Весна в Горюново пришла тишком, не нарушая покоя деревни. Деловито растопила снега и между делом пробудила землю. Над дворами поднимался пар, кружили голову ароматы молодой травы, талой воды и обновления. Земля, полная свежих соков, привычно готовилась давать новую жизнь полям и лугам. Стояла тихая благодать. Земля и небо дарили людям передышку от зимних тягот и надежду на тёплое, спокойное лето.

Евдокия вышла во двор, держа в руках кринку с клюквенным морсом. Взгляд устремился туда, где кипела работа. Посреди двора рос новый дом – настоящие хоромы. Стены, сложенные из толстых, тщательно обтёсанных сосновых брёвен, золотились в лучах утреннего солнца. Высокий подклет сулил прохладу и сухость для знахарских запасов. Над ним – просторная клеть на две горницы. В боковых стенах прорезаны узкие волоковые оконца с деревянными плашками. А в «красной» стене, смотрящей на улицу, – главная гордость – высокое окно, в три бревна. Иван уже вставил в его проём добротную дубовую раму, затянутую бычьим пузырем, чтобы света в избе было вдоволь. Такое окно говорило о достатке хозяев громче всяких слов.

Иван стоял наверху, уверенно орудуя топором. Рядом работал Прохор, по лицу которого блуждала довольная улыбка. Степан и Федот тесали плахи. Вместо соломы или драни Иван крыл дом дорогими, ровными досками, уложенными в два ряда «по курицам и потокам». Кровлю венчал тяжёлый охлупень, прижимавший тёс к вершине крыши. Завершала конёк голова с крутым лбом и резной гривой, над которой теперь работал Иван. Конская морда высокомерно взирала на улицу и придавала дому одновременно ощущение надёжности и движения вперёд.

Евдокия не переставала дивиться мастерству брата. Глядя на растущий с каждым днём дом, она и радовалась, и переживала: не виданы в Горюново такие хоромы, боялась людских пересудов и зависти. За годы, что прожила в старой бабушкиной избе, она привыкла к низкому потолку, осевшей крыше и узким волокам, в которые едва пробивался дневной свет. Новая изба была выше и просторнее, наполнялась солнцем. Это был дом хозяйки, чей род крепко стоит на земле.

Вспомнила, как об одном попросила Ивана:

– Только дверь сделай, чтобы вовнутрь открывалась. А то прошлой зимой снегу много намело, сугробы подпёрли, если б не соседи – так и осталась бы в избе, покуда снег не растаял.

Рассмеялся тогда брат, сказал:

– Да, что ты, Дуня, сладим дверь тебе как надо. И крыльцо высокое поставим. Не засыплет тебя снегом.

Она улыбнулась своим воспоминаниям, поправила платок и вдохнула полной грудью, чувствуя, как вместе с весной в её жизнь приходит что-то новое, доброе и важное, словно обещание счастья, которое непременно исполнится.

– Хлопчики, возьмите-ка, клюква жажду снимает хорошо, и на солнышке не так тяжко будет! – крикнула она работникам.

Иван спустился с высоты, принял кринку, напился сам, затем передал Прохору. Отёр губы рукавом и мягко взял сестру за руку.

– Пойдём, кое-что покажу тебе.

Иван завёл её в новую избу, порог которой она ещё не переступала. Брат до последнего не пускал сюда, надеясь удивить и обрадовать.

Они поднялись на высокое крыльцо, миновали сени и оказались в просторной горнице. Свет струился мягко, играя бликами на свежих бревенчатых стенах. В центре избы возвышалась могучая печь – сердце дома.

Горница пахла свежестью, деревом и новой жизнью. Иван окликнул:

– Смотри-ка.

Евдокия оторвалась от любования печью, обернулась на его голос и прошла в бабий кут. Здесь на лавке уже умостились пузатые горшки и глиняные кринки. Подпирал стену рогатый ухват. За дощатой перегородкой устроились аккуратные полочки.

– Это чтобы ты свои знахарские снадобья не за занавеской прятала и чтобы с порога их видно не было. Пойдём ещё.

Он подвёл сестру к противоположной стене, и там Евдокия увидела ещё одну уютную комнатку.

– Ванечка… – голос её дрогнул, и слёзы благодарности застыли в глазах, – ты и о нём подумал… Милый мой, родной.

Иван обнял сестру за плечи, улыбнулся мягко и тепло:

– А как не подумать? Он же мне названый племянник.

Евдокия поспешно промокнула краем платка слёзы:

– Вань, только не ясно ещё, пойдёт ли он за мной или в монастыре останется. Не насмешим ли мы Господа такими приготовлениями?

Иван крепче прижал её к себе, говоря уверенно и спокойно:

– Я верю, и ты верь – всё будет хорошо. Пойдёт он за тобой. Как не пойти? Ведь он в тебе мать родную видит, любит тебя, тянется к тебе, сама же говорила – отпускать не хочет, когда уходишь.

Евдокия вздохнула, улыбнувшись едва заметно.

– Так-то оно так… Да только в сердце его плотно проросла любовь к Богу. Он о нём может говорить часами, глаза в те моменты светятся таким Божьим светом, что дух захватывает.

Брат и сестра постояли, молча слушая мерный стук топоров со двора и негромкий разговор мужиков.

– Ну, коли останется там, значит, это будет твой уголок. Место лишним не бывает, всегда найдёшь, чем наполнить. Но нужно верить, сестрёнка. – Иван тронул её плечо, вселяя уверенность.

Евдокия и Иван вышли во двор. Прохора видно не было, а его дружки Степан и Федот о чём-то негромко переговаривались.

– А куда это Прошка запропастился? – спросил Иван.

– Староста на телеге проезжал, кликнул его. Поехали в Вышень. Дело какое-то важное, поп гонца заслал, – ответил Степан.

Иван покосился на Евдокию:

– Ишь чё… Значит, не такое уж и важное, раз знахарку не пригласили.

Евдокия пожала плечами и спросила:

– Новоселье-то когда, брат? Мне ещё хозяина надо уговорить к переезду. Серчает он на меня в последнее время.

– Отчего это? – удивился Иван.

– Наверное, грустно ему… Кота какого завести, что ли? Пусть дружат…

– Да вона сколько этих шерстяных по деревне бесхозных ходит, бери любого.

– Не, любого не хочу, да и хозяин не каждого примет. Сам котик прибьётся, если того хозяин захочет.

Иван улыбнулся.

– Оно и верно. А насчёт новоселья, дык уже скоро, сестрица. Вот гриву коньку доделаю да наличники вырежу, и можно будет жить. Да завтра уже и заезжай, а чего нет? Постараемся за сегодня работу закончить.

После полудня во двор заявился Прохор. Он тут же стал что-то шумно обсуждать с Иваном, Степаном и Федотом. Мужики сбились в тесный кружок, горячо переговаривались, махали руками и перебивали друг друга. Евдокия решила не встревать в мужские дела, но краем уха уловила, что речь идёт о какой-то стройке и скорых переменах. До неё донеслось: «Надо поспешать, иначе без работы останемся!», но она не придала этому значения.

Мысли её уже были далеко отсюда, занятые заботами знахарскими и тоской по Лазарю. Она соскучилась по сыночку и собиралась навестить его.

В последнее время Евдокия ездила в монастырь часто. Она передавала монастырскому лазарету травы и снадобья и помогала лечить хворых, делясь с монахами знаниями.

Ещё она хранила тайную надежду, что чем крепче её связь с монастырём, тем ближе она окажется к Лазарю. Пусть даже если сын выберет монашеский путь, дверь к нему останется открытой.

Иногда Евдокия ругала себя за этот страх, за мысль, что её помощь монахам не совсем бескорыстна. Но каждый раз убеждала себя, что всё это делается во благо и никому не принесёт вреда.

От размышлений её отвлёк голос Ивана:

– Ну что, хозяйка, принимай работу! – проговорил он звучным голосом, словно обращался к барыне, а не к сестре.

– Неужто закончили?

– Сказано – сделано. Или сомневалась?

Евдокия улыбнулась, погладив ладонью старую, тёплую печку:

– Сейчас, Ванечка, выйду. Обожди, хозяина приглашу.

Иван понимающе кивнул и вышел.

Евдокия взяла лапоть, приблизилась к печи и тихо заговорила:

– Доброго здоровьица, хозяин. Прости, что беспокою до заката. Нам с тобой на новое место перебираться пора…

За печью зашуршало.

– Знаю, дорогой мой, что прожил ты здесь долгую жизнь. Да только пришло время – нас ждёт новая изба, светлая, с тёплой печью. – Она осторожно подставила лапоть к очагу.

Кутник не спешил показываться. Старый, привыкший к одному месту, он за три века сменил не одного хозяина: жил здесь задолго до Аглаи, после жил с ней, а затем уже с Евдокией. Трудно старому домовому на новое место перебираться.

– Ну, пойдём же, без тебя в новом доме не будет ни уюта, ни тепла, – ласково уговаривала Евдокия.

Шебуршание за печкой усилилось, но Кутник не показывался.

– Понимаю, тоскливо тебе сейчас, но скоро всё изменится. Войдём в новый дом, и Лазарь к нам вернётся, – добавила она тихо.

За печкой мелькнули два заинтересованных огонька.

– Помнишь его, знаю, помнишь. И котика заведём, хочешь? – улыбнулась Евдокия поблескивающим глазкам и снова позвала: – Пойдём, пойдём, суседушка. Без тебя никак не могу порог нового дома переступить.

Глазки исчезли за печкой, но засветились уже в самом очаге. В лапоть перетекло нечто лёгкое, невесомое, едва различимое даже для Евдокии. Маленькое облачко с двумя мерцающими огоньками-глазами – Кутник дал понять, что готов к переезду.

Евдокия бережно подняла лапоть и вышла с ним из избы. Двор был пуст. Иван увёл мужиков подальше, зная, что обряд требует таинства, смотреть на него лишний раз не положено, иначе, испугавшись, домовой может сбежать обратно, и уговаривать его во второй раз будет делом нелёгким.

Знахарка поднялась по новому высокому крыльцу, приоткрыла красивую, украшенную резьбой дверь и осторожно поставила лапоть перед порогом.

– Вот и новый дом твой, хозяин. Проходи, облюбовывай себе место. Жить нам с тобой здесь долго и счастливо.

Невесомое облачко перетекло через свежеструганный порог и юркнуло к печи. Евдокия последовала за ним, закрепляя духа в новой избе, и прошлась по углам, ласково касаясь ладонями стен, которые пахли свежим деревом и новой жизнью. Остановилась возле красного угла, где Иван прибил красивую резную полочку. Скоро сюда должна была «переехать» Богородица, иконка, доставшаяся вместе с домом от Аглаи.

Во дворе Иван поглаживал за ушами козу Марфу.

– Ну как прошло? – спросил он с улыбкой.

– Покапризничал малость, словно дитё неразумное, да пошёл, – сказала Евдокия и радостно добавила: – Дом-то, братец, ладный вышел! Прямо крепость. И печь-то как слажена! И стены, и окно в светёлке, – чудо, как хорошо всё!

– Да полно тебе, сестрица! – смущённо отмахнулся Иван, но глаза светились гордостью. – Ты ж людям-то столько добра несёшь! Да в обитель на послушание ходишь – разве не заслужила кровлю над головой покрепче?

– Что ж, пусть стоит на доброе здоровье да на долгую службу. – Евдокия перекрестилась.

Иван подошёл, положил свои большие ладони на хрупкие плечи сестры и тихо заговорил:

– Слушай, Дунь… Новость есть от деда Клима. По ту сторону Чёрной речки, напротив монастыря, где вешнее торжище шумит, большую стройку затевают. Сам новгородский боярин, наместник, грамоту прислал. Городник плотницкие артели по деревням собирает. И я с ними пойду. Золотые горы сулят! – Он помолчал, тень озабоченности скользнула по его лицу. – Жаль только, Прохор… отказался. Не может, говорит, Дашутку с малыми детьми оставить. Тяжело ей одной.

– А ты пойдёшь – решился уже? – удивилась Евдокия. – Неужто Божену с Богданом одних оставишь?

В глазах Ивана загорелся решительный огонёк.

– Вырваться отсюда хочу, Дунь. Чую сердцем: сулит эта стройка новую жизнь. А вдруг боярину моя работа по душе придётся? Оставит подле себя, землю выделит. Подустал я от лесного промысла, – голос его дрогнул, – хочу рядом с Боженой всегда быть, видеть, как сынок растёт. Ещё детишек завести, коли Бог даст. А с промыслом-то… Почитай всю зиму с ними в разлуке. А тут… глядишь, и переберёмся всем домом. Плотники всегда в почёте, ремесло прокормит.

Евдокия понимающе кивнула. Она знала, как тяжко брату даётся разлука с женой и сыном. Знаком был и страх: то ли зверь дикий на охотника нападёт, то ли сам в болотине сгинет, либо уйдёт белку бить, как Борис, муж Февроньин, и след простынет. Лесным татям всё одно – добычу ли отнять, жизнь ли.

– Поддерживаю, Ванечка, – тихо сказала она, положив руку поверх его шершавой ладони. – Всё верно задумал. И от нас не за тридевять земель будете. Навещать станем. Мосток, чай, построят?

– Переправа есть за монастырём, – ответил Иван. – Мост – вряд ли. Помехой для купеческих стругов станет. А перевоз – дело налаженное.

– Не тревожься за своих. Присмотрю за ними, покуда ты место новое осваиваешь, – твёрдо пообещала Евдокия.

– Спокоен буду, сестрица, зная, что они с тобой, – выдохнул Иван. – Сердце покой обретёт.

* * *

К запаху свежего дерева постепенно примешивались ароматы целебных трав, парного молока и тёплого хлеба. Стены с развешанными под потолком пучками полыни, с уставленными на полках туесками и глиняными плошками быстро становились родными. Лоскутные покрывала украшали лавки и доставшиеся ещё от Аглаи сундуки с добром. Но тоска в сердце не умолкала.

* * *

Набив суму душистыми травами и снадобьями, Евдокия направилась в монастырь.

Под ногами шелестела молодая трава, ветви деревьев, окутанные нежной дымкой зелени, тянулись к солнцу. Воздух, густой и сладкий, звенел птичьими трелями и гудел от пчел. Каждый шаг отдавался в душе лёгкой грустью и надеждой. Евдокия завела старинную песню, которую слышала от Аглаи, – мелодию, что струилась, как ручей, связывая прошлое с настоящим.

Черногорский монастырь предстал перед ней во всём величии. Деревянный исполин, озарённый весенним солнцем, возвышался на берегу и будто плыл над лесом по Чёрной речке. Стены, сросшиеся с прибрежными скалами, вобрали в себя мудрость веков и теперь излучали мощь и незыблемый покой. Чистый перезвон скатился с высоты колокольни и обнял её, наполняя душу горьковато-сладким чувством надежды и тревоги.

Переступив порог обители, Евдокия услышала её размеренное, молитвенное дыхание. Тенистые дворики, строгие лики святых на стенах храма, тенями скользящие фигуры монахов в тёмных рясах, – всё было обыденно и знакомо. Она шла, ловя на себе доброжелательные взгляды братии и отвечая кивком на тихие приветствия.

У вратницы дежурил брат Антоний.

– Бог в помощь, – поздоровалась она. – Настоятель принимает?

Монах покачал головой:

– Занят батюшка, важные гости у него. Ступай к чаду, Евдокия. Как освободится настоятель – позову.

– Нет нужды, брат Антоний, – мягко улыбнулась она. – Лишь поклониться хотела. Вот, принесла для лазарета. – Она протянула ему холщовую суму, туго набитую травами, и туесками с мазями.

– Благослови Господи твои труды, – благодарно принял суму Антоний, перекрестившись.

– Помощь нужна в лазарете?

– Милостью Божьей, ныне тихо. Больные, что были, на поправку идут.

– Радостная весть, – кивнула Евдокия. – Пойду тогда.

Дорога к сиротскому двору была короткой, но с каждым шагом тревожное ожидание в груди переходило в сладкий трепет. Она отворила воротину и остановилась.

Солнечный двор бурлил детскими голосами. Ребятишки играли, серебряными колокольчиками звенел их смех. Лазарь сидел на низкой скамеечке. Его золотые кудри переливались на солнце, будто сиял над его головой ореол, как у ангелочка на старинной иконе. Он увлечённо рассказывал что-то Марии, девочке постарше, своей защитнице и няньке.

Сердце Евдокии ёкнуло. Она стояла, не в силах пошевелиться.

Лазарь поднял глаза. Увидел. Его лицо озарила широкая улыбка. Он что-то быстро сказал Марии и помчался к знахарке, лёгкий, как ветерок.

– Матушка! Ты пришла! Я так ждал! Я такое тебе расскажу! – его голос звенел, как ручеёк.

Евдокия опустилась на корточки, обвивая сына руками. Она прижала его к себе, уткнувшись лицом в тёплые волосы, пахнущие солнцем и детством.

– Пришла, родной мой… – нежно сказала она. – Как же я могла не прийти?.. И у меня… Для тебя тоже есть новости.

Они устроились поодаль от шумной детворы, на лавке под сенью вековой ели. Евдокия бережно достала из сумы пирог с рыбой, любимое лакомство Лазаря.

– Возьми, родной, для тебя испекла.

Лазарь отломил кусочек.

– Благодарю тебя, матушка, и тебя, Господи, за пищу сию, благодарю. Отныне и присно и вовеки веков. Аминь! – Он осенил себя крестным знамением и только после этого откусил.

Евдокия не сводила с него глаз, впитывая каждое движение. Он поднял взгляд. Родимое пятнышко – крошечное, коричневое пятнышко на фоне небесной лазури радужки в его левом глазу, кажется, стало меньше. Евдокия помнила его при рождении – пятно было явным, тёмным. После долгой разлуки оно выглядело бледнее, а с каждой новой встречей таяло, теряя чёткость. Теперь пятнышко, едва различимое, почти сливалось с голубизной. Исчезнет ли вовсе? – подумала она.

– Ты что-то хотел поведать, хороший мой, – напомнила Евдокия.

Лазарь доел пирог, а она тем временем вынула плоский туесок.

– На, попей молочка. Козочка Марфушка тебе передала.

Он отпил глоток, поставил туесок и посмотрел на Евдокию. Взгляд его был полон недетской серьёзности.

– Брат Сергий, писарь, начал учить меня письму, – торжественно сказал он.

– Как же время летит! – воскликнула Евдокия, и гордость тёплой волной разлилась по её груди. – Или ты у нас такой смышлёный? Ведь только что буквы складывать научился, а уж и к письму приступил. Горжусь тобой, сыночек!

– Матушка, любо мне это учение! – глаза Лазаря загорелись. – Брат Сергий говорит, умение писать – дар Божий, им можно запечатлеть саму историю для потомков! А ещё… – он понизил голос, словно делясь тайной, – он рассказывал про монаха Нестора из Киево-Печерской лавры. Он летописец тамошний, один из первых на Руси записывает деяния и жития! И я так хочу…

Слова сына ударили Евдокию, как обухом. И этот пламень в его глазах, этот священный пыл… Неужели его путь лежит мимо неё? Неужели придётся отдать мальчика Богу навсегда? Холодная тревога сжала её сердце.

– Матушка?.. Ты не рада? – тихий, вопросительный голос Лазаря вернул её к действительности.

– Да как же не рада, родной мой! – поспешно обняла она его, прижимая к себе, чтобы скрыть внезапную дрожь и навернувшиеся слёзы. – Очень рада! Коли душа твоя к этому лежит, то и моя радость безмерна.

– А у тебя что за новости, матушка? – спросил Лазарь, не выпуская её руку.

– А нам Иван новую избу срубил, – начала она, но слова о приготовленной для него светёлке застряли комом в горле. В голове прозвучали слова игумена: «Не тревожь его душу, уже тянущуюся к иному. Не смущай мирским». – Красивую, просторную… – закончила она с усилием.

Они посидели ещё. Под шелест хвои Лазарь говорил о псалмах, о мудрости монашеского жития, о беседах с братом Сергием и о поучениях настоятеля. Евдокия слушала, и сердце её ныло. Речь этого ребёнка была полна недетской глубины и тихой убеждённости, отзываясь в ней мудростью самого игумена Ефрема. Щемящая боль и тревога сплетались в её груди тугим жгучим комком. Но она помнила. Помнила клятву, данную Ефрему: «Не вставать на пути выбора Лазаря, коли Господь направит его стезёю инока».

Прощаясь с Лазарем, Евдокия пообещала прийти снова, когда завершится посевная страда.

Направляясь к выходу через узкий мощёный коридор внутреннего двора, знахарка увидела настоятеля. Рядом с ним шёл господин в сумрачных одеждах. Евдокия сдержала шаг, с любопытством разглядывая гостя. Таких одеяний ей видеть ещё не приходилось. На незнакомце был чёрный кафтан, расписанный золотым узором. Поверх кафтана небрежными складками свисал до самых пят плащ цвета воронова крыла, подбитый пышной собольей опушкой. На правом плече – серебряная пряжка в виде ладьи с поднятым парусом.

Чуть позади следовали ещё двое. Первый – мужчина, с виду вдвое старше господина в чёрном, но крепкий, как дуб, в плечах косая сажень. Тёмную бороду серебрила проседь. Кольчуга, тускло поблёскивавшая под кожаным плащом, выдавала в нём воина. Взгляд, острый и пристальный, без устали шарил по монастырскому частоколу, воротам и подворью.

Второй человек, с виду мирный, лет под сорок, был одет в добротный кафтан из крепкой шерсти. Через плечо у него висела кожаная сума, туго набитая невесть чем, а в руках он сжимал деревянную планку да свёрнутый в трубку лист пергамента.

«Боярин пожаловал, что ли?..» – сердце Евдокии сжалось от недоброго предчувствия. Она прильнула спиной к просмоленным брёвнам, затаившись в тени коридора.

Брат Антоний между тем вывел двух статных, норовистых коней – вороного, как смоль, под стать господину в чёрном, и гнедого, крепкого, с белой отметиной во лбу – видать, для воина в кольчуге. И тотчас поспешил за третьим. Пока он осаживал коня, трое гостей оказались у врат. Ефрем, попрощавшись с ними, остался в обители, а гости, один за другим, скрылись за створками ворот. Звонко лязгнул засов.

Лишь тогда Евдокия осмелилась выйти из тени и робко подошла к игумену.

– Благослови, отче, – молвила она, склонив голову.

– Бог благословит, Евдокия. Лазаря повидала? – спросил Ефрем, мягко глядя на неё.

Евдокия почтительно кивнула.

– Не взыщи, отче, за праздный вопрос… Кто были те господа?

Ефрем слегка помедлил.

– Боярин Мстислав Угрин. С ним – боярин и воевода Николай Якунович, а при них городник – мастер укреплений. На том берегу Чёрной речки город строить начали. Молодой боярин – приехал посадником из Новгорода. При нём сестра Мирослава. Будут наши земли теперича под крепкой рукой.

Евдокия кивнула, стараясь придать лицу понимающее выражение, хотя имена и звания смешались у неё в голове в тревожный звон.

* * *

Перед отъездом Иван с мужиками разобрал донизу старую избушку Аглаи. Евдокия стояла чуть поодаль и, прижимая к груди иконку Богородицы, невесело улыбалась: там, в гнилых венцах, остались детство и юность, бабушкины поучения, первые уроки травничества. Но стоило поднять глаза на новый дом – сердце отпускало: светлые стены и резные наличники прогоняли тоску, а запах свежей смолы напоминал, что жизнь продолжается.

Столы для новоселья расставили во дворе. Со всего Горюново стекались родственники и соседи: дед Клим с бабушкой Марьяной, родители, брат Иван с Боженой и их мальчонкой Богданом, Дашутка с Прохором со своими сынком да дочуркой. Горюновцы приносили гостинцы – кто резную полочку или глиняный горшок, кто мешок овса. Евдокия всех привечала, улыбалась, подливала в миски редьки с квасом, угощала пирогами с капустой и рыбой, да сладкими – с черёмухой. Гости ели да нахваливали:

– Хороши пироги у тебя, знахарка!

– Была б коровка да курочка – состряпает и дурочка! – отшучивалась Евдокия.

А уже под вечер, облокотившись на тёплую стену нового дома, подумала о Лазаре: «Вот бы и он сейчас сидел рядышком, кушал пироги…»

* * *

После посевной Иван уехал на строительство нового города. Божена с маленьким Богданом стала частой гостьей у Евдокии: то пряжу принесёт, то козьего молока попросит. Невестка вспоминала мужа, мечтала, как скоро в новом городе им дадут двор и Иван перестанет уходить на дальние промыслы. Евдокия мысленно крестила брата: «Только бы уберёг Господь, только бы задуманное ладным вышло».

С той стороны реки летели птицами вести: частокол по валу детинца встал, колодец вырыли – вода есть! Посад растёт не по дням, а по часам, улицы наметили, первые избы срубили. Мастера кузню с горном сладили – топоры звенят, не умолкая! А купцы-то ловкие – места под амбары да лавки у самой пристани застолбили, гостиный ряд вот-вот встанет. Народ так и ломится под защиту боярской дружины: торговать под крепкой рукой куда спокойнее!

* * *

Однажды к вечеру прибежала Дашутка, вся в слезах:

– Дуня, Сенюшка мой горит! Дышит сипло, глазёнки закатывает!

Евдокия подхватила сумку с кореньями да травами и поспешила за сестрой.

Малец лежал на лавке; щёки пылали, лоб покрывала испарина, дыхание рвалось со свистом. Евдокия растёрла в пыль сухой корень горлянки, смешала с душистым липовым цветом, напоила отваром Сенюшку и, смочив в нём же тряпицу, принялась протирать горячее тельце племянника, приговаривая:

На закате жар спал, Арсений пролепетал: «Квасу…» – и Дашутка, крепко обняв сестру, уткнулась мокрым лицом ей в плечо.

– Отступила лихоманка.

На обратном пути Евдокия завернула к дому деда. Бабушка уже спала, а Клим сидел на лавке у крыльца, выстругивая что-то из дерева.

– Гляди-ка, внучка, – он протянул ей резного деревянного коника. – Отнеси мальцу своему. Меня когда-то такой же из морока вывел, авось и Лазаря сбережёт… или хоть потехой будет.

Поболтали о жнивье, о том, как козы бабке Степаниде грядки вытоптали. Потом Клим понизил голос, наклонился:

– Слыхала, какие слушки пошли?

– Чего, дед?

– …про боярина Мстислава… – Клим понизил голос до шепота, оглядываясь. – Вот намедни в Вышенском шинке дружинники его под хмельком так и гудели! Хвастались, как боярин в Новегороде боярских дочек тешил да купчих молодых ублажал. Срам один! Внученька, шило в мешке не утаишь… Думается мне, неспроста посадник Новгородский, то бишь отец его, Олег Угрин, сплавил сынка сюда. Град строить – личину благородную напустил, а на деле – с глаз долой, от греха подальше. Чтоб в стольном городе вече боярское не смущал да лицо рода сохранил. Под монастырём, видать, надеялся, что игумен всю дурь из сынка шалопая выколотит… Да поздно, видно, горяча кровь-то молодая, пустился вразнос….

– Дык может остепенится под надзором чернецов?

– Зачастил он в Вышень. С воеводой окрестности объезжает, а сам… Ох, перепортит там девок да за горюновских возьмётся, чует моё сердце.

– Будем бдеть, дедушка. Девкам нашим про то накажу.

Клим подмигнул:

– Накажи, внученька. А там, ежели что, найдётся у нас трава против боярской похоти?

Евдокия улыбнулась:

– Пока в земле растут коренья, а над землёй возвышаются травы – найдётся средство и от лихоманки, и от загулов срамных.

* * *

На рассвете Евдокия испекла любимый рыбный пирог Лазаря. Ещё горячий – завернула в холстину, чтобы уберечь тепло. Собрала и другие гостинцы: сушёные ягоды да фрукты из закромов, оттуда же – мешочек с лесными орехами. Бережно уложила мягкую рубашку из тонкого льна – в летнюю жару будет кстати. Не забыла и подарок деда Клима – деревянную лошадку.

Дорога к Вышени бежала вдоль лугов да пашен. Червень подходил к концу, готовясь передать права липеню. На днях посеянная греча ещё не взошла. А рожь уже наливалась зерном. Над лугами стоял аромат скошенных трав. С солнцем в зените на поля нисходила звенящая тишина. Время, когда просыпается Хозяин Колос – дух нивы и страж полуденных рубежей. В этот час он обходил свои владенья, и горе тому, кто потревожит его покой тяжёлой работой под палящим солнцем.

Косари пережидали зной, притулившись к стволам в тени берёзовых колок. Мужики и бабы отдыхали, пили квас, тихонько перешёптывались, кто-то уплетал хлеб, запивая простоквашей, а кто-то дремал, раскинувшись прямо на траве. Но обычаи блюли все: до поры надо переждать недобрый час, пока Хозяин обходит свои владения. Даже птицы примолкли.

Евдокия, шагала быстро, радуясь редкой тени от одиноких березок. До Вышени оставалось с полверсты, когда дорога нырнула за невысокий пригорок, скрывавший поворот. Вскоре на фоне голубого неба отчётливо вырисовалась церковь – деревянная, стройная, с тремя куполами, устремлёнными ввысь. И в тот же миг, нарушая застывшую тишину полудня, из-за поворота навстречу выкатил всадник в дорогом кафтане цвета воронова крыла. За ним, грубо вздыбив золотистую тучу пыли, следовал воевода и двое дружинников. Топот копыт прокатился по сухой земле и разнёсся кощунственным эхом по заворожённым полям.

Узнав молодого боярина, Евдокия застыла у обочины, наклонила голову в лёгком поклоне.

Вороной приплясывал под наездником, взбрыкивая от назойливых слепней и оводов. Боярин держался в седле легко, будто прирос к нему: высок, плечист, лицо благородной белизны. Чёрные волосы вились небрежными завитками, а глаза сверкали янтарём – тёплым, но настороженным, словно у могучего лесного зверя, высматривающего добычу.

Воевода мимоходом оглядел знахарку, недовольно скривился и, не сбавляя хода, рявкнул:

– Посторонись, баба! Не видишь – боярин едет!

Слова хлестнули больнее плети. В груди кольнуло, язык горел резким словом, но мысль о Лазаре остановила. Евдокия опустила глаза, шагнула в пыльную траву и покорно склонила голову.

Боярин бросил на неё беглый взгляд с тенью любопытства, но не проронил ни слова. Конный отряд пронёсся мимо и, взметнув вихрь горячей пыли, скрылся из виду.

Евдокия смотрела им вслед. Вот и все их барские манеры. Добра от таких людей ждать не приходится.

Вышень встретила тишиной. Лишь изредка похрюкивали развалившиеся в лужах свиньи, да лениво перебрёхивались сморённые жарой собаки. Ребятишки и те прятались от зноя в прохладе домов.

Знахарка остановилась у церкви, перекрестилась, но заходить не стала, направилась к поповне: за плетнём наливался ягодами колючий шиповник, а у крыльца деловито копошились куры с выводком цыплят. Едва она вошла во двор, как навстречу вылетел неугомонный Ефремка. Веснушчатое личико так и сияло.

– Дюшка пришла! Дюшка, скажи сказку про кота-воркота!

Следом на крыльцо вышел Данила. Евдокия подивилась, как он вытянулся и стал ещё больше похожим на отца Аввакума.

– Прекрати, Ефрем, – строго сказал Данила, – нам велено в храм идти. – Он кивнул Евдокии, лицо его оставалось серьёзным: – Здравствуй, сестра.

– Здравствуй, братец! Как я соскучилась по всем вам. Матушка дома?

– Дома, – ответил Данила и, подхватив младшего под мышку, потащил со двора под его возмущённый писк.

Холодность Данилы была Евдокии не в диковинку. Он всегда отличался от младшего брата: сдержанный, рассудительный, копия отца. А Ефремка… Тот был ласковый рыжий котёнок, солнышко в человечьем обличье.

В сенях стояла густая, медовая духота июньского полдня. Мухи лениво гудели под потолком, а пылинки кружились в косых лучах солнца, пробивающихся сквозь узкие волоки. Евдокия отворила дверь и увидела тётушку у широкой лавки. Попадья разливала душистый квас из большого деревянного жбана по глиняным кринкам.

– Батюшки мои! Дуняша! – воскликнула она, увидев племянницу. – Отколь бог принёс? Заходи скорей, голубушка, присаживайся, – затараторила Гранислава. Она налила квасу в кружку и протянула знахарке. – На, освежись с дороги!

Евдокия притворила за собой дверь, улыбнулась:

– Благодарствую, тётушка. Да я ненадолго. К Лазарю собралась. Обещала после посевной наведаться. Уже и гречиху посеяли – Акулина Гречишница миновала. Иду вот с гостинцами.

– Ишь ты! – Попадья снова взялась за ковш, наполняя кружку. – Ну, хоть на минутку-то присядь! Аввакум ещё не скоро воротится, поговорим спокойненько. – Она припала к кружке, и Евдокия тоже отхлебнула.

– Ну, как живётся-то в новом доме? – поинтересовалась Граня.

– Хорошо живётся, тётушка. Просторно, светло. Иван постарался, с Божьей помощью всё ладно вышло.

Попадья присела рядом, подперла щёку ладонью, взгляд отвела:

– Ох, прости уж, Дуняша, что на новоселье не пришли… – Голос её дрогнул. – Аввакум ни в какую. Ну а я без мужа… Сама ведаешь, негоже.

Евдокия махнула рукой, улыбка стала мягкой и снисходительной:

– Полно, тётушка, всё я понимаю. Никаких обид. Придёт время – навестите.

Граня вздохнула так тяжко, будто камень с души сдвинула:

– Весь он нынче в делах да хлопотах. Всё из-за боярина этого, что свалился на нас, как снег на голову. То одно ему подавай, то другое. Совсем извёл батюшку.

Евдокия насторожилась.

– Часто, говоришь, они тут рыщут? И что им в селе нашем мёдом намазано?

Гранислава оглянулась на дверь, наклонилась к Дуняше и, понизив голос, заговорила:

– Шинок наш облюбовали… Дружинники здесь каждый вечер околачиваются. А с ними и сам боярин да воевода… – Она покачала головой, губы сжались.

– Чего, корчмы у них там своей не построили, что ли?

– Да как же не построили! Там же торговцы туда-сюда ездят, есть она там, и вино, и пиво, и мёд подают. Да только не за выпивкой они сюда идут, а по-бабьи души… – голос её стал ещё тише, перешёл на шёпот. – Я уж и Аввакуму намекала насчёт боярина, мол, поведение у него да у спутников его… непристойное. А батюшка строго мне так: «Брось, Граня, выдумывать! По делам важным Мстислав сюда жалует, работных людей ищет. Благородный он человек, участливый, и в церковь стабильно заходит!»

Евдокия выдохнула, отвела взгляд к запотевшей кружке. В голове её ясно и горько пронеслось: «Истово перед образами поклоны кладут, а выйдя на паперть, локтями дорогу к шинку пробивают…»

Тишину сеней рассёк звук набата. Евдокия вздрогнула.

Металлический лязг перерастал в протяжный гул и смешивался с заунывным собачьим воем. Сквозь гул прорвались тревожные голоса.

– Кто-то в било колотит… – испуганно выдохнула попадья.

– Пойдём, – сказала знахарка, шагнув к двери.

По улице с криками бежали ребятишки, за ними, охая и причитая, семенили старухи да старики. Евдокия с Граниславой поспешили следом. Из церкви вышел Аввакум.

– Пожар? – вскрикнул он, обводя смятенным взглядом стекающихся людей.

– Дымом не несёт! – крикнула Евдокия. – Тут другое…

– Убили! Убили-и!.. – Раздался хриплый голос, сорвавшийся на кашель.

– Свят, Свят! – зашелестели старики и старухи.

Евдокия протиснулась сквозь толпу. Вцепившись в столб, на котором висело било, стоял Никодим. Его обветренное, почти чёрное от солнца лицо теперь побелело. Метались и безумно вращались вытаращенные глаза. Пастух жадно хватал ртом раскалённый воздух, задыхался и бормотал:

– Убили… убили…

Евдокия подошла ближе, положила ладонь ему на плечо:

– Успокойся, Никодим. Отдышись. – Она обернулась к толпе. – Дайте воды!

Пастух осел у столба. Подбежал мальчишка с ковшом воды. Никодим жадно припал к ковшу и пил, проливая на грудь. Потом выплеснул остатки воды себе на лысину и заговорил:

– Коров гнал на выпас, на обычное место. Ближе к полудню решил прикорнуть в тени… Пошёл… А оно как назло – прижало, отошёл до ветру в берёзовую колку. Сделал своё дело, глядь – из травы на меня глазища уставились. Не мигают.

Голос снова охрип. Никодим судорожно сглотнул и продолжил:

– Лежит, голову задрала, зенки закатила и глядит. Я сперва подумал – глаза меня подводят, сослепу мерещится. А потом вспомнил – примочки-то твои прикладываю, как наказывала, глазам полегчало. Значит не в глазах дело-то. Я прикрикнул, мол, чего балуешь? Она молчит, смотрит не моргая. Лицо-то вроде знакомое, только в траве не разберёшь. Подошёл…

Он задышал тяжело, срываясь на хрип. Толпа замерла.

– А она… расхристанная… руки в стороны, платье лоскутами… а живот…

Он резко закрыл лицо ладонями, всхлипнул.

– Всё нутро выедено… подчистую… будто ложкой выскоблили! – Он отвёл руки от лица, уставился на знахарку, схватил её за плечи. – А глаза раскрыты, как у живой, и улыбается… Блаженно так…

– Кто? – коротко спросила Евдокия.

– Фенюков девка… Софья.

Знахарку обдало кипятком. Софушка… Младшая дочка непутёвого Стёпки Фенюка, того самого, что дочку скоморохам в кости проиграл…

Толпа загудела, как пчелиный рой. Старухи крестились, старики причитали. Отодвинув люд, к столбу пробрался Аввакум:

– Чего голосишь? Откуда знаешь, что убили? Набрела девка на зверя. – Священник оглянулся. – Где мать её?

– Дык в поле она, отче! – выкрикнули из толпы.

– Пошлите за матерью. И ещё пару мужиков прихватите – тело вынести, похоронить надо.

Никодим взвился:

– Нельзя её на погост! Не спать ей там! То нечистый девку изурочил!

– Где нашёл? Показать можешь? – спросила Евдокия.

– Нет, матушка… не пойду туда. Боязно.

– Ну, хоть объясни, где это.

– Чего ты надумала? – строго спросил Аввакум.

– Моё это дело, отче. Надо знать наверняка: зверь ли, человек… или кто похуже.

– Евдокия! – с нажимом прикрикнул поп.

Знахарка обернулась. Лицо священника покраснело, налилось тревогой и раздражением.

– Отойдём, – процедил он, – есть, что сказать тебе.

Они отошли.

– Чего народ смущаешь? У самых дверей Божьих! – шипел Аввакум, тыча пальцем в сторону церкви. – Страсти разводишь!

Евдокия молчала. Не хотелось спорить.

Подбежала Гранислава, загородив собой знахарку.

– Батюшка, она же помочь…

Поп обрушился на жену, голос хлестнул, как плеть:

– Молчи! Не твое дело! Совсем место своё позабыли, бабы! Лезут, куда не просят! Бог велел вам быть смиренными, почитать отца, брата и мужа своего, а вы чего же?

Толпа затихла. Слова священника повисли в воздухе – тяжёлые, обидные. И тут за спиной Евдокии и Грани встали старики. Выдвинулись вперёд, расправили костлявые плечи. Самая древняя старуха Архиповна, с лицом, как печёное яблочко, ткнула клюкой в землю. Голос у неё был тихий, но пробивной, как ржавый гвоздь.

– На Бога надейся, Аввакум… да сам не плошай. – Она оглядела священника снизу вверх. – Испокону веков знахари на страже земли русской стоят. Людей оберегают. От видимого да невидимого. А твой Бог… – старуха кивнула на церковь, – гость он на земле нашей. Пока не мешает – чтим. А коли поперёк встанет… – повисла грозная пауза. – Погоним туда, откуда явился!

Толпа загомонила. Аввакум вытаращился на старуху. Глаза налились кровью, рот приоткрылся, силясь что-то изречь, но из него не вырвалось ни звука. Взгляд его метался по лицам, и ни в одном он не находил поддержки.

Евдокия, до сих пор стоявшая молча, развернулась к народу. Голос её прозвучал спокойно:

– Люди, хватит. Угомонитесь. Сейчас не время слова мерить. Умерла девка. Надо разбираться, понять, что случилось.

Она обернулась к Аввакуму, чуть склонив голову:

– Прости, отче. Не для спора пришла.

Тот моргнул, сглотнул, но так и не нашёлся, что сказать. Отступил на шаг, тяжело дыша.

Евдокия, обогнув толпу, быстро пошла прочь. У колодца с ковшом в руках стоял всё ещё бледный Никодим.

– Где то место? – спросила знахарка.

– Через поля, к березняку выйдешь, наши там бересту берут на туески да лапти. Там овражек махонький, а за ним – молодые берёзки. Там она…

Евдокия кивнула.

– Благодарствую, Никодим.

Знахарка покинула Вышень, оставив за спиной споры и пересуды. Шла быстро, думая о том, что обманула Лазаря – не пришла в назначенный срок.

Рыбный пирог пришёлся кстати – в подношение Шугарю. Было немного жаль отдавать его лесному хозяину, но Евдокия тут же одёрнула себя: жалеть подношение нельзя. Хозяин не примет, если почует жадность.

* * *

Жара стояла нестерпимая. Раскалённый луг гудел насекомыми, под ногами трещало подсохшее сено. В стороне скрипели колёса телеги, кого-то издали звал зычный голос.

Вот и берёзовая колка – тонкие белые стволы, будто вытянутые руки, тянулись к небу. Евдокия остановилась, прислушалась. Тихо. Ни шороха, ни птичьего крика. Она вынула из сумы завёрнутый в холстину пирог, присела у деревца. Развернула. Обратилась к хозяину:

– Батюшка лесной, с миром пришла. Не води меня кругами, укажи дорогу ровную. Злое дело в твоём доме свершилось, дай мне сил понять – человечьих ли то рук дело или звериных клыков… а если нечистого дело – убереги, хозяин батюшка…

Евдокия вдохнула, как перед нырком, и переступила границу леса.

Тело Софушки лежало точно так, как описывал пастух. Только теперь над ним звенел рой жирных, блестящих изумрудами мух. Знахарка присела над телом, осмотрелась.

– Бедная моя девонька…

Евдокия помнила Софушку ещё девчонкой. В тот год, когда горе-отец проиграл дочку в кости скоморохам, ей было девять. А теперь – вот она. Совсем юная, даже в смерти красивая, почти невеста.

Знахарка провела ладонью по лицу Софьи, прикрыв широко распахнутые, застывшие глаза. Улыбка и впрямь казалась блаженной. Нет, не зверь девку разделал. Был бы зверь – на лице остался бы ужас. Человек ли? Кому она улыбалась? Кто мог сотворить такое? Да и как?

Евдокия оглядела живот – точнее, то, что от него осталось. Вся серёдка выедена подчистую. Ни печени, ни кишок, ни матицы. Не порвано, не разодрано, а аккуратно вынуто, как из куриной скорлупы яйцо всмятку ложкой вычерпано. Так зверь не берёт. Человек ли? Но не с такой аккуратной изысканностью. Она за жизнь повидала и раненых, и убитых, и родильниц с вывернутым нутром. Так не бывает. Тут другое. Тут… словно под мороком девка была. Пока её истязали – девка ощущала блаженство?.. Евдокия испугалась своих мыслей.

Шорох за спиной заставил обернуться. Из-за березняка показались двое: Игнат и Васька, с перекинутой через плечо дерюгой.

– Тут она? – спросил Игнат.

– Тут, – кивнула Евдокия. – Глядите под ноги, не топчитесь сильно.

Васька глянул на тело и тихо выругался, а после перекрестился. Игнат сдёрнул дерюгу с его плеча, расстелил рядом с телом и спросил:

– Кто ж её так, знахарка?

– Не знаю, хлопцы. Но выясню, коль Бог поможет.

– А как её трогать? Она ж… – Васька замялся. – По серёдке порвётся…

– Много говоришь. Бери за плечи, а я – за ноги. Хребет у неё на месте, сдюжит, – буркнул невозмутимо Игнат.

«Во мужик, – подумала Евдокия. – Ещё бы – его батька с пелёнок свиней разделывать учил».

Васька махал руками, разгоняя назойливых мух. Софушку аккуратно уложили на дерюгу, быстро завернули и потащили.

Евдокия осмотрелась. От тела остался чёткий след – трава почернела от крови, кишела мухами. Ничего странного видно не было: ни следов, ни орудия убийства. Будто девка сама пришла сюда, прилегла и…

Евдокия отступила на несколько шагов, прикрыла глаза, постояла. Затем открыла – и заметила: ровно по контуру примятой травы, с обеих сторон угадывались ещё две пары вмятин. Расстояние между ними – в сажень. Будто стоял над девкой огромный зверь и, уперев в землю все четыре лапы, жадно лакал внутренности.

Евдокия развела руками высокую траву. Чётких отпечатков не было – просто вмятины. И только в одном месте, где почва была голая и более рыхлая, отпечатался след. Аккуратный, с острой прорезью – видать, от когтя. Вдвое больше медвежьего…

Какой зверь оставляет такие следы?

Евдокия прикинула расстояние между вмятинами – и охнула. То должно было быть существо в два раза больше медведя. Только вот сам след был не грубый, не тяжёлый, как у мишки. На языке крутилось – кошачий. Лёгкий, почти невесомый.

Знахарка растерялась. Следы обитающих в окрестностях зверей она читать умела, но эти…

– Эх, сейчас бы Ивана сюда… Он бы сразу определил, чей след. Да только негоже его с важной работы срывать… – пробормотала она. И тут же всплеснула руками: – Дед Клим! Вот я ж… Староста – промысловик бывалый…

Значит, всё-таки зверь на девку напал. Евдокию не покидало чувство – не простой это был зверь. Может, оборотень какой? Или ещё что похуже.

Нечисти в их краях нынче немного – бабушка Аглая своё дело знала, повывела большую часть напрочь. Да и сама Евдокия порядок держала, защитные ритуалы не забывала, границы укрепляла, чтобы нечистый не пролез. А тут, видно, брешь нашёл. Сучий потрох…

Нужно было поспешать, пока не сгустились сумерки. Но, как водится, беда не приходит одна. Небо вдруг потемнело, словно кто занавес под солнцем натянул, загрохотало. Надули толстые щёки тучи и, сердито сверкая молниями, принялись проливать студёную воду, остужая раскалённую землю. С деревьев сорвало листья, дорога размякла, побежали мутные ручьи, смывая все следы.

Промокнув насквозь, Евдокия добралась до избы деда Клима. Староста сидел под навесом, что-то стругал из дерева.

Евдокия ему обсказала всё как есть. И про тело, и про следы, и про свои догадки, что нечистого то дело. Потом палочкой на мокрой земле начертила след: длина, ширина, изгиб, коготь – всё по памяти.

Дед с лицом знатока осмотрел чертёж, почесал в затылке, потом в бороде, потом снова в затылке. И развёл руками:

– Ты, внучка, может, чего спутала? По виду-то рисуешь точь-в-точь лисий следок. Только лиса та выходит в раза полтора больше медведя… Не бывает таких лис. Нет, не бывает. Да и людей лисы не жрут. Ни с того, ни с сего – тем более. Разве что уж совсем время голодное, да ежели труп гнилой ужо. Тогда, может, подберёт. А чтоб напасть на живую девку – это вряд ли. Разве бешенка… Но и та – куснёт да сбежит, брызгая пеной с морды.

Евдокия присела на ступеньку, вглядываясь в стену ливня, который напрочь смыл все следы – теперь бесполезно что-то доказывать.

Но если это нечистый – он нападать продолжит.

* * *

Евдокия развешивала свежие пучки полыни над волоками и красным окном. Не столько от нечистого, сколько от назойливых мух да прочей мошкары. Полынь матушка – и оберег, и душистое средство от всякого летучего да ползучего гада.

В новой избе дышалось легко, хоть и стоял разгар лета. Просторно, светло – не сравнить со старой тёмной избушкой Аглаи, где летом духота висела под потолком, как пар в бане, а от пола тянуло сыростью. Здесь солнце лилось щедро, но не жгло: сени проветриваются, пол тёплый, стены сухие. Евдокия ходила босиком – домотканые половички, подаренные матерью на новоселье, приятно щекотали пятки.

За дверью раздались быстрые шаги:

– Дуня! – крикнула Божена. – Ты дома?

– А где ж мне быть, – отозвалась Евдокия, слезая с низенькой лавки.

Божена вошла в избу, раскрасневшаяся, лицо покрывала испарина. За ней вбежал Богдан – босой, с лукошком, накрытым тряпицей.

– Бог в помощь! – сказала невестка. – Сынок, отдай яички тётушке.

Богдан протянул лукошко.

– Да куда мне, родные, свои девать некуда! – улыбнулась знахарка, принимая подарок от племянника.

– Слыхала весть? – Божена плюхнулась на лавку, стянула с головы платок и повойник и начала обмахиваться им. – Гонец из города примчался. Боярин, говорят, пир устраивает в честь детинца. Всех зовут. Из деревень народ тянется, из сёл. Деда Клима, как старосту, почётным гостем пригласили. Мы с Богданушкой с ним поедем. Сил нет, как по Ивану скучаем… Повидаемся хоть да и поглядим, как там бояре живут.

Евдокия, перекладывая яйца из лукошка в корзинку, задумалась. Месяц ещё не прошёл с тех пор, как нашли тело Софьи. Быстро схоронили на Вышенском погосте – и будто забыли. Немного поканючили, мол, смерть нечистая, хоронить бы за оградой, подальше от своих мертвецов… Но Аввакум настоял: мол, сказано – зверь загрыз, и хватит ереси. Пригрозил люду анафемой да всё по-своему сделал. А народ чего? Пошептался, головами покачал – да и забыл, лишь бы попа не злить.

– Дуня? Ты где летаешь?

– А?

– Говорю, ты с нами едешь?

– Не хочется мне. Дел полон дом. Да и чего мне там делать? Кто я?

– Ой, Дуня! Да как же так… Обскажут боярину, кто ты такая да какая важная для наших мест.

Евдокия улыбнулась:

– Для боярина «важные люди» – это у кого хозяйство большое да серебро в сундуках. А я кто? Баба с пучками трав, деревенская лекарка. Для простого человека, может, и важная… А господа всё серебром да златом меряют.

– Тю! Ну хоть с Иваном повидаешься. Чего дома сидеть-то? Поехали!

Подумав, Евдокия согласилась.

– Хорошо, хорошо… Только ради вас да брата. Обещала ему приглядывать за вами. Как одних в дорогу отпускать?

* * *

От Горюново до переправы ехали весело. Дорога петляла меж хлебных полей, заросших папоротниками овражков и липовых перелесков. Воздух гудел от кузнечиков, шмелей да слепней, колосья кланялись каждому колесу.

Объезжая монастырь, Евдокия тяжело вздохнула и перекрестилась, мысленно пообещав, что на обратном пути непременно проведает Лазаря.

На переправе толпился народ. Над рекой гремели голоса, паромщик бранно подгонял мужиков, баб и ребятишек.

– Держи лошадь! – скомандовал Клим, передав вожжи Евдокии, соскочил с телеги и вытащил из-за пазухи грамотку, пошёл договариваться.

Ждать пришлось недолго. Паром – широкий, на бревенчатых понтонах – подошёл к берегу. Дед вернулся, довольно улыбаясь. Богдан прижался к матери, испуганно глядя на воду.

На том берегу кипела жизнь. Люди стекались со всех сторон – по двое, по пятеро, гурьбой. Кто налегке, кто с узлами, кто с мешками.

– Мать честная… – прошептала Евдокия, глядя на толпу. – Как в муравейнике.

Она и представить себе не могла, что столько людей может собраться в одном месте: шум, гам, крики, смех, дух горячей пыли, конского и людского пота.

Божена оглянулась, хмыкнула.

– Вот оно как, Дуня… А ты говорила – ну их, бояр да пиры. Да вон оно, веселье-то где!

Евдокия радости невестки не разделяла. Чем ближе подъезжали к городу, тем сильнее поднималось в ней тревожное чувство – будто оказалась не на своём месте. Дышать вдруг стало трудно. Воздух был плотный, вязкий. В голове стоял гул из голосов, всё сливалось в сплошной шум: говор, смех, крики мужиков и баб, скрип колёс, лай собак, визг детей.

Знахарка ссутулилась, крепко сжимая ручку корзины. Захотелось развернуться и сбежать – назад, в тень родных деревьев, к прохладному ручью, где можно умыться и смыть с себя эту душную тяжесть.

Они подъехали к городу, обнесённому свежим частоколом. У прохода, где стояли двое дружинников с копьями, Клим скомандовал:

– Всё, слезайте. Дальше пешком – через ворота, там гостей принимают.

Божена спрыгнула с телеги, поправила Богдану рубаху и взяла его за руку. Тот пискнул, дёрнулся – ему не терпелось бежать вперёд, разглядывать город. Клим привязал лошадь.

Евдокия слезла последней. Глаза метались, как у загнанного зверя, ноги будто приросли к земле.

– Ты чего, Дуня? – спросила Божена.

– Нехорошо мне что-то… Может, от духоты, – отозвалась Евдокия.

– Пойдём скорее, там передохнём. Иван должен ждать нас на той стороне.

Знахарка засмотрелась на величественное строение, обнесённое свежим частоколом. Наверное, это и есть детинец, подумала она. Укреплённые врата венчали ярко расписанные щиты: на одних – какие-то знаки, на других – лики святых. Башенки поблёскивали смолой. Изнутри, по деревянному мосту, мужики тащили бочки и лавки – сновали, как муравьи.

Под яркими навесами собиралась знать: бояре в цветных кафтанах, старосты в лучших зипунах, воеводы – с богато убранными ножами на поясах. Холопы суетились, расставляли посуду на длинные ряды столов. Евдокия заметила Аввакума. Поп стоял в стороне, говорил что-то боярину, водя пальцем по воздуху. Женщин рядом не было.

Клим махнул рукой.

– Вам туда, к реке. У торговых палаток Иван поджидать должен. А мне – к знатным, – дед важно поднял подбородок, но тут же расплылся в добродушной улыбке.

Евдокия с Боженой свернули в сторону – вниз, к реке. Там, среди недостроенных срубов, толпился простой люд. Торговцы выставили лотки с калачами, свистульками, деревянными скалками и прочей мелочью. Внизу всё ещё казалось сырым и недоделанным. Наверное, про это место и говорил Иван – посад, где селятся ремесленники, торговцы и зажиточные крестьяне.

Евдокия то и дело оглядывалась, боясь потерять из виду Божену с Богданом. Невестка крепко держала сына за руку, одёргивала:

– Не рвись! Стой смирно! Потеряю – батька убьёт!

А Богдан вырывался, тянулся то к дудке, то к булкам, то к чьему-то топору за поясом.

Толпа была сплошной рябью лиц, и Евдокия уже начала теряться, как вдруг – знакомый силуэт. Высокий, светловолосый, лицо загорелое, но родное, красивое… Иван! Она замахала рукой, крикнула – голос утонул в шуме. Он оглянулся. Увидел. Улыбнулся – широко, по-домашнему. Поднял руку в ответ и стал пробираться к ним, расталкивая плечом людской поток.

Иван легко подхватил Богдана на руки – тот завизжал от радости, обвил отца за шею. Божена прижалась к мужу, заглядывая ему в лицо, будто не веря, что вот он, живой, рядом.

Иван хохотнул, поцеловал жену в висок, шагнул к Евдокии – обнял крепко, по-братски, прижал к себе. Она замерла, вслушиваясь в его сердце под рубахой, будто хотела убедиться: и правда жив, и правда рядом.

– Ну, пойдёмте, чего тут стоять, – проговорил Иван, держа Богдана одной рукой, к другой – ластилась Божена.

Евдокия пошла следом.

Они миновали последние строящиеся избы и вышли к берегу. Здесь кипела жизнь.

Дым от костров стелился низко, смешиваясь с запахом жареной рыбы, дичи и свежего хлеба. Над огнём, на железных рожнах крутились тушки зайцев и уток – жир капал в угли, шипя и вспыхивая. У воды, в огромных котлах на треногах булькала уха. Бочки с пивом и мёдом уже раскупорили. Деревянные ковши и чаши переходили из рук в руки.

Отовсюду лилась музыка: играли жалейки, бубны, дудки. Парни и девки кружились в хороводах, старики подпевали, сидя на брёвнах, а ребятня носилась меж взрослых, выхватывая куски жареного мяса прямо с вертелов.

Лавки и прилавки с едой стояли вплотную к воде. Торговцы выкрикивали цены, но сегодня, видно, торговали мало – боярин велел кормить народ бесплатно и досыта.

– Вот тут наше место, – сказал Иван, указывая на широкий луг у самой воды. – Бояре там, под навесами, а мы – здесь.

Евдокия огляделась.

Люди рассаживались на траве, на сколоченных на скорую руку лавках, на брошенных брёвнах. Одни ели, другие смеялись, третьи глядели в сторону детинца, откуда вот-вот должен был появиться наместник.

В воздухе кружился запах праздника. Но на душе у Евдокии скребли кошки. Это всё – не для неё. Она стояла в стороне, наблюдая, как Божена устраивается на разостланном платке, как Иван берёт два ковша пива, как Богдан тянется к жареной ножке зайца.

Она была здесь чужой. Ей не хотелось ни есть, ни пить. Хотелось в монастырь – попроведать Лазаря. А потом – домой.

Иван обернулся, протянул ковш:

– На вот, хлебни, а то глаза, как у загнанной оленихи.

– Ты будто не знаешь, что на дух не переношу хмельное. Водицы холодненькой бы выпила.

Иван сходил к колодцу, принёс ведёрко с водой да глиняную кружку.

Не успела Евдокия напиться, как над головами взвыл горн – густой, протяжный. Люди притихли, поворачивая лица к помосту у ворот детинца.

Евдокия прищурилась от яркого света. Тяжело распахнулись ворота, неторопливо вышел вестовой с горном в руке. Он трижды дунул в рог и удалился.

На помост ступил воевода, спокойно оглядел толпу и отошёл в сторону, уступая место боярину.

Мстислав, высокий, уверенный в себе, оглядел народ. Поднял руку, призывая к вниманию.

– Пили мы, други, за здравие князя нашего, Всеволода Киевского и за сыновей да внуков его! Честь ему и хвала!

Люди отозвались одобрительным гулом.

– Ныне же подымем чаши за землю-кормилицу нашу! За реки быстрые, за леса тенистые, за нивы хлебные! За волю нашу, за новгородскую!

Толпа ответила громче, поднимая чаши и ковши:

– За волю! За землю! За Новгород Великий – отца городов северных и за мужей новгородских, чьим умом и советом держится земля наша! Особо же пью за отца моего – Олега Угрина, мужа честного, рода сильного и воли крепкой! Не стоять бы ныне нашему детинцу без его слова мудрого и руки умелой! Его волей да силой новгородской поставлен я здесь – стеречь торг наш и покой людской!

Громкий одобрительный гул снова прокатился над берегом.

– Так выпьем, люди добрые! За труд наш вольный! – голос его стал ещё звонче: – За Град Новый! За Новый Торг!

Толпа вскинула руки с чашами и ковшами:

– За Новый Торг!

Воздух наполнился радостным гомоном и людским ликованием. Евдокия чувствовала себя здесь чужой. Она молча стояла в стороне, с тревогой наблюдая за весельем, когда вдруг от помоста отделилась знакомая фигурка – дед Клим. Он торопливо шагал сквозь толпу, озабоченно оглядываясь по сторонам. Евдокия помахала рукой, и староста быстро подошёл ближе.

– Дуня, сюда скорей! Боярыня Мирослава тебя видеть желает, – тихо, но настойчиво сказал он.

Евдокия замялась, нерешительно подобрала корзину с травами и нехотя шагнула за дедом, чувствуя, как в руках нарастает дрожь.

Дед Клим уверенно шагал сквозь толпу, расчищая для Евдокии узкую дорожку. Она торопливо следовала за ним, сердце билось тревожно и гулко. Подойдя к воротам детинца, Клим остановился перед двумя дозорными с копьями накрест. Их лица были серьёзны, взгляды бдительны.

– Вот грамота от боярина Мстислава, – староста сунул пергамент ближнему дружиннику. – Велено привести лекарку к боярыне Мирославе.

Молодой крепкий дружинник пробежал глазами по бумаге, кивнул и уставился на Евдокию:

– Что в корзине?

– Травы да коренья… лекарские.

Стражник приподнял чистую холстину, прикрывавшую корзину, мельком глянул на пучки зелени и отступил.

Евдокия шагнула за дедом внутрь, и её сразу обдало свежим запахом сосновой смолы. Пространство за воротами поразило. Не то чтобы сказкой – мощью, новизной и непривычным богатством. Свежие брёвна срубов светились под солнцем золотистым мёдом. Новые крыши ещё не знали копоти. Вместо утоптанной земли – плотно уложенные, чистые деревянные плахи под ногами, по которым легко идти. Повсюду сновали люди в чистых одеждах – кто тащил бочки, кто спешил с кувшинами да блюдами.

Из-за высокого частокола, глухо, но властно доносился другой праздник. Не гул простого люда, а ясные переливы гуслей, звонкие удары в металлические чаши, взрывы смеха и возгласы куда более изысканные, чем на посаде. Там, за оградой, среди высоких шатров из яркой ткани пировала знать, празднуя новую твердыню. Евдокия замерла, поражённая и этим, скрытым от простого люда весельем, и самим размахом детинца. Ей, видевшей доселе лишь деревенские избы, всё здесь казалось невероятно крепким, большим и дорогим.

– Не зевай, Дуняша, шагай бодрей, – легонько подтолкнул дед Клим, обходя группу слуг, тащивших огромный бочонок.

Он повёл её вдоль могучих новых стен, мимо ещё одной пары стражников у прохода вглубь, к самому большому и нарядному терему. Его свежие, тёсаные стены были выше всех, двери из плотного дуба украшены резными узорами – солнцами да волнами. У входа стояли два дружинника в новых кольчугах, блестевших на солнце.

– Дальше сама, Евдокия, – сказал староста, останавливаясь.

Евдокия бросила на него испуганный взгляд, но Клим лишь строго кивнул.

– Иди. Боярыня не терпит промедлений.

Один из стражей отворил тяжёлую дверь. Сердце сжалось от нарастающей тревоги, но Евдокия глубоко вздохнула и ступила в прохладную сень боярского терема, навстречу незнакомому миру.

Внутри витал запах древесины и ладана, он смешивался с ароматами незнакомых трав. Просторные стены украшали изображения птиц, цветы и солнечные знаки. Пол был устлан добротными коврами с яркими узорами, у стен стояли сундуки, покрытые меховыми накидками и дорогими тканями. Высокие окна пропускали мягкий, рассеянный свет, отчего помещение казалось ещё более торжественным и величественным.

Едва Евдокия осмотрелась, к ней бесшумно приблизился слуга.

– Следуй за мной, – он повёл её через просторные горницы, мимо резных дверей и высоких икон в окладах, украшенных каменьями.

Сердце Евдокии билось сильнее с каждым шагом. Она старалась не глядеть по сторонам, чувствуя себя чужой и неуместной среди всего этого богатства.

Слуга распахнул тяжёлую дверь, пропуская её внутрь небольшой, но богато убранной комнаты. На широкой лавке, покрытой мехом, сидела боярыня Мирослава и что-то ела. Она аккуратно вычерпывала ложкой содержимое крохотной мисочки, украшенной диковинными узорами, и отправляла в маленький рот. Наконец Мирослава отставила миску и как-то странно, не то по-детски, не то по-кошачьи облизнулась. Евдокию поразила её красота: лицо, необычайно белое и тонкое, словно у святой с иконы, тоненькие, будто нарисованные брови, алые губы. А глаза… В янтарных лучистых глазах плескалась хитрая, плутоватая насмешка, не вязавшаяся с благородной внешностью.

– Ах, вот ты какая, – насмешливо заговорила Мирослава, оглядывая Евдокию с головы до ног. – Правда ли говорят, что ты местная колдовка? Удивительно, как тебя ещё святой крест не отыскал.

Евдокия растерялась, ощутив в словах издёвку.

– Я не колдовка… Я знахарка обычная, травами лечу, – тихо и почтительно проговорила она, опустив глаза.

– Знахарка, колдовка – какая разница? Всё равно это дела тёмные. – Мирослава мягко улыбнулась, но в глазах её снова сверкнула насмешка. – Вот что, знахарка… У меня голова болит, да сплю я плохо по ночам в последнее время. Особо сильно стали сниться кошмары после именин. Есть ли у тебя средство помочь мне?

Евдокия похолодела. Она знала, как лечить простых деревенских баб. Но эту цацу… Она жалела, что пришла сюда, ей хотелось немедленно уйти и никогда больше не возвращаться. Но взгляд янтарных глаз не отпускал.

– Могу я помочь, госпожа, – осторожно сказала знахарка. – Да только городские лекари наверняка уже давали вам лекарство, и если не помогло оно, то и мои травы едва ли справятся.

– Городские ле-екари, – протянула Мирослава. – Попробуем твои средства. Говорят, от местных трав сила особая. Всё ли у тебя с собой?

Евдокия показала корзину:

– Есть у меня травы и коренья нужные, госпожа.

– Хорошо. Оставайся здесь и готовь лекарство, – сказала Мирослава и, легко поднявшись, вышла из комнаты.

Евдокия подошла к окну, взглянула на праздничную толпу. Веселье и шум казались чужими и далёкими, а сама она чувствовала себя пойманной в ловушку.

Вздохнув, она принялась раскладывать травы и коренья на столике, нервно перебирая сухие пучки. В комнату неслышно вошёл слуга, поставил на стол перед ней небольшие горшки, стеклянные баночки, сосуд с водой и чистые льняные тряпицы. Евдокия удивилась такой заботе и благодарно кивнула.

Когда зелье было готово, Евдокия не стала сразу звать слугу. Она подошла к окну и выглянула во двор. Боярин Мстислав стоял немного в стороне, обхаживая молодую красивую девицу. Та краснела и опускала глаза. Мстислав улыбался, что-то говорил, потом нежно провёл рукой по её щеке. Девица, зардевшись ещё сильнее, быстро кивнула и пошла через двор. Мстислав успел легонько шлёпнуть по крутому заду и тут же оглянулся, будто проверяя, не видел ли кто.

Навстречу девке вышел воевода, перехватил её за руку и сурово отвёл в сторонку. Евдокия с интересом наблюдала за этой сценой. Лицо воеводы было строгим, даже грозным, он что-то резко сказал девице. Евдокии показалось, что та расплакалась, но воевода лишь крепче сжал её запястье. Девка быстро замотала головой, словно что-то отрицая. А потом утвердительно кивнула и убежала. Евдокия напряглась. Что-то здесь было не так.

Внезапно дверь позади Евдокии распахнулась. Она резко отступила от окна, вздрогнув от неожиданности. В комнату вошла боярыня Мирослава, с насмешкой посмотрела на знахарку:

– Любопытно тебе наблюдать за праздником? Грустно, наверное, что сама не можешь там гулять?

Евдокия смутилась и опустила глаза:

– Нет, госпожа. Без надобности мне праздники эти, скорее бы вернуться к обычным делам… – она испуганно прикусила язык, боясь, что сказала лишнего.

Но Мирослава спокойно прошла к столу, где стояли склянки с настойками, внимательно оглядела их:

– Останешься здесь на ночь, знахарка. Мало ли, что ты там намешала.

Евдокия испуганно взглянула на боярыню, но та уже отвернулась, велев слуге:

– Отведи её в людскую комнату.

Ночь прошла в тревоге и беспокойстве. Долго не смолкали звуки празднества за окном, казалось, весь мир погрузился в безудержное веселье. Только когда луна поднялась высоко над крышами, усталость окончательно одолела Евдокию и она незаметно для себя провалилась в сон.

Едва первые лучи солнца коснулись горизонта, Евдокия уже сидела, напряжённо ожидая, когда же её выпустят отсюда. Тревога ночи ещё не отпустила сердце, и оттого каждый шорох за дверью заставлял её вздрагивать. Наконец послышались шаги, дверь распахнулась и внутрь вошла девка:

– Следуй за мной.

Евдокия облегчённо вздохнула и поспешила вслед за девушкой, надеясь, что её отпустят домой. Но служанка повела её снова в горницу, где Евдокия была накануне. Боярыня уже ждала, одетая в богатое платье, свежее и нарядное, будто давно проснулась. Евдокия удивилась: очевидно, и знатные люди привычны вставать спозаранку.

Сегодня Мирослава выглядела приветливой. Она благодарно кивнула и, позвякивая небольшим кожаным мешочком, протянула его знахарке.

– Благодарю тебя. Я впервые за долгое время спала спокойно и крепко. Вот тебе награда за старания.

Евдокия внимательно взглянула на боярыню. В её янтарных глазах сверкал странный, почти нечеловеческий блеск, напоминающий взгляд какого-то зверька. Знахарка заметила, насколько похожи глаза Мирославы на глаза её брата Мстислава, только у боярыни они были ещё более хитрыми и проницательными.

Она поклонилась и тихо проговорила:

– Не могу я брать деньги, госпожа. Не моя это заслуга, а земли-матушки, её травами и кореньями лечу. Я лишь проводник.

Мирослава раздражённо хмыкнула и бросила мешочек к ногам знахарки:

– Бери и уходи. Или не ценишь моего расположения?

Евдокия смущённо подобрала мешочек и, быстро поклонившись, поспешила прочь. Наконец её вывели из детинца. В посаде уже было тише, праздный народ разошёлся по домам, и уже кипела каждодневная работа. Евдокия торопливо направилась к избе Ивана, надеясь застать там Божену и Богдана.

Они были ещё здесь. Невестка встревоженно бросилась к ней.

Евдокия вкратце рассказала обо всём, что с ней приключилось ночью, и с надеждой спросила:

– Домой уже едете? Нет у меня больше сил здесь оставаться!

Божена покачала головой:

– Мы ещё с Иваном пару дней тут побудем. А тебя на переправе уже дед Клим ждёт.

Евдокия тепло простилась с родными и поспешила к переправе. Телега Клима действительно стояла на берегу, а сам он нервно поглядывал по сторонам. Евдокия подошла и протянула мешочек, сказала с горечью:

– Ох, дедушка, лучше бы я сюда вовсе не приезжала.

Клим удивлённо взглянул на неё, взвесил в руке мешочек, но промолчал. Евдокия села в повозку:

– Поехали скорей…

Только на другом берегу она смогла спокойно вздохнуть и попросила:

– Оставь меня у монастыря, дед. Я к Лазарю хочу заглянуть.

Едва они объехали пригорок, до них донеслись громкие, испуганные крики. Люди бегали и гомонили, явно обсуждая что-то тревожное. Сердце Евдокии дрогнуло от нехорошего предчувствия.

Дед Клим притормозил лошадку у поворота, глухо чертыхнулся и соскочил на землю.

– Поглядим, что за шум, – бросил он, поправляя кушак.

Евдокия слезла следом и пошла за стариком. Голоса становились громче – из-за деревьев доносился тревожный гомон, взволнованные окрики. Обойдя стоявшую у дороги толпу, они двинулись по примятой тропке между кустами. Люди гудели – кто-то крестился, кто-то поминал волков да разбойников.

Евдокия по обрывкам разговоров уже поняла, что сейчас увидит.

На примятой траве лежала девка – та самая, что вчера гуляла во дворе и смущённо краснела под взглядом боярина. Руки раскинуты, глаза раскрыты и устремлены ввысь. На губах застыла блаженная улыбка. Живот раззявлен… как и у Софьи. Всё нутро аккуратно выедено.

На лице – ни брызг крови, ни следов борьбы. Только страшная, тихая безмятежность и лучистые глаза, устремлённые в небо.

– Похоже, волк, – шепнул кто-то сбоку. – Или рысь.

– Да какая рысь! – фыркнули в ответ.

– Точно разбойники то сотворили, душегубы!

– А чего она тут делала? Это же Малушка, боярская чернавка, её у шатров видели, еду носила…

Евдокия стояла поодаль, глядя на девку.

Со стороны переправы послышался стук копыт. Через мгновение на дорогу выехали пятеро дружинников во главе с воеводой. Они обогнули толпу, едва не наезжая на пеших людей.

Евдокия взглянула на воеводу. По бесстрастному выражению его лица понять что-либо было невозможно.

– Всем разойтись! – гаркнул один из дружинников. – Проваливайте!

Люди попятились, кто-то огрызнулся, но всё же начали расходиться. Дед Клим залез на телегу.

Евдокия сказала:

– Поезжай домой… Я пойду к Лазарю…

Но не успела она ступить на тропу к монастырю – путь ей преградил один из дружинников.

– Хода нет!

– Мне в монастырь надобно, – сказала Евдокия.

– Сказано – хода нет!

– Евдокия, пойди сюда, поедем. Опосля навестишь. От греха подальше.

Евдокия сдержалась. Поджала губы, повернулась и молча вернулась к повозке. Уселась. Клим поддал лошадке, и телега тронулась.

В груди у знахарки клокотала ярость – глухая, тяжёлая.

Когда отъехали подальше, Евдокия выпалила:

– Да никакой то не волк и не разбойники тем более! Ты-то хоть, дед, услышь меня, – знахарка с досадой саданула рукой по краю телеги. – Ещё черти эти боярские – не дали толком разглядеть следы!

Дед буркнул через плечо:

– Не наше то дело. И не суйся! Сами разберутся.

– А Софья-то? То тоже не наше дело?

– Цыц! Сказано тебе – не наше то дело.

До дома ехали молча. В голове у знахарки прокручивались события. Как Мстислав обхаживал девку, как она смущалась и прятала взгляд и как после этого воевода её отчитывал. Неспроста всё это…

Дома Евдокия вынула из сундука камешки, затворила двери и, расправив на столе чистую тряпицу, начала трясти туесок, приговаривая:

– Каменья речные, полевые, лесные… к вашей мудрости взываю – покажите мне истину.

Она высыпала камешки на белую тряпицу. Те легли замысловатым полукругом. Один – небольшой, гладкий, медового цвета – вылетел в центр.

В голове в тот миг крутилось одно имя: Мстислав.

Знахарка отложила янтарный камешек в сторонку, сгребая остальные обратно в туесок. Значит, то и вправду дело рук боярина. Только как доказать – да остаться с головой на плечах? Не попрёшь ведь с обвинениями на знать. Да и кто вообще слушать будет – знахарку деревенскую? Обвинят в ереси, анафеме предадут… да и на плаху.

Значит, Мстислав… Интересно, а как он это делает? Неужто боярин – оборотень какой? А может, не он вовсе? Может, воевода? Или тот прикрывает деяния своего господина?

А как же Софья?.. Или к ней тоже боярин клинья подбивал?

Мысли гудели в голове, как разъярённые шершни, путая и пугая знахарку.

* * *

Дни сменяли недели, жару – проливные дожди. Евдокия погрязла в обыденных делах. То солнечный удар у кого, то руку рассекли, то в поле роды начались. Лето пролетало, как лучина прогорала.

Началась жатва.

Большую часть мужиков отпустили со стройки Нового Торга – на сбор урожая, но часть всё ещё оставалась по приказу боярина. Это сильно усложняло и растягивало работы. Измотанные люди возвращались с полей, падали без сил, в сердцах обругивали новую власть.

Те самые мужики, кто в начале лета с гордостью шёл за «новым светом и вольным делом», теперь глядели под ноги, тяжело молчали и ничему не радовались.

Евдокия наравне со всеми работала в поле, а вечером, качаясь от усталости, на негнущихся ногах принимала больных да страждущих. Кто за мазью от трудовых мозолей, кто за зельем от ломоты, кто с прихваченной поясницей, кто с жаром.

Изба пропахла чужим потом. С раннего утра до позднего вечера работа не заканчивалась. Только ближе к ночи, если выдавался час покоя, знахарка позволяла себе умыться холодной водой, сесть на крыльце и молча глядеть в чёрное небо. Мысли не отпускали, возвращались к той Малушке. К Софье. К латырь-камешку.

* * *

Земля под ногами Евдокии поскрипывала. Ни грязи, ни слякоти, лишь иней, тонким серебром покрывший пожухлую траву вдоль плетней. Промозглый воздух резал лёгкие. Чистый, холодный, он пах печным дымком и близкой зимой.

Мимо на телеге проехали соседи, укутанные в тяжёлые тулупы, мерно звенела сбруя. Мальчишки с радостным визгом помчались в сторону Вышени, торопясь к церкви.

На подходе к селу послышался гул голосов. Возле церковных ворот кишел народ из Горюново, Вышени, ближних деревень – мужики и бабы, старики и дети, – толпились, ожидая начала службы. Врата церкви были закрыты, батюшка готовился внутри.

– Едут! – выкрикнул кто-то.

Гомон вмиг стих. Все головы разом повернулись туда, откуда донёсся звон подков. Из утренней дымки проступили всадники, за ними потянулись телеги, нагруженные тяжёлыми тюками, а следом – сами бояре.

Мстислав – впереди всех, на вороном коне. В тёмном, как ночное небо, плаще, подбитом богатым мехом. Холодный, надменный взгляд скользил поверх голов, словно люди были ему не более важны, чем трава у дороги. Слева воевода, лицо – каменная маска. За ними – десяток дружинников, таких же хмурых.

Толпа расступилась беззвучно. Двери церкви со скрипом раскрылись. На паперть вышел Аввакум с крестом:

– Входите с миром, люди Божьи…

Евдокия юркнула внутрь среди первых, прижалась к прохладному бревну столба. В церкви было душно, тесно, свечи трепетали, отбрасывая тени на стены и лики святых. Глухо звучали молитвы, и стонущим эхом отзывалось: «Господи, помилуй!»

Мстислав прошёл вперёд на почётное место. Встал он прямо картинно-благочестивый, словно писаный лик. Крестился медленно, красиво. Поклоны отдавал в пояс.

Но Евдокия видела больше. Видела, как встал вполоборота, видела, как взгляд его вместо того, чтобы быть прикованным к алтарю, плавно и нагло скользил по женской половине. Оценивающе, по-хозяйски, точно стадо осматривал, задерживался на молоденьких лицах. Видала, как блуждала по губам тонкая, хитрая улыбка.

Евдокия проследила за его взглядом, и сердце упало. Взгляд Мстислава остановился на Агафье – хрупкой, юной девчонке. Белый платок съехал с её головы, открыв чёрную косу. Щёки девочки пылали алым, она смущённо опускала глаза и теребила кончик косы, будто в чём-то была виновата.

Боярин едва заметно кивнул дружиннику за плечом. Тот коротко кивнул в ответ.

Служба шла дальше: пение стихир, густой дым ладана, молитвы, – но Евдокия не слышала ничего. Она не могла оторвать взгляда от этой страшной сцены, видимой только ей одной: хищный взгляд боярина, дрожь Агафьи, каменное лицо дружинника, готового исполнить приказ своего господина.

«Пресвятая Богородица, защити…» – ужас сковал знахарку, а губы беззвучно шептали молитву.

Последнее «Аминь!» прозвучало, народ высыпал на паперть, жадно хватая морозный воздух.

Наступила мертвенная тишина.

Все замерли, запрокинув головы к небу. Первые снежинки – робкие, редкие – запорхали над головами. Затем гуще, крупнее. И вдруг – настоящий снегопад! Белые хлопья окутали мир густым, светлым покрывалом.

Ликование взорвалось над толпой!

– Покров пришёл! Покров-батюшка!

Девки, смеясь, схватились за руки и пустились в хоровод прямо на пятачке перед церковью. Запели звонко:

Пляски, счастливые лица, сияющие надеждой и верой – казалось, сама Богородица благословила их своим чудом. Белый снег ложился на шапки, платки, плечи, окутывая село нежностью и покоем.

Но сердце Евдокии билось в страхе. Она искала глазами Агафью и не находила.

Снег завалил улицу за одно мгновение, обрушившись плотной стеной. Видимость пропала – ни зги не видать. Люди вокруг смеялись, кружились в плясках, кто-то визжал от радости, дети ловили хлопья, разинутыми ртами. С телег, что подогнали дружинники, начали раздавать хлеб. Люди протягивали руки, благодарили, выкрикивали имя боярина:

– За Мстислава нашего! Дай Бог ему сил и долголетия!

– Слава боярину! Слава Покрову!

А девки смеялись, взвизгивали, крутились, приплясывали, ловя лицом снежинки, точно жемчуг небесный.

Евдокия побежала по улице, прищурившись, вглядываясь в пелену:

– Агафья! Агафьюшка! Отзовись!

Тщетно.

Никто не слышал. Никто не обращал внимания. Все были ослеплены снегом, шумом, весельем да радостью. А девка будто сквозь землю провалилась.

– Господи, – выдохнула Евдокия, – что же делать?..

Знахарка не знала, куда идти, к кому бежать, кого просить. Никто не поверит. Никто и слушать не станет. Бороться с нечистью – дело простое. Там травы, заговор, знание. А тут… власть. Улыбающаяся, нарядная, с серебром, красивыми мехами и хлебами – как подачкой простолюдинам. Власть, которой можно всё.

Беспомощная знахарка поплелась прочь, не разбирая дороги. Ноги вязли в рыхлом снегу, полы свиты сырели. Хлопья запечатывали глаза.

Снег валил без устали. Весь день и всю ночь. Казалось, само небо старается укрыть под собой грязь людскую, спрятать от глаз грехи, запорошить следы. Затих он только под утро. И наступила пугающая тишина.

Поутру, ни свет ни заря, нагрянул Прохор:

– Скорей, Евдокия, собирайся! Бояре пожаловали к старосте, тебя дожидаются.

Евдокия молча облачилась в свиту, перекинула через плечо суму и поспешила за Прохором.

У избы деда Клима гарцевали с десяток коней, дружинники кто верхом, а кто спешился и стоял перед домом. Евдокия шагнула внутрь. За столом сидели дед Клим, воевода и двое дружинников.

– Бог в помощь, – сказала она.

– Проходи, внучка, присядь. Тут воевода Николай Якунович хочет с тобой переговорить.

Знахарка уселась на лавку.

– Значит, дело такое, – заговорил воевода. – Завелась в наших краях какая-то зверюга. Староста Клим сказал, ты след видела у первой жертвы.

Евдокия кивнула.

– Хорошо. Поедешь со мной – нужно понять, те же следы мы нашли сегодня или иные.

Знахарка насторожилась, несмело спросила:

– Новая жертва?..

Воевода бросил в неё мрачный взгляд:

– Пока нет.

Евдокия с облегчением выдохнула. Значит, Агафья ещё жива… Или это всё игра? Запутать хочет? Делает вид, что ни сном, ни духом, что творит его господин?

Она вышла за воеводой, он уже оседлал коня и, обернувшись, подал ей руку. Евдокия замялась, бросив взгляд на притихших дружинников.

– Нет времени. Полезай.

Она протянула руку, и он, легко подхватив её, усадил впереди себя, будто пушинку. Знахарка ойкнула. Давно… Ой как давно не была она в такой близости с мужиком, а уж с таким знатным – и вообще ни разу.

– Тебя как звать-то?

– Евдокия.

Воевода стегнул лошадь, та сорвалась с места, взрывая снег под копытами. Дружинники держались в нескольких саженях позади. Горячее дыхание Николая обдавало затылок и шею даже сквозь платок. Евдокию охватило странное чувство – то ли хотелось вырваться, то ли… Сильнее прижаться к его крепкому телу.

«Дура ты, баба… – мысленно выругала себя знахарка. – Дело ведь важное, а ты…»

Они пересекли заснеженное поле. У самой кромки леса воевода осадил коня, соскочил, помог Евдокии спуститься.

– Дальше пешком. Дабы следы не затоптать.

Они прошли немного – и Евдокия увидела. Глубокие борозды, петляющие меж кустов, как лисий нарыск – только в десять раз шире и глубже. Она подошла, даже не присматриваясь, и сказала:

– Это оно. Такой же след был в лесу. Точно такой же.

– Есть мысли, Евдокия, что за зверь?

– Не зверь то… – Знахарка испытующе взглянула в серые глаза воеводы и, не сдержавшись, сказала: – Кажется мне, господин, ты и сам знаешь, кто такие следы оставляет.

Николай не отвёл взгляда. Выдохнул грозно, из ноздрей повалил пар.

– Не больше твоего знаю, знахарка.

– Уж точно не больше, – фыркнула Евдокия. – Только вот я почти уверена, кого с развороченным брюхом вскоре найдут. И если ты, воевода, и вправду хочешь помочь – ищи ту девку, с которой твой господин нынче забавляется.

Воевода резко шагнул ближе, сжал её предплечье так, что стало больно.

– Ты что, дурная баба? Хочешь сказать, боярин такое зверство творит? Совсем из ума выжила?!

Евдокия стерпела боль и бесстрашно взглянула ему в лицо:

– А у тебя такой мысли будто не возникало? Ну, так запри меня в темницу, если в моих словах нет правды.

– Не боярина то рук дело. Даже думать об этом не смей. А уж говорить – и подавно.

Евдокия выдернула руку.

– Если моя помощь более не нужна, я пойду.

– Ступай, коль сказать больше нечего. – Он наградил её исчерпывающим, тяжёлым взглядом, в котором ясно читалось: «Держи язык за зубами, а не то худо будет».

Евдокия пошагала прочь, увязая в глубоком снегу. По словам и лицу воеводы ей стало ясно – он либо сомневается, либо очень хорошо притворяется.

Она решила заглянуть в Вышень – узнать, не объявилась ли Агафья. По пути завернула к Граниславе. Попадья встретила Евдокию со слезами на глазах: младшенький, Ефрем, захворал.

– Уже было хотела за тобой идти, а тебя, гляди, сам Господь послал! Евдокиюшка, помоги…

Знахарка не колебалась – вынула из сумы травки да корешки, в который раз помянув добрым словом бабушку Аглаю, что сызмальства приучила держать нужное под рукой.

Провозилась до самого вечера, борясь с жаром: поила, втирала, отваривала, шептала. И напрочь забыла, зачем пришла в село. Когда с вечерни вернулся Аввакум, он лишь молча глянул на попадью, окинул холодным взглядом Евдокию и, помолясь, сел ужинать, даже не спросил, как сын.

Знахарка и раньше чувствовала: с самого рождения Аввакум был холоден к Ефрему. Оно и понятно – считал, будто тот родился рыжим ему в наказание. Но переубеждать? Бесполезно. Поп вбил себе в голову – не выбьешь.

– Ну, всё, пойду я. Жар спал. Я оставила настойку и травы – пои его, Граня, почаще. На рассвете должно полегчать.

– Куда ж ты потемну? Ночь на дворе, да ещё и метёт! Оставайся, утром пойдёшь.

– Нет, тётушка, негоже это. Не хочу смущать да и по иному делу я приходила. Пойду.

Обнялась с тёткой, поклонилась Аввакуму и вышла на крыльцо.

На улице и вправду мело. Ветер заметал, снег резал глаза. Вот тебе и Покров! Октябрь-листопад валил снегом уж третий день. Евдокия подняла ворот свиты и, щурясь, пошла со двора. Возле церкви, на паперти, кто-то лежал. Из-за снегопада не разобрать.

Руки затряслись, когда в снежном мареве она заметила чёрную, прогонистую тень. В темноте горели два янтарных глаза.

Знахарка кинулась к паперти. Увидела – и похолодела до самых костей.

Головой к вратам церкви лежала Агафья. Открытые глаза – снег уже начал забивать ресницы. На губах застыла блаженная улыбка. Руки раскинуты. А вокруг, на белоснежном покрывале, расплывалось алое пятно…

Издалека, будто из самого леса, донёсся звериный лай. Он удалялся, приглушённый снежной вьюгой.

Евдокия уж было хотела метнуться к билу, дабы поднять тревогу, но сзади, меж изб, вновь раздался мерзкий, хихикающий лай – до дрожи в спине и коленях. Временами он срывался на человеческий смех: скрипучий, злобный, с издёвкой, и слышался то тут, то там, сбивая с толку.

Она обернулась. Застыла, вглядываясь в густое мельтешение снега. Там, в проулке, в черноте между избами кто-то стоял. Знахарка чувствовала тяжёлый взгляд, слышала отрывистое дыхание. Таинственная тень кралась, не торопясь. Будто хищник, уверенный, что жертва уже загнана в ловушку.

Сердце застучало в ушах. Евдокия шагнула ближе к срубу церкви, упёрлась спиной в холодную стену. Снег валил всё сильнее. Тени шевелились.

Слева послышались быстрые шаги – знахарка замерла.

– Евдокия?!

На паперть вышел Аввакум.

– Чего ты здесь… – начал он, но осёкся, увидев тело у дверей церкви.

Он сделал несколько несмелых шагов – и остановился, побледнел. Застыл, глядя на Агафью.

– Господи, спаси и помилуй… – прошептал он и торопливо перекрестился.

– Возвращайся в дом скорее, батюшка, – выдохнула Евдокия, глядя в сторону, где в снегу снова шевельнулась тень.

Но было уже поздно – на улицу вынырнула чёрная, размером с лошадь, только тощая и прогонистая фигура. Она медленно шагала, переставляя тонкие лапы крест-накрест. Два янтарных глаза сверкали на запачканной в красном морде. Чёрный мех переливался рыжими искрами.

Евдокия услышала, как поп читал молитвы и, переступая мелкими шажками, двигался ко входу в церковь.

Господи, дай и мне сил справиться с тварью адовой, кем бы она ни была…

Тварь повела ушами, поводила острой мордой и приготовилась к прыжку. Знахарка крикнула:

– Жилы – верёвками скрутитесь! Лапы – в камень обратитесь!

Зверюгу это не остановило – прыгнула. Легко, грациозно, несмотря на свои размеры.

Евдокия вжалась всем телом в стену церкви, готовясь к смерти. Лишь успела прошептать:

– Господи, спаси и сохрани Лазаря…

Гудящую тишину прорезал свист – за ним нарастающий конный топот.

Евдокия открыла глаза. Жуткой твари перед ней не было. Мимо пронеслись дружинники с копьями. Возле знахарки остановился Николай, протянул руку:

– Давай скорей.

Евдокия не успела опомниться, как уже сидела на коне впереди воеводы. Они бросились следом за ускользающей тенью.

В лес ворвались верхом, но кони быстро начали вязнуть в глубоком, рыхлом снегу и, фыркая, отказывались идти дальше. Пришлось спешиться. Евдокия шептала под нос, почти беззвучно:

– Прости нас, Шугарь-батюшка…

Молилась и просила прощения у леса – за то, что пришли в час ночной, нарушив все законы.

По команде воеводы дружинники рассыпались в темноте, пробираясь по крупным следам зверюги. Шли осторожно, молча, с самострелами и мечами наготове.

Евдокия подошла к Николаю:

– Разумно ли, скажи, хищника искать в его же логове? Да ещё в такой тьме?

– Нет у нас времени до утра дожидаться, – ответил он резко. – Видишь ведь: оно не ждёт. Ни дня, ни часа не подбирает. И мы мешкать не можем.

– А меня зачем поволок? Что с меня проку?

Николай остановился. Сказал, не обернувшись:

– Будешь полезна. Не сомневайся.

Евдокия похолодела. Что он задумал?..

– Скажи, Николай, была ли Агафья в покоях у Мстислава?

– Какая Агафья?

– Та, что у церкви сейчас распотрошённая лежит!

– Не было её. И тех других я от него отвадил.

– Как же так?

– Молодой боярин, ветреный. Падок он на девичью красоту да на невинность. Но по приказу отца его я слежу, чтоб не блудил с молодыми девками, чтоб не портил их.

Евдокия остановилась.

– Как же ты следишь, коли после того, как Мстислав глянет на девку, их потом находят мёртвыми, с блаженной ухмылкой на лице?

– Не ведаю я того! В палаты Мстислава им хода не было. Да, общался боярин с ними, миловался, но и только. Никого он не тронул, а что с ними потом случалось – ни мне, ни ему не ведомо.

– Может, он в гневе их настигал, чтоб всё-таки получить своё? Может, ты своими запретами в нём зверя и пробудил?

– Не городи ерунды, знахарка. Он и сестра его на моих руках выросли. Сызмальства я им как отец. Да, Мстислав падкий на девок, но безобиден. Не мстителен.

– Слухи о распутстве твоего боярина его самого опережают.

Воевода вздохнул тяжело.

– Что есть, то есть. Потому отец его, Олег, и отправил его подальше от Новгорода – чтобы избежать пересудов. А они уже начали ползти. Хотя… Ничего такого там не было. Если только однажды…

– Что ты хочешь сказать?

– Давняя история. Мстислав, ещё совсем мальчишкой, влюбился в чернавку. А девка – видная, ей-богу, как ангел. Мирослава, кроткая да застенчивая, тогда козни плести начала. Ревновала, наверное. Они ж с братом неразлучны были с детства. Да и смерть матери… Сразу после их рождения – тоже отпечаток оставила. Хотя об этом вслух не говорят.

– И что же случилось?

– Мстислав к той чернавке тайком бегал. От Мирославы отдалился. А она – не выдержала. Даже велела мне выпороть девку. Я отказал. А через несколько дней её нашли мёртвой.

Евдокия застыла, как вкопанная. Острой иглой пронзила догадка.

– Миросла-ава… Янтарные глаза… А когда она родилась?

– Перед отъездом из Новгорода справили совершеннолетие.

– Господи милостивый…

Где-то сбоку раздался душераздирающий крик. Затем – хрип, бульканье, будто кто-то захлёбывался в собственной крови.

Меж деревьев метнулся чернильный силуэт – быстрый, бесформенный, как сама ночь.

Евдокия отпрянула, а потом скользнула вслед.

– Стой, дура! – крикнул воевода, бросившись за ней. – Она же порвёт тебя!

Но знахарка всё глубже уходила во тьму и больше всего боялась – что её догадка окажется неверной.

Давным-давно, когда Аглая только-только взяла её в обучение, Евдокия слышала от неё разные истории – про чудищ, которых, казалось, уже нет на земле. Или остались, да так мало, что прячутся в самых тёмных чащах и не показывают лика своего на свет белый, доживают свой век.

Древние существа, что прежде населяли землю, как обычные племена. Полулюди, полузвери. Двудушники, оборотни да иные перевёртыши. Как беролаки – могучий народ, хранители древних знаний, умеющие оборачиваться в грозных медведей. Нет уже того народа… А может, и есть. Только никто их не видит. Аглая говорила: спят они в подземном городе, где-то в бескрайних таёжных лесах, куда не ступает нога человека.

Ещё бабушка рассказывала про народец двоедушников. Хитрые, злые, живут поодиночке, ходят в обличье лис. У тех, говорила Аглая, нутро особенно гнилое. Жить могут вечно, если найдут себе добровольный сосуд. Чаще всего – умирающего младенца, над которым мать в отчаянии взывает о помощи возле леса.

И тогда могла выйти лиса – не всякая, а старая, с хитрыми янтарными глазами да багровой, будто измазанной в крови шерсти. Садилась напротив и предлагала сделку: обещала жизнь обречённому на смерть новорождённому ребёнку – в обмен на сущие пустяки. Матери соглашались. Не ведая, на какую жизнь обрекают своё дитя.

Тварь делила тело с ребёнком до совершеннолетия, а после вытесняла душу и забирала тело себе насовсем. А потом творила страшные злодеяния. Её жертвами становились и дети, и молодые непорочные девки, и парни, не знавшие блуда.

– Она же порвёт тебя!..

Едва Николай успел ухватить за рукав знахарку, как в глубине заснеженных елей прорезал ночь предсмертный крик одного из дружинников. Короткий, захлёбывающийся, срывающийся на хрип.

Воевода поднял меч, дружина сомкнулась полукругом, целилась во тьму самострелами, копьями, но просвистел порыв ледяного ветра – и первый воин повалился, словно прутик, переломленный чьей-то незримой рукой. Второй крик утонул в снежной пыли. Третьего убило без звука: лишь тёмное перо крови взметнулось и хлынуло, прочертив снег.

– Держать строй! – рявкнул Николай, заслоняя Евдокию плечом.

Но сама ночь поднялась на дыбы. Меж деревьев мелькала быстрая тень, оставляя за собой предсмертные крики. Она возникла из ниоткуда и ударом исполинской лапы швырнула воеводу в сторону, впечатывая в ствол дуба. Раздался хруст костей. Николай распластался на снегу и затих.

Евдокия осталась одна. Тварь издевательски медленно шла на знахарку – прогонистая, худая, злобная, как сам лютый голод. С багровой шерстью, будто впитавшей кровавый закат. Глаза горели янтарным пламенем, она приоткрыла узкую пасть, издала тонкий лай, переросший в ласковый, будто детский, напев. Мелодия плела морок.

Тьма рассеялась. И вот уже Евдокия стоит среди цветущего луга. По траве бежит Лазарь – румяный, смеющийся, золотые волосы играют на солнце. Кричит ей:

– Матушка, гляди! Смотри, сколько маков! Давай останемся здесь – здесь хорошо-о-о…

Тёплые слёзы заволокли глаза. Сквозь радость и умиление прорезался родной голос:

– Это неправда, внученька… Борись.

Видение обуглилось пламенем. Стены монастыря рушились, с грохотом падали на землю, монахов живьём пожирал огонь, Лазарь кричал среди пламени. Хриплый, хихикающий лай заглушал другие звуки.

– Нет! – услышала она собственный крик. Поняла: то путы иллюзии. Морок двоедушницы.

Евдокия вжалась спиной в древний дуб.

– Шугарь-Отец! Дух Древний! Внемли! Скверна ходит по священным твоим дебрям! Кровь невинных заливает белый снег! Дай Мне Силы! Дай сокрушить порождение Тьмы! Защитить Детей Солнца!

И ответ пришёл. Спиной, слившейся с Древом-Стражем, она ощутила, как первородная Мощь Земли хлынула в неё.

Морок рассеялся. Тварь стояла напротив на полусогнутых лапах, целясь зубастой пастью в живот знахарки и облизываясь в предвкушении.

Евдокия закричала: голос не принадлежал ей, грянул из самой глубины сознания:

– Жилы верёвками скрутитесь, лапы в камень обратитесь!

Чудовище дернулось, но с места не сдвинулось. Янтарные глаза вспыхнули ужасом.

Знахарка метнулась к Николаю, меч, скользнув из ножен, блеснул сталью. Один-единственный взмах – и голова зверюги покатилась в снег, разбрызгивая чёрную кровь и тускло мерцая гаснущими глазами.

В тот же миг сила покинула знахарку: ноги подкосились, мир померк.

* * *

Вскоре Евдокия пришла в себя. С трудом встала. Пошла, цепляясь за стволы. Каждый шаг отзывался в висках тяжёлым колоколом: бом… бом… Шаг – вдох, шаг – выдох.

Меж деревьев мелькнули силуэты лошадей. Кони сбились в тесный круг, раздувая ноздри, выдыхали густой пар. Евдокия огляделась, выискивая коня воеводы. Вот же он, с белой отметиной во лбу.

– Добрый мой, – хрипнула она и прислонилась щекой к бархатной шкуре. Конь глухо заржал, тронул её плечо мордой.

Евдокия сняла повод, шагнула – подогнулись колени. Она ухватилась за гриву, перевела дух.

– Помоги мне, дружок…

Конь смирно последовал за ней. Дорога обратно показалась бесконечной: она шла зигзагами, ноги увязали в снегу. Несколько раз знахарка падала, увлекая за собой храпящего жеребца, но тот терпеливо поднимал её.

Когда они выбрались к прогалине, окровавленного бока воеводы уже коснулось первое зарево рассвета. Николай был без сознания, дыхание еле слышно шипело в разорванной груди.

– Ну же, – прошептала Евдокия и похлопала коня по шее. Он опустился на колени. С трудом, преодолевая слабость, знахарка ухватила Николая под мышки, затащила его на спину коня, села рядом, придерживая бесчувственное тело.

– К монастырю, милый…

Жеребец поднялся. Медленно ступая, повёз двоих от страшного места.

Рассвет тянулся за спиной тонкой, дрожащей полосой, когда тёмно-серые стены Черногорской обители выросли из тумана. Конь донёс их до ворот и, фыркнув, остановился.

Глухие голоса, приглушённые возгласы, шёпот молитвы влились в гулкое эхо. Веки наливались свинцом, но Евдокия всё же увидела:

…как монахи подняли Николая, и пятна крови, падая с кольчуги, чертили на снегу алые росчерки.

…как её саму поддержали под локти – ноги вдруг одеревенели, силы кончились – и повели.

– Она не ранена, – сказал один из иноков. Шершавая ряса скользнула по щеке.

– В лазарет, – коротко велел настоятель Ефрем.

Евдокия хотела сказать, что должна быть рядом с воеводой, но губы дрогнули. Перед глазами поплыла чёрная бахрома капюшонов.

…тёплый сумрачный коридор, смолёные брёвна, дрожащие факелы.

…колокол над крышей, тяжкий, как удар сердца: бом… бом…

Её уложили на лавку, заботливо накрыли овчиной.

В глазах расплылся дрожащий язычок лампады. Евдокия слышала свист ветра в узком волоке, где ей почудилось далёкое, зловещее хихиканье. Звук рассыпался ледяным звоном и угас. Тьма сомкнулась, бережно укрыв знахарку с головой.

* * *

Евдокия открыла глаза. Над ней тяжёлым колпаком смыкалась темнота кельи. Сердце билось в горле. Перед глазами ещё стояло жуткое видение: горящие янтарные глаза, вынырнувшие из мрака, вытянутая пасть, багровая шерсть, сгусток зла.

Знахарку затрясло. Несколько мгновений ушло, чтобы понять: зверя нет. Всё прошло. Всё позади.

Она села, нашарила свиту, оделась, вышла в тёмный коридор, опираясь на стену. Зашагала к лазарету. Внутри стоял полумрак, пахло смертью. Тусклый свет лучины освещал фигуру, лежащую на топчане. Николай. Белое лицо, неподвижное, будто вырезанное из дерева. Грудь под повязками вздымалась тяжело, со страшными хрипами, ткань пропиталась кровью. Рядом стоял монах, вливал что-то белое с проседью в рот воеводы через трубочку. Маковое молочко, – поняла Евдокия. Монах заметил её. В его глазах она прочла обречённость. Евдокия бросилась к выходу, пробежала дворами к келье настоятеля. Игумен сидел над бумагами, Евдокия взмолилась, чтобы тот благословил её на лечение воеводы. Ефрем не противился, благословил.

Начались долгие дни и бессонные ночи. Лазарет пропах смертью. Запах крови и гноя, смешивался с запахами отваров, трав и дымом окуривания. Стоны и бред Николая перемежались с заговорами Евдокии. Монахи не вмешивались. Только молились беспрестанно.

В монастырь приезжал боярин Мстислав. Вошёл с хмурым лицом, долго молчал, стоя у изголовья воеводы. После рассказал, что Мирослава пропала в тот же день, когда тварь объявилась в селе. Боярин был уверен, что чудовище убило его сестру, только вот тело её так и не нашли. Евдокия молчала, не смела сказать правду.

* * *

На исходе второй недели Николай открыл глаза. Евдокия потрогала ладонью лоб воеводы: жара нет. На его вопросительный взгляд обсказала новости: горожане прошли торжественным шествием с головой зверя, насаженной на палку, а потом сожгли вместе с телом. Боярыню Мирославу похоронили. Правда, людям говорить не стали, что хоронят пустой гроб. Народ успокоился. Евдокия поделилась с воеводой своими мыслями: Мирослава была двудушницей, но лисья душа в ней спала до совершеннолетия.

Николай слушал молча. В его взгляде читалась благодарность за спасённую жизнь и ещё что-то – неуловимое, тяжёлое. Он жестом попросил её присесть рядом и, немного помолчав, заговорил несмело:

– Прости меня, Евдокия, – он взял её за руку. – Я ведь тебя как приманку в лес потащил. Ты ведь маленькая, красивая – как раз такая, каких эта тварь любит…

Евдокия возмущённо вырвала руку.

– Погоди ты, не гневайся, – продолжал воевода слабым голосом. – Я понадеялся, что сумею тебя защитить, а ты сама справилась. Ещё и мне жизнь спасла. Прости.

– Ладно, чего уж, – ответила она. – Я только одного понять не могу: как душа демонической лисы проникла в тело боярыни.

– Там, в лесу, я рассказал тебе, что мать Мирославы и Мстислава умерла при родах… помнишь?

Евдокия кивнула.

– Это не вся история. Правда – куда страшнее. Боярыня Анна была тогда на сносях. Возвращалась из собора – она была очень набожной. Дорога домой шла через лес. Там на повозку напали душегубы. Перерезали всех: и Анну, и слуг.

Он замолчал, лицо его помрачнело. Евдокия слушала, не перебивая.

– Когда мы нашли повозку… Анна уже была мертва. На животе – рваная рана от клинка. А у её раскинутых ног – два попискивающих едва живых комочка. Мстислав и Мирослава. Рядом – мёртвая лиса, почти чёрная, больше обычной.

Олег был убит горем. Анна была ему очень дорога. Но он благодарил Бога, что дети выжили. Повитухи качали головами, говорили, что у Анны начались преждевременные роды – от страха. У Мстислава остался на спине страшный шрам. Наверное, когда Анну пырнули, досталось и ему. Странно другое… – он взглянул на Евдокию. – У Мирославы тоже был шрамик за ухом. Маленький, почти незаметный, уже заживший, когда её впервые осмотрели.

– Теперь всё становится ясно, – прошептала Евдокия. – Анна, умирая, разрешилась двойней. Мстислав родился живым. А Мирославу, видать, клинок всё же достал. Она родилась мёртвой. Анна взывала о помощи. И кто-то услышал.

Она посмотрела в сторону, будто видела воочию ту ночь.

– Двудушница… лисица. Вышла к ней. Предложила сделку: она оживит девочку, но займёт её тело. Анна в отчаянии согласилась. Не понимая, на что обрекает дочь.

В лазарете воцарилась тишина. Николай смотрел на Евдокию, и оба понимали: теперь они связаны страшной тайной, которая должна навсегда остаться в этих стенах. Воевода взял с неё слово, что она никогда и никому не расскажет о том, что стало им известно. Евдокия поклялась.

* * *

Знахарка вышла за тяжёлые монастырские ворота, и прохладный ветер тронул её щёки, окрасив лёгким румянцем. Она неспешно шла по тропке, обрамлённой густыми деревьями и подтаявшим снегом, и вскоре вышла на высокий берег Чёрной речки. Следом за ней, слегка прихрамывая, шагал Николай. Остановившись рядом, он улыбнулся и посмотрел вдаль, туда, где на другом берегу раскинулся город.

– Вот он, Евдокия, новый град, – сказал он с гордостью в голосе.

Знахарка смотрела, не отрываясь. На приподнятом правом берегу, над самой рекой, вырос город.

– Вон там, – продолжал Николай, – станут жить бояре да богатые ремесленники. Видишь, дома уже стоят крепко, дворы тыном огорожены. А к реке – посад тянется. Там простой люд селится: ремесленники, купцы, да те, кто с рекой неразлучен.

Евдокия внимательно слушала, впитывая каждое слово, ловя интонации, вглядываясь в то, что он показывал. Внизу, у самой воды, кипела жизнь: по пристаням сновали люди, разгружали лодки, что-то кричали, смеялись. Даже с этого берега чувствовалась та особая живая сила, которую даёт место, где строится будущее.

– Вон там торг, – сказал Николай, поймав её взгляд. – Заморские товары сюда пойдут, и наши, из Новгорода, из Киева. Живой будет город, шумный.

– Всё у тебя так складно выходит. – Евдокия сдержанно улыбнулась.

– А иначе и быть не должно, – ответил он. – Людям нужно место, где будет и кров, и работа, и защита. Так живём. Так и должны жить.

За их спинами возвышался Черногорский монастырь – строгий, молчаливый. Ударил колокол, напоминая о времени, которое неумолимо движется вперёд. Евдокия обернулась к Николаю:

– А правда говорят, у каждого города душа есть?

– Правда, – тихо сказал он. – И ты теперь часть этой души. Город, как человек: рождается, растёт, крепнет. А рядом с ним и мы становимся сильнее.

Она долго смотрела на строящийся град, чувствуя внутри тепло и уверенность. Она была нужна здесь. Была частью чего-то большого. Её сердце отзывалось на гул стройки, и она поняла: Новый Торг станет для неё не просто местом, а домом, где она ещё пригодится.

Они вернулись к воротам монастыря. Постояли молча. Николай хотел что-то сказать, но в этот момент створки распахнулись, и на пороге показался Лазарь. Следом за ним вышел Ефрем и с грустью сказал:

– Наступил день, когда Лазарь смог сделать свой выбор. И он его сделал.

Евдокия замерла в ожидании. Лазарь подбежал к ней, его тёплая ладошка скользнула в её ладонь.

Пряча слёзы радости, она наклонилась, пошарила в своей необъятной сумке и вытащила оттуда деревянную лошадку – подарок деда Клима.

И они пошли по дорожке. Домой.