частично или полностью удалось сдвинуть. Темнота могла объясняться поздним временем – часы показывали полночь. Или чем-то еще, о чем думать пока не хотелось.

Не проронив больше ни слова, Мастер направился по крыше бункера к стене. Помятый металл глухо рокотал под его ботинками. Ли подсвечивала ему тощей пластиковой гнилушкой.

Джи смотрел им вслед. Добравшись до стальной фермы захвата, Младший дюйм за дюймом двинулся по ней к стенке шахты. Маленькая фигурка над пропастью. Одно неверное движение – и вниз, в непроглядную черную пустоту…

Ладони Ноя легли на металлические выступы рельсов. Сгорбленный силуэт пополз вверх, словно муравей, цепляясь за зубцы на отвесной стене. Ли, зажав химическую палочку во рту, следовала за ним. Блеклый огонек удалялся, терялся в вышине, пока не превратился в точку. И только тогда Джи перевел взгляд в пролом.

Люди в ячейке все еще колебались. Внизу колыхалось море одинаковых лиц – растерянных, злобных, напуганных. Стоны и вопли мешались с проклятиями и мольбами.

Джи наклонился к разлому. Груда камней, по которой он взобрался на крышу, лежала нетронутой – толпа обтекала ее, как вода. Он опустился на колени и протянул руку в дыру, другой ладонью упираясь в металл с ее края. Взгляд шарил по лицам. Неужели никто?..

Неужели люди так легко отказываются от своих стремлений, едва на их пути появляется малейшая трудность? Кажется, за все минувшие века он так и не привык к этой загадочной природе человека, переменчивой и непостоянной, будто погода в ветреный день. И вряд ли привыкнет – особенно теперь, когда людей осталось так мало. Впрочем, есть в их непредсказуемости и кое-что стабильное. Сейчас они делают то же, что и всегда: вставляют палки в колеса собственной жизни.

– Пустите! Я! Я выхожу!.. Дайте!..

Заскрипели камни под чьими-то подошвами. Парень, совсем еще юный. Волосы неровно острижены, на чумазом лице – смесь отчаяния, решительности и ужаса.

– Хватайся.

Парень вздохнул. Зачем-то обернулся, словно ища у кого-то поддержки. Секунду колебался, глядя на протянутую навстречу руку. А потом – не то со стоном, не то со всхлипом – крепко ее сжал.

И, будто только того и ждав, за ним потянулись другие. Матери подсаживали детей, мужья помогали женам. Один за одним они выбирались из бункера, еще вчера бывшего ковчегом жизни – а сегодня ставшего обителью гибели. Выбирались, приняв помощь ненавидимого ими отродья.

Джи подавал им руку – раз за разом, одному за другим. В глазах рябило от обилия лиц, болезненно ныло плечо, но он не останавливался. Люди шли за ним. Снова. Однажды он уже подвел их – да, слабых и глупых, да, доверчивых и беспечных. Но теперь он сделает все, что сможет.

Перед ним мелькали лица крестьян, идущих следом за своим новым пастырем.

И лишь когда последний из покидающих бункер оказался на крыше, Джи выпрямился. Встряхнул зудящую кисть – на ботинок упали тяжелые бурые капли. Джи поднес руку к глазам. На ладони алели глубокие рваные полосы – следы порезов о край стального листа. И только сейчас, когда все уцелевшие выбрались, тупым отголоском пришла боль.

Джи смотрел, как люди-муравьи расползаются по крыше, стекаясь к зубчатым рельсам у стен. Руку дергало и обжигало липкой болью, но он знал, что это скоро пройдет.

Зато им не пришлось делать также.

Фонарей не хватило на всех. Их вообще почти никому не досталось – те немногие источники света, что уцелели, редкими каплями блестели во мраке. Люди поднимались – медленно, упорно. Цеплялись за стальные зубцы рельсов по четырем стенам шахты в едва рассеиваемой темноте. Казалось, вдоль бетонного колодца карабкается вверх огромная стая угасающих светлячков.

Джи стоял у пролома. Луч Крошки лился внутрь сквозь рваные края. Там, в ячейке, все еще копошилось – шевелилось, стонало, ползло. Не раз и не два пальцы сжимали прохладную рукоять «Сфинкса», скользили по влажным от пота рифленым накладкам. Сколько патронов – шесть? Восемь? А сколько людей там, внутри? Сколько тех, кто обречен на мучительную гибель – от жажды, голода, холода, от полученных ран; сколько тех, кто умрет в вязком мраке с последней мыслью о том, что никогда уже не увидит солнце?..

На зубах скрипели пыль и эмалевые осколки. Вздрагивал палец на спусковом крючке, уже готовый нажать, – но распрямлялся в последнюю секунду.

Они все равно обречены. Пусть остаются. Патроны пригодятся наверху – кто знает, что там?

Луч скользнул по багровым пятнам на полуячейки. Заколебался, моргнул, словно батарея Крошки разряжалась. И остановился, ловя в пляшущий круг все ту же бурую лужу. Рука с браслетом «помощника» вдруг стала свинцовой, а другая, с зажатым в ней «Сфинксом», – легкой, как облако. Луч замер, замерла ладонь, не в силах двинуться дальше.

Патроны нужны наверху. Защищать живых. Те, кто в ячейке, – мертвы, а мертвым не поможешь…

Мертвым не поможешь.

Не поможешь…

Ладонь ударила по корпусу Крошки, гася луч фонаря. Палец отпустил спусковой крючок, и Джи спрыгнул в пролом.

Тишина казалась странной и непривычной. Мертвой, упорно стучалось в мысли злое сравнение. «Сфинкс» оттягивал ремень. Шесть патронов, и все на месте. Ни один выстрел так и не прозвучал.

Крыша ячейки бугрилась какими-то выступами. «Светлячки» уползли высоко, их блеклые точки почти затерялись во мраке. Крошка тяжелила руку, но фонарь не горел.

Джи шел вслепую по крыше бункера. В ушах гулко бухала кровь, и вместе с этими толчками раздавались другие – глухие редкие удары, неравномерные и неритмичные. Их всегда сопровождал короткий вскрик.

Воняло кровью – уже не только из пролома, а отовсюду. Собственная одежда смердела этим тошнотворно-сладким железистым запахом, он забивал ноздри, мешал дышать. Воздух шахты насквозь пропитался назойливой вонью.

Возможно, там, наверху, будет лучше. Но сначала нужно добраться…

Что-то мягкое упруго подавалось под ногами. Одно, другое, третье… Ступни механически отмеряли шаги, пока с очередным шагом ботинок не поймал пустоту.

Джи остановился на краю крыши. Глаза различали далеко вверху проблески фонарей. Одна из светящихся точек вдруг сорвалась – еще секунда, и до ушей донесся крик, а мимо промелькнул, сверкая, огненный след. Влажный удар оборвал и звук, и свет.

Минус «светлячок».

Ячейка покачнулась. Джи ухватился за какую-то надстройку, но колени подкосились, чернота вокруг завертелась, лишая опоры. Пол дернулся, ухнул куда-то вбок. Рука беспомощно схватила воздух – и вдруг по глазам резанул яркий луч, в котором мелькнули снежно-белые волосы Торнбьерна, а ладонь ощутила крепкий уверенный хват.

– Ты вспомнил, – констатировал Джи.

Они сидели вдвоем на краю бункера, свесив ноги в чернеющий зев пустоты.

Торнбьерн молча кивнул. Видимо, возвращение памяти о «Гнозисе» далось ему нелегко. Джи похлопал его по плечу. Сплюнул. Хотелось курить. Рука по привычке потянулась к нагрудному карману – сигареты много лет как закончились, а привычка осталась. Но вместо пачки в кармане нашелся лишь крошечный камень.

Он ни разу не рекомбинировался на глазах у скандинава. А, может быть, стоило – тогда добродушному гиганту не пришлось бы смотреть, как умирает его сестра.

– Спасибо тебе.

Торнбьерн снова кивнул – и без того немногословный, он будто утратил дар речи.

Мимо пролетали «светлячки» – всегда одинаковые, неразличимые в последний миг своих коротких жизней.

– Где Элла?

– Ждет, – коротко ответил скандинав. – Я обещал помочь ей забраться, когда разыщу тебя.

Фонарь в руке Торнбьерна сочился гнойно-желтым.

Значит, он все видел. Все то, что делал Джи там, внутри развороченного бункера. Видел каждый взмах рук, слышал каждый хруст позвонков, чуял повисший в воздухе алый туман.

Видел – и все равно вернулся.

– Ну что ж, – в горле вдруг пересохло, – не будем больше заставлять ее ждать.

Джи сжал камень в руке и швырнул вниз.

– Ты мог упасть и все равно бы выжил, – заметил Тесла.

Отродье помолчал.

– Так-то оно так. Но пришлось бы долго ждать, пока срастутся переломы. Конечно, еды там лежало достаточно. – Джи усмехнулся. – Но ползать с раздробленными ногами – удовольствие так себе. Да еще под висящими сверху тысячами фунтов металла.

Повисла пауза. Я задумалась о том, что было бы, если бы Мастер решил опустить бункер снова. Стальная ячейка бы просто раздавила Джи. Интересно, а это его бы прикончило?..

Но, прежде чем я успела раскрыть рот, чтобы поинтересоваться, до каких все-таки пределов простирается удивительная живучесть отродья, Джи сказал:

– Собственно, поэтому, едва выбравшись, я не стал ждать, пока условия наверху станут хотя бы сносными. У меня было одно дельце…