Листогной – внук сентября и сын октября, а зиме родной батюшка – распахнул ворота для дочери. И она ворвалась в Горюново с хрусткими снегами, ранним гладким льдом на речке Чернышке, яркими звёздами по ночам.
Евдокия качала головой: не к добру всё это. Известное дело: если лёд грудой, то и хлеба будет грудой, если лёд гладок, то и в амбарах будет гладко. Звёздные ночи предвещали морозы и зимнюю стужу, за которой придёт знойное лето – угроза урожаю.
Но то будет на следующий год. А пока Горюново не горевало. Деревня жила своей обычной жизнью. Во дворах перестукивались мялицы и цепы. Люди обминали лён, продолжали обмолачивать хлеб.
Девки устраивали всеобщие угощения, молились на хороших женихов. Ведь, коли нет паренька, не выйдешь за пенька. Не бывав, девке замуж хочется. Многие бабы, побывав, каялись. Рыбаки хвалились уловом, охотники напротив – тишком пробирались из леса: оберегали добычу от дурного глаза. Молодёжь устраивала вечерние посиделки, пела песни, плясала, играла в «поцелуйные» игры.
В доме Евдокии к запахам свежего хлеба и сушёных трав подмешался новый – запах ладана, который Лазарь принёс с собой из монастыря. Комочки древесной смолы дымились в красном углу, пока он молился, наполняя горницу благоговейным ароматом. В первое время Евдокия наблюдала за этим действом со стороны, но потом всё чаще становилась рядом и беззвучно молилась, взывала Господа не допустить бед, приближение которых она ощущала чутким знахарским сердцем.
Лазарь на новом месте потихоньку осваивался. Он вслушивался в незнакомые звуки, что для знахарки были частью привычной жизни. Его внимание притягивало всё: как трещат в печи поленья, как поскрипывают оседающими брёвнами стены, как ворочается за печью Кутник, как перетявкиваются псы во дворах и воют за околицей чуявшие приближение морозов волки.
В дом вернулось и лоскутное одеялко, что семь лет назад покинуло стены бабушкиной избы вместе с неродным, но столь желанным ребёнком. Всё вернулось на круги своя. И в этом тихом счастье они теперь жили: привыкали друг к другу, подолгу сидели за столом, разговаривали. Лазарь задавал вопросы – вдумчиво, серьёзно. Евдокия отвечала, вглядываясь в его любознательные лазоревые глаза, стараясь удержать эти мгновения, как тепло в ладонях.
Он водил пальчиком по замысловатым узорам: радостно – по светлым лоскуткам и бегло, едва касаясь, – по тёмным.
– Матушка? А почему тёмных лоскутков больше?
– Когда у меня всё было хорошо, я пришивала светлый, весёленький, – ответила Евдокия.
– А когда было плохо – тёмный? – подхватил смышлёный мальчишка. – Я это чувствую, знаю. От красивых лоскутков идёт тепло. Ещё в монастыре грел об них руки. А от тёмных пальцы мёрзнут. Матушка… – он взглянул на неё. – А почему ты отдала меня в монастырь? Тебе было плохо со мной?
Евдокия закусила губу. В голове ударил колокол. Горячая волна тревоги пошла изнутри, обжигая щёки.
Она ждала этот вопрос. Каждый раз, когда приходила в монастырь, каждый раз, переступая врата сиротского двора, боялась – спросит. И каждый раз не знала, что ответить. Как сказать и не очернить той правдой его чистую душу?
– Матушка?.. – Лазарь тронул её за руку. Евдокия вздрогнула.
– Родной мой. – Она накрыла его ладонь своей, стараясь унять дрожь в голосе. – Ты был в опасности. Я не могла тебя защитить. Потому отец Аввакум увёз тебя в обитель. Это всё, что я могу сейчас рассказать. Но обещаю: придёт время – ты узнаешь правду. Поверь, сейчас тебе это не нужно. Сейчас опасность миновала. Я никому не дам тебя обидеть.
– Матушка… Те, от кого ты хотела меня защитить… Они больше не желают мне зла?
– Не желают, соколик мой. Они уже забыли… Много времени прошло.
Евдокия взглянула на красный угол. Вглядываясь в строгие глаза Богородицы, мысленно попросила, чтобы так и было.
Лазарь поднялся с лавки, обнял Евдокию.
– Пойдём спать, матушка… Утро вечера мудренее.
– Пойдём, касатик мой.
Евдокия укрыла Лазаря другим – тёплым – одеялом, подоткнула края, провела ладонью по мягким волосам и поцеловала в лоб. Мальчик почти сразу засопел, лишь губы едва шевельнулись – будто силился что-то сказать, но сон его опередил. Евдокия посидела рядом, глядя, как спокойно поднимается и опускается его грудь.
Вернувшись в горницу, присела у печи. Тепло ласково обнимало со всех сторон, но мысль не отпускала. Грудь опалил вопрос сына. Она глядела в огонь, думала, сколько ещё испытаний придётся пройти.
Вдруг из печной темноты отделилось лёгкое, невесомое облачко с двумя крохотными огоньками внутри и неторопливо двинулось через горницу. Евдокия затаилась. Облачко пересекло избу и перетекло в светёлку.
Знахарка поднялась, прихватила со стола лучину и пошла следом. В свете дрожащего огонька видно было, как Кутник устроился под кроватью Лазаря, свернулся калачиком – точно призрачный сторожевой пёс. Один глазок потускнел, прикрылся. Второй ещё поблёскивал – присматривал. Евдокия улыбнулась, ощущая, как уходит тревога.
– В защитники заделался, старичок, – прошептала она. – Береги его сон. И самого мальчишку…
Она вернулась в горницу, погасила лучину и легла. Сон пришёл сразу.
Лазарь бежал по лугу, мягкому ковру цветов. Солнце играло в его светлых кудрях, смех звенел серебряным ручейком.
– Матушка, давай останемся здесь, тут так хорошо! – кричал он, распахивая ладони навстречу Евдокии.
Она улыбалась, тянулась к его рукам, сердце отзывалось на каждую искорку в лазоревых глазах. Внезапно свет померк. Вспухла чёрная туча, заслонила солнце и заволокла всё вокруг. Огненным хлыстом полоснула молния, одна, другая. Сверкающие плети принялись яростно пороть небеса. Из прорех, будто камни с горы, посыпались раскаты грома. Эхом откликнулись пробирающие до нутра крики.
Цветущий луг затянуло гарью, чёрные рясы метались в огне, вспыхивали фитилями и плавились, будто восковые свечи. С жутким скрежетом сорвался с колокольни крест – рухнул с небес и вонзился в гудящую землю, метнув жар в лицо. Дым вдавил глаза, смешался с плачем и хрипами.
Лазарь стоял в круге пламени. Евдокия рванулась к нему, но не могла сдвинуться с места. Ноги приросли к горящей земле. Мольба в детских глазах сменилась смолянистой мглой, из раскрытого в крике рта вылились густые клубы живой черноты.
– Ты не смогла меня защитить, – раздался ехидный, хихикающий лай, – и снова не сможешь! Ты не сможешь меня защитить!
И тут же сомкнулись языки огня, проглотили ребёнка.
Евдокия вырвалась из сна с воплем, сердце в груди грохотало. Одним рывком она сорвалась с кровати, влетела в светёлку – постель аккуратно застелена, подушка взбита, на одеяле лежит на боку деревянный конёк. Лазаря нет. Кровь ударила в виски. Не чувствуя пола под ногами, Евдокия метнулась к дверям и вылетела на двор босая, в тонкой рубахе. Снег обжёг ступни, в лицо хлестнул морозный ветер.
У хлева, в полосе бледного света, Лазарь гладил Марфу. Коза вытянула шею и довольно зажмурилась, мальчик что-то бормотал и улыбался. Услышав шаги, обернулся:
– Матушка, ты чего босиком? Простудишься!
У Евдокии перехватило горло. Она с силой выдохнула, прижала ладонь к сердцу и, поборов дрожь, шагнула ближе:
– Соколик, я не нашла тебя в постели…
Лазарь виновато опустил глаза, погладил Марфу по острому хребту:
– Рано проснулся, не хотел тебя тревожить. Воды принёс, задал корму курам и вот Марфушку покормить решил.
Евдокия улыбнулась сквозь слёзы, обняла сына за плечи и прижала к себе. Тревога начала таять, словно снег под босыми ногами.
Ночной кошмар Евдокия объяснила себе просто: отклик лесного морока, каким двудушница затмила её разум. Злые пророчества хитрой твари вплелись в свежие пряди смятения и беспокойства – вот и полыхнула во сне реальная до жути картинка.
Короткие дни пробегали в приятных хлопотах. Зима выстилала улицы хрустящей скатертью, и вся деревня готовилась к святочному веселью. К окончанию рождественского поста хозяйки готовили вкусные кушанья, пекли пироги. Не забывали и про скот. Изготавливали из теста и выставляли в окнах фигурки коров, быков, овец и других животных. Их полагалось хранить до крещения, а потом размачивать водой и скармливать скоту – для лучшего роста и плодовитости. Молодёжь шила новые рубахи, готовила костюмы для колядок и рождественского обхода домов, разучивала песни под дуду и придумывала разные гадания о своей судьбе.
Лазарь всё чаще выходил со двора. Сначала стоял в сторонке, следил, как мальчишки играют в снежки, строят снежные крепости, потом – неловко поднял ком снега, снежок рассыпался в руках. Ребятня захохотала, тыча пальцами в неумеху. Лазарь выслушивал смешки, но не отступал, снова и снова катал снежки. Евдокия наблюдала с крыльца и порывалась окликнуть, вернуть, уберечь – и сама себя останавливала.
Она спорила с собой. Один голос в голове шептал: «Убереги, пока не поздно – мир хрупок, люди ненадежны, память о прошлом может настигнуть». Другой – отвечал непреклонно: «Мамкина юбка не избавит от ядовитого страха. Хочешь, чтобы сын остался пленником твоей тревоги?» В такие минуты Евдокия вспоминала монастырские стены, тёмные коридоры и поднимала глаза к высокому небу, молила дать силы различить, где кончается забота и начинается тень недоверия к Божьему промыслу.
Лазарь возвращался с пунцовым румянцем на щеках, за поясом – сосулька-меч, в глазах озорной смех, в такие минуты он казался обычным ребёнком. Евдокия, глядя на него, принимала простую мысль: свобода – тоже лекарство, но ей, как и любым травам, нужны точные соотношения, а также время, чтобы настояться и подействовать исцеляюще.
В гости пришла Дашутка с Сенюшкой, младшенького, Глебушку, по морозу тащить не решилась – оставила у бабушки Марьяны. Сенька, неразборчиво лепеча, уговорил Лазаря выйти во двор, Евдокия не возражала. Когда дети упорхнули из избы, сёстры уселись за стол, и знахарка разлила по кружкам узвар.
– Завтра в Вышень идёшь на службу? – поинтересовалась Дашутка.
– А как же… Пойду.
– Уж поскорей бы пост закончился – глянь, я высохла уже. – Дашутка демонстративно потрогала румяную щёку.
Евдокия прыснула: щёки у сестрицы даже во время поста выглядели спелыми, наливными яблочками. Дашутка раздалась, округлилась после вторых родов. Невелика ростом, сестрица напоминала фигурой сдобную булку.
– Полно тебе, денёк потерпеть осталось. Завтра сочельник, за ним – колядки – блины да оладки.
Дашутка внезапно посерьёзнела:
– Слушай, Дунь… А вы вместе пойдёте? Ну, с Лазарем?
– Знамо дело.
Сестра поджала губы, в лице мелькнула озабоченность.
– Что такое, сестрица? Неспроста же спросила.
Дашутка опустила глаза, нервно заёрзала на лавке.
– Ну? – поднажала Евдокия.
– Дунь, а в деревне никто не знает, кто такой этот твой Лазарь?
– Кроме нашей семьи, отца Аввакума да Грани, ну и монахов – больше никому знать не надобно.
Дашутка встревоженно взглянула ей в глаза:
– Прости, сестрица… Кажется, я случайно лишнего взболтнула.
Евдокия почувствовала, как сердце сорвалось в галоп.
– Кому? – ровно спросила она.
Дашутка схватила её за руку, зашептала, срываясь на приглушённые всхлипы:
– Ульянка, стерва, прицепилась намедни: «Что за мальчик у знахарки? Откуда? Сколько годков?» Ты же знаешь, мы раньше близкими подругами были. После всего… Она бегала ко мне, плакала, изливалась, мол, ни в чём не виноватая. Мне её по-бабьи жалко было. Потом как-то всё забылось само собой. Дальше жили, общались. У них даже с Гришкой наладилось всё, только вот детей так и не вышло. Свекровь её поедом жрёт, попрекает тем, что порожняя.
Евдокия резко отстранилась, поднялась с лавки.
– Что ты ей сказала?
– Дуня, миленькая, не гневайся! Ничего такого – сказала только, что мальца ты из монастыря взяла, усыновила… и сколько годков. Она сразу отстала, больше не расспрашивала. Думаю, не поняла она ничего… Точно не поняла!
Взгляд Евдокии обратился к иконе, застыл на образе Богородицы. Холодной лавиной накрыла тревога, страх стянул горло в тугой узел. Угроза пришла оттуда, откуда не ждала.
В сочельник Евдокия проснулась среди ночи. В избе было прохладно, угли в печи почти прогорели. Она тихонько подкинула поленья, прислушалась к уютному потрескиванию огня. Невесомой кошкой скользнула в светёлку к Лазарю – тот мирно спал, прижав к щеке деревянного коника.
Евдокия неторопливо оделась, прибрала волосы, повязала тёплый платок. На столе расстелила чистую холстину и принялась укладывать на неё гостинцы для тётушки Граниславы и братьев. Из светёлки вышел сонный Лазарь, улыбнулся, потирая кулачками глаза. Евдокия прижала сына к груди, поцеловала в тёплую макушку.
Вышли из дома в мягкую ночную темень. У двора сестры уже стояли сани, запряжённые старым, но всё ещё бодрым конём. Прохор поправлял упряжь, заметив Евдокию и Лазаря, сдержанно кивнул. В дом заходить не стали, сразу уселись в сани. Дожидались Дашутку. Она повела детей к бабушке Марьяне и деду Климу: слишком малы были, чтобы выдержать долгую службу, да и мороз нынче крепкий. Но вот сестрица вернулась – и тронулись в путь.
До Вышени добрались быстро, ещё затемно. Улица дремала в ожидании праздника, но накатанный снег и жмущиеся к клетям да плетням сани говорили о том, что люди из соседних деревень уже прибыли и коротают время до службы в тёплых избах родни и знакомых.
Граня встретила с тёплой улыбкой. В избе тихо звучал благоговейный шёпот молитвы. Данилка молился на красный угол, рядом сонным котёнком примостился Ефремка. Аввакума дома не было – оно и немудрено: у батюшки в такие важные дни тяжёлая работа, носу из церкви не кажет.
Лазарь тут же присоединился к Даниле и Ефрему, мальчики тихонько перешёптывались. Дашутка с любопытством их оглядывала, видать сравнивала. Евдокия омыла руки и подошла к Граниславе, которая хлопотала в бабьем куте, вымешивая мочёный ячмень да пшеницу для кутьи. Евдокия достала гостинцы, вытащила мешочек с изюмом. Гранислава расширила глаза, спросила вполголоса:
– Откуда, Дунь?
– По осени ещё Иван привёз из Нового Торга, там купцы с югов этого добра везут видимо-невидимо.
– Дык дорогущее, поди?
– Не знаю, Грань. Иван гостинцем передал, я цены не выясняла, только подивилась да порадовалась.
– Эх, кутья нынче богатая будет! С мёдом да с изюмом!
– А то ж, – улыбнулась Евдокия. – Не пора ли нам выходить?
– Скоро уже.
Ночной сумрак постепенно рассеялся, с неба посыпался мелкий снежок. У церкви толпился народ. Лазарь держался рядом, крепко сжимая руку Евдокии.
В сочельник особая служба – Царские часы – началась торжественно. Аввакум читал псалмы и пророчества о пришествии Христа. Лица верующих были светлы и одухотворены. Ефремка держался стойко, как и Лазарь. Оба мальчика, выросшие один в монастыре, а другой в доме священника, переносили службу наравне со взрослыми.
После утрени немного отдохнули и отправились на Великую вечерню. Когда закончилась долгая литургия Василия Великого, народ, негромко переговариваясь, вышел из церкви и разошёлся по домам, чтобы дожидаться первой звезды и поесть, впервые за этот день.
Заявились к Граниславе. Лазарь во все глаза глядел на Аввакума, его сыновей и попадью. Ему было интересно всё: как держится священник в кругу семьи, как ведут себя поповичи, как радушно встречает гостей хозяйка. Все дружно помолились и уселись за стол. Гранислава поставила в середину горшок с кутьёй. Ели неторопливо, молча. Аввакум чинно поблагодарил господа, окинул взглядом семейство и поспешил на службу.
Вскоре и остальные засобирались на всенощную. В церкви народу ещё прибавилось. Среди прихожан, словно лезвием меча, резанул пристальный взгляд Ульянки. Косорылые стояли рядышком и смотрели не на батюшку, не на алтарь, не вглубь себя, как пристало во время торжественной службы. И Ульянка, и Гришка сверлили взглядом мальчика, её Лазаря. Всенощное бдение длилось мучительно долго, и Евдокия снова и снова ловила эти взгляды, неотрывно прикованные к Лазарю. Знахарка осторожно потянула мальчика, чтобы он поменялся с ней местами, и заслонила собой.
Когда всенощная завершилась, народ заметно повеселел, в голосах звучала радость: Христос родился! Обмениваясь объятиями и пожеланиями, люди постепенно покидали храм. Евдокия нарочно задержалась и придержала Лазаря, надеясь, что Ульянка уйдёт и они не встретятся на улице.
Вдруг народ оживился, заголосил, заулюлюкал, вдали послышался звон бубенцов и залихватские выкрики.
Лазарь посмотрел на Евдокию глазами, полными замешательства.
– Что это, матушка? Кто эти люди? Почему они себя так ведут?
Знахарка растерялась, назойливый звон бубенцов перебивал мысли и одновременно пугал. Трудно объяснить ребёнку, который никогда раньше не видел, как простой народ встречает светлый праздник вне стен церкви. А этот звук… Этот звук не сулил ничего хорошего. Евдокия крепко взяла Лазаря за руку и, заслоняя собой, повела из церкви. Позади послышался встревоженный голос батюшки.
Только Евдокия ступила на паперть, перед ней выскочили цветастые сани, увешанные яркими лентами и запряжённые двумя разукрашенными конями. На санях восседали ряженые. Огонь факелов в их руках выхватывал из темноты размалёванные лица. Евдокия замерла. Как во сне, медленно протекли перед ней эти лица семилетней давности: круглое, с длинной седой бородой и коровьими навыкат глазами, и чернявое, меж кроваво-красными губами которого проглядывал зловещий оскал ровных блестящих зубов. Знахарка качнулась, едва не упала. Лазарь придержал её, беспокойно окликая:
– Матушка, что с тобой? Матушка!..
– Всё хорошо, соколик… Сейчас пройдёт.
– Евдокия, – окликнули сзади.
Она обернулась, напоровшись на тяжёлый взгляд Аввакума, подошла ближе.
– Пожаловали, бесовы слуги! И гляди-ка, ведь почитай семь годов их, поганых, не видно было.
– Надобно гонца заслать в Новый Торг, просить боярина Мстислава дружину отправить, чтобы их отсюда поганой метлой гнали, – проговорила Евдокия, задыхаясь от накатившего ужаса.
– Верно говоришь, Евдокия. А то боярин, как город достроил, и носу не кажет в село. Надо бы напомнить, что он теперь за порядки и беспорядки в ответе.
Евдокия сжала ладонь, но поймала лишь пустоту. Сердце окатило кипятком. Она обернулась, ища глазами сына. В ночном сумраке народ потянулся к скоморохам, которые уже рассупонивали лошадей в конце улицы у шинка. Лазарь стоял спиной к Евдокии, а рядом с ним стояли Косорылые. Гришка мотал головой и глядел то на скоморохов, то на Лазаря. Ульянка, склонившись над мальчиком, что-то выговаривала ему с искажённым злобой лицом. Евдокия рванулась коршуном, выдернула от Косорылых Лазаря, заслонила собой и прошипела змеёй в лицо Ульянке:
– Не с-смей!
Ульянка выпрямилась. На её лице торжествовала ехидная ухмылка, глаза сузились, и, прежде чем Евдокия поняла, что подтвердила Ульянкины догадки, та раскрыла рот и заголосила:
– Люди добрые, а что творится-то?!
Немногочисленные сельчане, праздно гуляющие у церкви, тут же устремили на неё жадные взоры, раскрыли падкие на зрелища рты.
– Дунька, знахарка-то наша, чего учудила! Вы гляньте, гляньте! – Ульянка попыталась схватить Лазаря и выпихнуть его в толпу, но Евдокия хлестнула её по руке, загораживая мальчика собой. – Бесёнка нечистого в деревню приволокла! Змеёныша пригрела! Смотрите, люди! И папаша его пожаловал тотчас! Почуял своё бесово семя!
– Замолчи, дурная! – вдруг рявкнул Аввакум, расталкивая народ. – Совсем из ума выжила!
– Отче, а ты с каких это пор бесово отродье защищаешь? Или не он это?! В светлый праздник Рождества Христова такое зло среди нас ходит!
Люди заговорили, зашумели, все взгляды устремились на Евдокию. Знахарка ощущала, как дрожит за её спиной Лазарь.
– Евдокия, уведи мальца в дом, – велел Аввакум.
Знахарка стояла, как загнанная волчица, защищающая своего волчонка. Впервые её сковал страх перед теми, кого она лечила и оберегала, перед теми, кого поклялась защищать. И Дашутка с Прошкой куда-то пропали. Видать, уже уехали в Горюново, даже не попрощавшись. Сзади раздался дрожащий голос Лазаря:
– Матушка… чего они хотят? Почему смотрят так?..
– Не бойся, сынок, они просто перепутали…
Ульянка залилась противным истеричным смехом:
– Сынок?! Во даёт! Сыно-о-ок! Не гоже дитю лгать! Людям лжёте перед вратами храма, так хоть бесёнку правду скажите, чейный он!
– Замолчи, – сквозь зубы процедила знахарка, – или…
– Что или? Спортишь меня?! Вы слышали, люди добрые, слышали? Бесёнка защищает, а честной женщине угрожает!
– Вот тебе и знахарка! Бесова мамаша! – поддакнул Гришка, обнимая жену.
Народ загомонил:
– Это правда?
– Что Ульянка такое несёт?
– Что за ребёнок, чейный он?
– Да то бесёнок, которого Ульянка же и понесла от скомороха. Сынок её нечистый!
– Его же вывезли в лес и живьём зарыли!
– Да нет же, его в божедомку прикопали.
– А я слыхала, его сам Аввакум утопил.
– Люди, окститесь! Чего вы несёте! – грозно прикрикнул Аввакум. – Светлый праздник наступил, Рождество Христово, а вы тут устроили! Кого вы слушаете? Глупая баба обезумела!
– Обезумела, значит? – взъярилась Ульянка. – Так поклянитесь, отче, вместе со знахаркой!
– Поклянитесь, что это не бесово семя! – задиристо орал Гришка, осмелевший от того, что выдалась возможность вот так, прилюдно, уличить во лжи самого батюшку.
Народ притих, поглядывая с вызовом на Евдокию и Аввакума. Евдокия расправила плечи, крепко держа Лазаря за руку. Шагнула вперёд.
– Мой это сын. Мой! Из монастыря его взяла. Чистый душой и разумом этот ребёнок. Под присмотром монахов рос, в послушаниях и молитвах. Нет в нём зла. Кому вы верите? Ульянке? Матери, которая дитя своё, как котёнка паршивого, выкинула, или мне – той, кто денно и нощно ваших детей, жён, мужей, отцов и матерей выхаживал, от нечисти берёг, не жалея ни сил, ни времени?!
Люди молчали, склонили головы. Евдокия чувствовала, как Лазарь дрожит всем телом, и вовсе не от мороза. Гнев подступил к горлу, сделай кто-то хоть шаг к ребёнку – знахарка за себя не поручилась бы. Она оглядела толпу и остановила взгляд на Ульянке.
– Не смей к нему приближаться, иначе худо будет, – сказала, как отрезала.
Они прошли сквозь толпу и направились прочь, растворяясь в ночи.
Всю дорогу до дома Лазарь молчал. В потёмках Евдокия не могла разглядеть выражения его лица. Добравшись домой, знахарка быстро растопила печь, посадила Лазаря напротив и принялась растирать его посиневшие от холода руки и ноги.
– Сейчас, сыночек, сейчас, родненький… – она посмотрела в его полные слёз глаза и обмерла.
В левом глазу виднелось бледное коричневое пятнышко, точно мягкая смола вытекла из-под века и кляксой разлилась по краю радужки.
– Сыночек… – Евдокия прижала его к груди, целуя в макушку, – не верь им, не верь… Не ведают они, что говорят. Они не знают тебя.
– Матушка… Это правда? – всхлипнул он приглушённо, уткнувшись лицом в её грудь. Горячие слёзы пропитали ткань, обожгли кожу.
– Нет же, нет! – Евдокия осеклась.
Поняла, что уподобилась Ульянке. Перевирать правду, а тем более отрицать её, нельзя – только хуже сделаешь. Она присела рядом, хотела заговорить, но в мысли ворвался истошный вой псов за стенами избы. В печи затрещало, заискрило. В дверь загрохотали тяжёлые удары. Евдокия вскочила с лавки, предчувствуя беду. Страх сковал её ноги и не давал сдвинуться с места. Самые страшные образы полезли в голову.
Из-за двери послышался голос Прошки:
– Евдокия, открой скорее!
Знахарка кинулась к двери, сдвинула засов. Прохор не вошёл, через порог выдавил, сдерживая слёзы:
– Дед Клим умер…
Во второй раз за эту ночь Евдокия ощутила, как мир рассыпается под её ногами. Держась за косяк, она сползла на пол. Прошка всхлипнул по-бабьи:
– Ты нужна там… Ты нужна бабушке Марьяне.
– Сейчас… сейчас… – с трудом проговорила знахарка, глядя на притихшего, испуганного Лазаря.
Евдокия уложила сына в постель, не решившись тащить его с собой. Он выбился из сил за эти дни, а ночные события ударили по ребёнку непосильной тяжестью. Пообещав вернуться днём, она обратилась к Кутнику:
– Хозяюшко, Кутник, побереги мальчика, пока меня нет.
Уже на подходе к дому деда и бабушки знахарка услышала скорбные завывания. К горлу подступил ком. Она переступила порог. На лавке сидела мать, рядом с ней Дашутка, на бледных лицах обеих – скорбь, в глазах – слёзы. Отец стоял в стороне, а у постели, сгорбившись, сидела бабушка Марьяна, держа сухонькой рукой большую ладонь деда Клима. Евдокия подошла ближе. Дед Клим вовсе не походил на покойника – казалось, он просто заснул. Лёгкая, чуть заметная улыбка застыла на его неподвижном лице.
Прошку отправили в Вышень – оповестить отца Аввакума, пригласить на отпевание. Под утро все измученные бессонной ночью сидели молча. Каждый вспоминал Клима, каждый знал его с особенной стороны, каждый понимал, что без деда осиротеет, потеряет опору. Евдокия приобняла бабушку. Видела, что Марьяна не проронила ни единой слезинки: просто сидела и смотрела на любимого. Евдокия чувствовала, какая огромная дыра разверзлась внутри бабушки, опустошив её жизнь. О любви деда и бабушки можно было слагать легенды. Евдокия знала их историю – бабушка Аглая рассказывала ей, как Марьяна не отступила, не побоялась нечистого и пошла на ту сторону спасать мужа. Евдокия восхищалась ею.
Бабушка ласково взглянула на Евдокию и тихо попросила:
– Внученька, оставь меня с ним ненадолго. Опосля начнём готовиться к похоронам.
Знахарка позвала родителей и сестру. Все вышли из избы. На улице уже толпились люди, собирались родственники и соседи. Евдокия заметила, как из-за поворота выехали сани. Узнав в вознице брата Ивана, она поспешила навстречу. В санях сидела Божена и прижимала к себе сонного Богдана.
Сани остановились, Иван спрыгнул, шагнул к Евдокии, обнял и прошептал:
– Горе какое, сестрица…
Евдокия прижалась к брату и только сейчас позволила себе разрыдаться. Рядом с Иваном она чувствовала себя защищённой от всех бед и напастей. Хотелось рассказать ему, что случилось давеча в Вышени у церкви, получить сочувствие и поддержку. Родня ещё не знала, что произошло, не успели слухи долететь до Горюново. Она могла поделиться этим только с братом, получить совет. Но смерть деда отодвинула личные страхи знахарки на задний план.
– Пойду бабушку проведаю, – сказал брат.
– Постой, Ваня, – остановила Евдокия. – Она просила не тревожить пока. С дедом хочет побыть наедине. Пойдём лучше матери с отцом поможем с приготовлениями. Старушек ещё попросить надо обмыть тело да готовить к отпеванию.
Иван кивнул. Евдокия видела, как брат с трудом сдерживает слёзы. Знахарка вдохнула морозный воздух и подошла к людям, которые толпились у входа в избу.
Скорбно подвывали старухи, которые знали Клима ещё молодым и видным мужиком. Любая из них в девках пошла бы за него, не раздумывая. Завидовали тогда Марьяне, шептались, мол, повезло бабе – такого видного мужика отхватила да верного. А ведь оно так и было. Сколько бы деду глазки ни строили, Марьяне он даже в мыслях не изменял.
Соседи негромко переговаривались.
– Хороший был мужик, крепкий.
– И семью, и деревню в руках держал.
– И сына достойного взрастил.
– Однолюбы они…
– Правда твоя, соседка. Мой вон блудит с кем не попадя да в шинок наведывается, а эти, что Клим, что Ефим – порядочные.
– Ефим по молодости свою Варвару от нечисти спас, до сих пор на руках носит.
– И внук Климов, Иван, в деда пошёл. Оберегает свою Божену, всегда рядом.
– Да, что ни говорите, бабы, хороший род, честный Клим взрастил.
– Дай Бог, чтоб и дальше так было.
– А что дальше будет – неведомо. Такого старосту ещё поискать надо. Не только их семейство, но и всё Горюново осиротело.
Подъехали сани, на которых восседал Аввакум. Лицо его осунулось, под глазами залегли тяжёлые тени. Рядом сидела Гранислава – бледная, с заплаканными глазами. Евдокия подошла к ним.
– Что за напасть, отче… – сдавленно сказала она.
– Гневается Господь на нас, – тихо ответил Аввакум. – Где-то провинились. Одно радует: в ночи я гонца заслал – к боярину. К утру дружина уже лицедеев из села погнала.
– Поделом… – выдохнула Евдокия.
– Ой, горе! Го-о-оре! Иван, Ванечка… Люди!..
Знахарка обернулась. От избы деда и бабушки бежала Божена. Иван кинулся к ней, Евдокия поспешила следом.
– Там… там… – Божена упала на руки Ивану, рыдая. – Бабушка… тоже…
Евдокия сорвалась с места, побежала к дому стариков. Коршуном влетела в горницу – и рухнула на колени у постели. Горячие слёзы двумя ручьями потекли по её настывшим щекам. На кровати рядом с дедом лежала бабушка Марьяна, будто прилегла отдохнуть рядом с мужем, укрыла его и себя одеялом, да так и уснула, положив свою руку ему на грудь. На её лице застыла тихая, спокойная улыбка…
Осиротевшее Горюново поскорбело, погоревало, да делать нечего. Люди собрали сход и единодушно решили: место старосты Клима займёт его сын Ефрем. Достойный мужик. Семью содержит исправно. Значит, и с деревней справится. Люди ему доверяли.
Евдокия восприняла одновременный уход деда и бабушки тяжело. Да, она понимала: они прожили долгую жизнь в любви, вырастили сына, воспитали внуков, всем успели помочь… Но отпускать родных всегда тяжело. Даже той, кто стоит немного выше прочих и понимает о жизни и смерти больше, чем кто-либо.
Но горевать вечно нельзя. Надо отпустить мёртвых. Надо жить дальше.
– Ваш путь завершён, дорогие мои, – повторила она слова, которые всегда произносила на похоронах. – Мир вам.
Зима стояла сухая и холодная. Ночами на ясную луну и яркие звёзды выли за околицей волки, накликивая жгучие морозы, которые летом непременно аукнутся нестерпимой жарой, гибельной для урожая и всего живого.
Евдокия видела тревожные приметы, загодя обращалась к духам, носила угощения Колосу да Луговику. Не получая от них ясного ответа, жила вполсилы, настороже, предчувствуя неминучие беды.
Лазарь часто заставал Евдокию в печали. Подходил и молча обнимал, от этого на душе у неё становилось не так пусто. Он помогал по хозяйству, вопросов не задавал. После рождественских событий мальчишка будто подрастерялся – меньше выходил со двора, держался в стороне от детворы. Оно и немудрено: его напугали выходки Косорылых, пересуды вышенцев и злые насмешки горюновской детворы. Молился, читал монастырскую книгу – подарок Игумена Ефрема. Евдокия всерьёз опасалась, что он и вовсе замкнется в себе, перестанет выходить из дома.
А жизнь в деревне текла своим чередом. В конце зимы горюновцы отгуляли разудалую Масленицу, продержали Великий пост, встретили Светлое Воскресение.
Незаметно сошёл снег, будто его и не было.
Наступил травень. Евдокия спешила на луг собрать целебные травы, пока их не высушило лето. В том, что скоро грядёт засуха, она больше не сомневалась. Все приметы не говорили – кричали о том. Дуб раньше ясеня лист распустил, а берёзки зазеленели вперёд ольхи. Черёмуха зацвела буйно и не в своё время. Пчёлы злобно гудели и жалили. С деревьев свисали серебристые нити паутины, словно те распустили седые косы. В небе сверкали молнии и зарницы, но грома не было, как и дождя.
В невысокой и не слишком густой мураве сияли солнышками первоцветы, белели звёздочки ветрениц, кивала мохнатыми головками сон-трава, цветками-гребешками цвета желтого цыплячьего пуха радовала глаз хохлатка, над розовыми и синими медуницами жужжали пчёлы. Цветы выстрелили одновременно, словно торопились вырасти, набрать бутоны, зацвести до наступления зноя, успеть дать семена и отойти ко сну до будущей весны.
Лазарь бегал по пёстрому лугу, раскинув руки.
– Хорошо-то как, матушка! – восторженно кричал он.
– Да, сынок, такая красивая земля наша: смотришь – не насмотришься, дышишь – не надышишься, – подтвердила знахарка, с любовью наблюдая за сыном.
– Вот бы остаться тут навсегда! – неожиданно сказал он, остановившись рядом.
Евдокия вздрогнула и побледнела. Сам того не ведая, сынок почти слово в слово повторил то, что он говорил в страшном сне, мучившим Евдокию ещё зимой. Она хорошо помнила, чем закончился тот сон.
– Матушка, а это что за цветочки? – спросил Лазарь. – Гляди, какие маленькие и плачут, будто обидел кто.
– Да, сынок, это трясунки, по-другому, кукушкины слёзки.
– А почему их так называют?
– Видишь, поднялся ветерок, вот они и задрожали, закачались, заплакали. Будто бы роняет слёзы сама кукушка.
– Это птица, которая так грустно кукует?
– Да, сынок, кукует, веками ищет своё счастье.
– Она его найдёт?
– Ох, не знаю, соколик. Счастье часто бывает недостижимым.
Евдокия готовила мазь от нарывов: растапливала на водяной бане воск, выверяла соотношения зверобоя и подорожника, вмешивала нутряное сало, выпаривала, толкла, мешала до нужной густоты. Потом раскладывала по маленьким глиняным горшочкам, нашёптывала усиливающий заговор, плотно заматывала каждую плошку чистой тряпицей и аккуратно расставляла на полках в тёмном углу.
На улице уже заметно парило, но в избе держалась прохлада.
Лазарь побежал управляться с хозяйством. Евдокия всё чаще замечала, как он тянется к живности: мог часами наблюдать за цыплятами, находить и скармливать им дождевых червей, подолгу засиживаться рядом со старой козой Марфой, гладить её, что-то рассказывать. А та – хлебом не корми – лишь бы быть рядом с ребёнком: не отходила, подставляла рогатую башку, с прищуром выпрашивала ласку и нежилась под детской рукой. Порой Евдокии казалось, что Марфа понимает речь Лазаря – как-то уж больно по-человечьи кивала, с чем-то соглашалась, вызывая у мальчика тёплую, светлую улыбку.
Со двора донеслась ругань. Знакомый голос кого-то клял, называл душегубом. Евдокия вытерла руки о передник, выскользнула на крыльцо – у загона с курами стояла соседка Клавка и, вцепившись Лазарю в ухо, трясла его так, что бедного ребёнка мотало из стороны в сторону. Евдокия сорвалась с места, закричала на бегу:
– Ты чего, одурела, что ли?! А ну пусти!
Подбежав, вырвала мальчонку из рук соседки. Взгляд приковал окровавленный жёлтый комок в его ладонях.
– Ты погляди, что твой бесёнок творит! Душегуб! – Клавка задыхалась от гнева. – Я к тебе шла сказать, что в колодце воды убавилось, гляжу – стоит и терзает несчастного птенца! Голыми руками!
Она нацелила на мальчика когтистый палец и ткнула его в грудь.
– Руки убери, я сказала! – одёрнула бабу Евдокия.
– Знахарка, тебе твоя любовь глаза застит! Не видишь, что он у тебя под носом творит!
– Вон пошла! – рявкнула Евдокия.
Клавка попятилась, но не унималась:
– Пожалеешь ты ещё, знахарка. Недаром люди шепчутся: дед твой с бабкой померли, как только ты его в дом притащила…
– Ещё слово, Клавка… – Евдокия шагнула вперёд, глаза сверкнули. – За себя не ручаюсь.
Баба ойкнула, поджала губы и поспешила прочь, бросив за спину что-то злое и несвязное.
Евдокия вынула окровавленного птенца из ладоней застывшего с остекленевшими глазами Лазаря. Уложила мёртвого цыплёнка на траву, взяла мальчика за руку и повела в избу. Лазарь молчал, он шёл, вяло перебирая ногами, будто бесчувственная тряпичная кукла.
Евдокия усадила его на лавку, налила в корыто воды и принялась смывать кровь с его рук.
– Сыночек, что там произошло? – спросила, уняв гнев в голосе, чтобы не напугать.
Он поднял глаза, и знахарка замерла. Ей не показалось – в левом глазу пятно стало темнее, теперь оно заполоняло радужку почти на треть.
– Матушка… – всхлипнул он, и глаза наполнились слезами. – Я его спасти хотел… Я… я вышел на двор, пока Марфу кормил, приоткрыл курятник – цыплята и выскочили. Я и не заметил, как подкрался кот… Обернулся, а он уже шею цыплёнку грызёт. Я подбежал, еле вырвал крошку из зубов… Кот дёру дал… А я вот… А тут тётя Клава меня и заметила… Накинулась… Ругать стала… Матушка… Я не виноват…
– Соколик мой… – Евдокия прижалась губами к его лбу. – Я верю тебе… Верю…
– Матушка… почему они меня так ненавидят?.. Почему зовут бесёнком? Что я им сделал?..
– Ничего, родной… Они просто боятся. Злые языки наговорили, а им легче в ложь верить, чем своим умом жить. Но всё наладится, хороший мой… Всё забудется.
Прошло время, но по деревне не поползло ни слуха, ни пересуда – будто не было вовсе той сцены у курятника. Видно, слова знахарки крепко напугали Клавку, что та предпочла держать язык за зубами, а может, иная причина была: деревня гудела о грядущей засухе и неурожае.
Из-за Чёрной речки летели новые вести: боярин Мстислав в память о покойной сестре, которая звалась в крещении Марией, строит женский монастырь. Весть эту встречали с недоумением. Женский монастырь да ещё и мученический? Легенду выдумали на редкость складную: будто Мария отвлекла на себя зверя, спасая воинов от нечисти. Боярыня приняла страшную смерть, но выиграла время – и воины победили адову тварь.
Красивая история. Почти былина. Вот только правды в ней – как вина в монастырской чаше во время поста: ни капли. А ведь верят. Шепчутся, но верят. И боярина за то не упрекнёшь – он всей правды о сестрице своей не знает.
Вот как бывает: сегодня она мученица, а завтра и до храма с её ликом на иконе недалеко. А попробуй потом скажи, что твоя святая – тварь двудушная, с лапами по локоть в крови да с хищной зубастой пастью. Так тебя же первую анафеме предадут и голову с плеч.
С другой стороны… Первая женская обитель в их краях – дело, чего уж, богоугодное.
В гости приехала Божена с Богданом. Лазарь обрадовался двоюродному братцу.
– Пойдём я тебе козу покажу.
– Козу-у-у? А она не бодается?
– Нет, – засмеялся Лазарь. – Она, знаешь, какая умная…
Мальчики вышли во двор. Евдокия была рада: впервые в её доме звучал детский смех.
Божена подтвердила: боярин и впрямь монастырь ставит – и не где-нибудь, а на родовых землях. Ивану честь выпала – возглавить строительство, как лучшему новоторжскому плотнику. Евдокия порадовалась за брата: сбылась его мечта – о новой жизни, о почётном месте у боярской руки.
Но радость омрачалась горечью. Знание правды – о том, что скрывается за благородной личиной лживой мученицы, – тяготило.
– Знаешь, Дунь, после смерти деда и бабушки Ваня сильно изменился, – сказала Божена, отхлёбывая квас. – Молчаливый стал, всё больше в дело с головой уходит. Как будто боится чего-то не успеть. Ни минуты на месте не сидит. Богдана к ремеслу приучать начал, а куда ему – малец говорить-то только-только научился. Ты б приехала, поглядела, какой он нам терем выстроил. На три семьи бы места хватило!
– Приеду, дорогие мои. Куда нам спешить? Да и дела мои, знахарские, сами знаешь – не брошу. По зиме обязательно к вам наведаемся с Лазарем.
– Попривык он уже? Назад в монастырь не рвётся?
– Попривык, – пожала плечами Евдокия. – Наверное. В душу ему не заглянешь. Всякое бывало, и неприятное тоже… Может, в те минуты и хотел бы вернуться, да только мне об этом не говорит.
– Душно-то как… – помахала ладонью перед лицом Божена, сменив тему.
– Нынче лето жаркое будет…
– К худу ли?
– Поживём – увидим. Рановато тревогу бить.
Евдокия не стала пугать сноху и высказывать свои опасения. Хотя тревогу уже били и без неё.
С улицы донеслись громкие зловещие крики. Божена встрепенулась:
– Чего там?..
– Пойдём, поглядим, что стряслось, – отозвалась Евдокия.
Не успела она подняться с лавки, как в избу влетел чумазый мальчишка, запыхавшийся, с белыми от страха глазами:
– Тётка Евдокия! Там ваш приёмыш Богдана в колодец скинул!
Божена вскрикнула, вскочила, рванулась из избы. Евдокия, как во сне, побрела следом. Всё внутри похолодело.
К колодцу стекались люди. Среди стариков и баб Евдокия увидела Ульянку. Божена кинулась к колодцу, взывая к сыну. Евдокия растолкала народ – у самого сруба сидел на земле Лазарь. Он тихо плакал, уткнувшись в ладони.
Один из мужиков отдёрнул Божену, заглянул в чёрную глотку колодца:
– Надо бы кого помельче с верёвкой спустить… Вытянуть ребятёнка. Малой, эй, малой! Ты как там?
Из колодца не доносилось ни звука. Божена скулила, как израненная волчица.
– Видела я, – мстительно заговорила Ульянка, – как этот бесёнок мальца спихнул. Своими глазами видела!
Люди загудели, обернулись на Лазаря.
– Я подбежала, – продолжала Ульянка, – да поздно было. Вон, и мальчишки подтвердят. Было?
Она подтянула к себе мальчонку лет пяти:
– Ты ведь видел?
– Д-да… – пробормотал тот, запинаясь. – Они с Лазарем к колодцу шли… Напиться… А потом я не видел, только как плюхнулось что-то… И Лазарь в колодец глядел… А потом закричал.
Сзади змеёй зашипела Клавка:
– Вот! Воооот! Видишь, знахарка! Видишь! Горе какое… Душегуба в деревню притащила! Цыплят голыми руками рвал, а теперь и до детей добрался!
Гомон поднялся страшный. Возгласы, причитания, вой Божены – всё смешалось в сплошной гул. У Евдокии отнялись ноги, мысли в голове потянулись вязкой смолой.
Она стояла, не дыша, когда вдруг… Лазарь сорвался с места. Обогнул толпу и рванул по улице в сторону поля. Вслед ему раздались проклятия, бабы кричали:
– Ловите душегуба!
– Сбежит же, поганец!
Евдокия очнулась, бросилась следом, расталкивая людей. Но ноги не слушались.
Она бежала, звала, просила остановиться, кричала, что не верит им, умоляла подождать. Но Лазарь – быстрый, как ветерок, – пересёк поле и вбежал в лес, скрывшись за стволами.
Евдокию разрывало на части: бежать за сыном, который может заплутать в лесу, или вернуться назад, попытаться спасти Богдана? Она остановилась посреди поля и закричала что есть сил.
Крик сорвал горло. Бессилие и беспомощность накрыли жгучей болью.
Когда знахарка вернулась к колодцу, Богдана уже вытащили. Божена сидела у самого сруба, качала на руках его безжизненное тельце. Уже не выла – просто смотрела в одну точку и страшно, глухо мычала на мотив колыбельной.
Люди стояли в сторонке, перешёптывались. Евдокия подошла к снохе, присела рядом, хотела помочь подняться.
Божена подняла на неё мёртвый взгляд:
– Убирайся.
– Родненькая… я…
– Прочь! Прочь! Прочь! Прочь! Прочь!
Евдокия отшатнулась. Отпрянула, не веря. Божена закрывала уши руками, мотала головой и продолжала – надрывно, как заведённая, повторять одно и то же слово.
Все обернулись на знахарку, пялили на неё злые глаза.
Послышался скрип колёс. Люди расступились, пропуская телегу, на которой приехали Прохор и Дарья. Не глядя на сестру, они направились к Божене. Евдокия отошла в сторону, надеясь, что невестка, не видя её, утихнет, замолчит. Но та кричала и тогда, когда Прохор с Дарьей помогали ей подняться. Кричала, когда посадили в телегу. Кричала, когда лошади тронулись.
– Прочь! Прочь!
Это её «прочь» хлестало, как плеть. И продолжало хлестать, пока телега не скрылась из виду.
Весь вечер и ночь Евдокия бродила в черноте леса, искала Лазаря, взывала к Шугарю, просила помощи, но лес был глух. Что будет дальше – она не знала. Огромное, непосильное горе обрушилось на неё, внезапно придавило плечи каменной горой. Мысли спутались в один тугой узел: куда сбежал Лазарь, выберется ли? Как теперь поступить? Как смотреть в глаза Божене?.. Что будет с Иваном?.. Нестерпимо было жаль четырёхлетнего племянника…
Евдокия присела у старого дуба и разрыдалась. Иван… Он не переживёт этой потери. Единственный сын, которого они с Боженой выстрадали через муки и боль. А сама Божена?.. Сможет ли она вообще оправиться?.. Вернуться к жизни?
Как же быть…
Ульянка. Змеюка.
Как же хотелось сейчас вырвать её поганую глотку.
Не мог Лазарь этого сделать. Не мог. Евдокия не верила и не поверит никогда.
В голове шевельнулась назойливая, гаденькая мысль: «Даже если б он на твоих глазах его утопил – не поверила бы?»
Солнце растекалось по горизонту кроваво-красным восходом. Словно кто-то вскрыл светиле горло – и оно, тянущееся ввысь, истекало на землю багровыми потёками.
Евдокия резко поднялась, вытерла слёзы рукавом. Побрела домой в надежде, что Лазарь уже вернулся.
В избе стояла тишина. Евдокия опустилась на лавку, прислонилась затылком к стене. За печкой зашуршало. Она заговорила вполголоса:
– Хозяюшко-батюшка… Не уберегла я Лазаря… Обвиняют сыночка в гибели брата, душегубом клеймят. Как быть, старичок, ума не приложу… Где искать его…
Из-за печи вырвалось тёплое облачко и метнулось в светёлку. Послышался глухой стук – будто что-то упало. Евдокия поднялась, пошла на звук. На полу у детской кровати лежал деревянный коник. Евдокия подняла его и с недоумением вертела в руках, силясь разгадать загадку Кутника.
С улицы донёсся приглушённый топот и лошадиное ржание. Евдокия выскочила на крыльцо.
Во двор въехал статный конь с белой отметиной во лбу. Верхом сидел воевода Николай, а перед ним чумазый, перепуганный Лазарь. Позади гарцевали дружинники.
– Слава Богу… Нашёлся, родненький…
Евдокия бросилась с крыльца. Воевода спешился, помог сойти с коня Лазарю.
– Здравствуй, Евдокия. Твой мальчонка?
– Мой…
– В дом пустишь?
Она отступила, схватилась за перила, чтобы не упасть. Воевода крепко держал Лазаря за руку, ввёл его в избу и только после того, как Евдокия прикрыла двери, отпустил.
– Он, чертёнок, от меня трижды удирал. Я за зайцами так не бегаю на охоте, как за ним пришлось, – усмехнулся воевода. Увидев, что Евдокия не отвечает на шутку, Николай посерьёзнел. – Чего стряслось, расскажешь?
Евдокия заглянула в светёлку, где, притихнув, сидел Лазарь. Притворила дверь, подошла к лавке, села рядом с воеводой и рассказала всё, как было.
Николай слушал, потирая окладистую бороду. Когда Евдокия закончила, он взял её за руку, взглянул в глаза и сказал серьёзно:
– В город вам перебираться надо. Там твоего мальчонку никто не знает, а тут – и ты, и он под ударом. Да и… – он наклонился ближе, понизив голос, – в Киеве князь Всеволод почил. С юга половцы ползут, по всей земле тревожные вести. Народ ропщет, в лесах сходы волхвов замечены. А в Новгороде уже ересь распространяют – мол, смерть Всеволода и эта жара лютая – знак, что боги гневаются. Грядёт что-то тёмное.
Евдокия молчала, закусив губу и нервно теребя концы платка.
Он выпрямился.
– Ну, что ты молчишь? Я не смогу защитить вас здесь. Но если переберётесь в город, там под присмотром будете. Сейчас свезло, что мы как раз границу земли боярской объезжали. А не свезло бы – кто знает, куда бы твой малец утёк… и в чьи руки попал.
– Не могу я народ оставить и сбежать, – пробормотала знахарка. – Крепкими верёвками старых обетов держит меня Горюново.
– Подумай о себе, Евдокия. О сыне подумай. В других деревнях и без знахарей как-то живут – и тут приспособятся.
– Ты не понимаешь… – знахарка вырвала руку.
– Тяжёлую ношу ты на себя взвалила, Евдокия. Сама не справляешься – и помощь не принимаешь.
Воевода поднялся, прошёл к дверям. На пороге остановился, сказал, не оборачиваясь:
– Если передумаешь – ты знаешь, где меня найти. Брат твой правильно сделал, что ушёл отсюда. Глядишь… и ты когда-нибудь это поймёшь.
Когда топот копыт стих, Евдокия поднялась, налила в корыто воды, положила на лавку чистую рубаху и порты. Позвала негромко.
Мальчик вышел в горницу с опущенной головой. Подошёл вплотную. Евдокия принялась вынимать из его волос веточки, налипшие листья и хвоинки.
– Ты меня так напугал, соколик… Зачем же ты убежал?..
Лазарь, не поднимая глаз, выдавил из себя:
– Я испугался…
– Знаю, родненький. Знаю.
– Я не толкал Богдана в колодец. Он сам… Я не успел схватить…
– Я верю тебе. Слышишь? – Евдокия коснулась его подбородка, подняла лицо, заглянула в глаза.
Радужка в левом – почти полностью потемнела. Коричневая клякса пожирала лазурь, как тёмная туча – дневной свет.
Переборов страх, Евдокия пришла на похороны Богдана. Кроме непомерной жалости к погибшему племяннику, мучительно жёг вопрос: чью сторону займёт Иван, которого постигло самое страшное горе – потеря собственного ребёнка, единственного сына. Поверит ли он в невиновность Лазаря?
Когда её взгляд встретился с глазами брата, она поняла: он поверил в то, что говорили люди.
Иван не пошёл ей навстречу, не кивнул, он отвёл ледяной взгляд и отвернулся. Дашутка тоже смотрела холодно, прижимая к себе своих сыновей, осуждала. Вот тебе и три цыплёнка…
Мать и отец глядели с упрёком. А Божена, красная, растрёпанная, выла волчицей.
– Убирайся! Как ты посмела сюда прийти? Это из-за тебя погиб мой мальчик! Такой долгожданный… такой маленький… сгинул… Убирайся к своему бесёнку! Чтобы мои глаза тебя не видели! Да будьте вы прокляты, ты и твой скомороший выродок! – грозя кулаками, кричала она.
Иван ласково обнимал жену, загораживал её от Евдокии, шептал что-то успокаивающее на ухо. Потом, не оборачиваясь, махнул за спиной рукой: уйди.
Люди расступались, отворачивались, пока она уходила с кладбища. Кто-то плевал знахарке под ноги, выхаркивал страшные проклятья.
Жара стояла нестерпимая. На деревьях скручивались листья, превращались в сухие колкие трубочки и падали вниз. Чахлая трава высыхала на корню задолго до покоса и превращалась в пыльную труху. Превращались в пыль и не успевшие налиться зерном колосья. Под жгучими лучами солнца трескалась голая земля. Трещины быстро расползались в стороны и опутывали зловещей паутиной луга и поля. Один за другим пустели и переставали давать воду колодцы.
Обмелела река Чёрная, не плыли по ней ни купеческие суда, ни княжеские струги. Речка Чернышка пересохла, показав гнилое дно. В зеленоватом иле вяло копошились и разевали рты мелкие рыбёшки, извивались пиявки. Но вскоре пошло трещинами и речное дно, вода оставалась лишь в небольших лужах, в которые превратились некогда глубокие омуты. Скот слабел, покрывался язвами и валился на горячую землю. Не уродились ни репа, ни греча, ни овёс. Оголтелая жара пожирала всё живое. Люди, обезумев от удушливого зноя и предчувствия лютого голода, всё чаще кляли Евдокию и Лазаря – будто именно они навели на деревню страшную беду, порчу.
Знахарка до восхода солнца обходила поля, нося подношения, шепча заговоры, умоляя Колоса сжалиться, уберечь посевы. Призывала старые силы, как учила её Аглая. Но духи молчали и бездействовали.
В деревне шептались, будто кто-то из пахарей на закате видел в полях исполинский силуэт. Чёрный, недвижный. Страшное видение не сулило ничего доброго. Говорили: не слушают более знахарку силы древние. Отвернулись от неё и духи, и люди.
До Иванова дня не случилось ни одного дождя.
Накануне Ивана Купалы Евдокия продолжала собирать травы, пыталась положить их под Иванову росу: Аглая учила, что такие травы обретают больше целебных свойств, нежели собранные в обычное время. Пучки трав были жалкие да и роса скудная. Знахарка молила небеса, вкладывая в заклинания особую силу.
– Отец-небо, мать-земля, благослови свою плоду рвать! Твоя плода ко всему пригодна: от скорбей, от болезней, от мора скота, от всех недугов – денных и полуденных, ночных и полуночных, от колдуна и колдуницы. От еретика и еретицы! От порчи, от недорода, от всяких горестей народа!
Заговоры не помогали. Дождя не было ни на Самсона-сеногноя, ни на Петров день, когда обычно начинали косить. Нынче косить было нечего.
А наутро после Петровок явился Прохор. Потоптался у крыльца, да всё ж вошёл:
– Ефим сход созывает. Сказал тебя привести.
– Привести?! – Евдокия упёрла руки в бока. – Я что, коза какая?
– Не гневайся, Дуня… Как сказано, так и передаю. Ефим сказал: будешь противиться – силой привести.
– Вроде отец родной, а как к скотине ко мне. Да что удивляться… Мною ж, как козой, от Аглаи и откупились. Что с них взять…
Прохор замялся.
– А ещё… Божена. Они с Иваном после похорон в город уехали. Я туда по торговым делам ездил, да к ним наведался – а у них изба пустая. От соседей узнал: Божена в монастырь ушла. А Иван… в ополчение подался. С дружиной – в южные земли. Половцев бить…
Евдокия пошатнулась. Удержалась, ухватившись за стену. Почему мир, недавно полный любви и жизни, теперь рушится, разваливается кусками? Почему все близкие ей люди умирают и страдают – один за другим? За какие такие грехи расплачивается род?
Из светёлки вышел Лазарь.
– Пойду я, – поспешно засобирался Прошка. – Ты придёшь? Сход на закате собирают, как жара немного спадёт.
– Приду, – глухо ответила Евдокия, не отрывая взгляда от сына.
К дому отца Евдокия шла с тяжёлым сердцем. У плетня стояли мужики и несколько баб. Клятая Ульянка. Змеюка Клавка. Здесь же – сестрица Дарья. Евдокия вошла в избу, с поклоном поздоровалась с родителями, но мать не ответила и даже не взглянула. А отец кивнул на дверь – мол, жди снаружи.
Ждать долго не пришлось. Отец вышел на крыльцо, и все взгляды обратились к нему. Евдокию обступили сзади. Она обернулась, заметив, как мужики перегородили выход со двора. Чего удумали? Или боятся, что убегу?
Раздался голос отца:
– Пришла на землю нашу беда. Господня ли это воля или происки нечисти – неведомо. Но все мы знаем: от бед хранить и защищать нас должна знахарка. Так было всегда. И так должно было быть теперь. Только вот нашу знахарку попутал нечистый, затуманил разум, усыпил бдение – и она перестала служить людям. Стала слугой нечистого. Его защитницей.
– Что ты такое говоришь, отец… – глухо перебила Евдокия.
– Молчи! – рыкнул он. – Ослушалась! Пошла поперёк людского! Думала, забудется? Думала, авось, пронесёт? Посмотри, до чего довела: наш род вымирает, земля горит, скот дохнет, люди недужат. И ведь болеют, а не идут к тебе за помощью – боятся, что твой бесёнок и с ними расправится.
– Отец! Он лишь ребёнок! – Евдокия обернулась к людям. – Люди, окститесь! Ваши страхи… Всё, что сейчас происходит, – это не проклятие, это…
– Что же?! – издевательски выкрикнула Ульянка.
– И цыплят он, значит, не рвал, да? И племянника твоего не утопил? – подхватила Клавка.
– А Клим с Марьяной? Такие крепкие старики были. Умерли в одночасье – сразу, как он в Горюново явился!
– А скоморохи?! Вы помните?! Их с его поганого рождения не видно было. Семь лет не появлялись. А как бесёнок пришёл – так и эти тут как тут!
– Всё по его вине, знахарка! Увидь же! Ты нас всех погубить хочешь?! Всю деревню целиком – на одного выродка променяла!
– Если не примем решение – нам не жить. Поля выгорели, скот голодает, колодцы пустые. Одумайся, знахарка.
– Отец… пожалуйста… Он просто дитя…
– Мы уже приняли решение. Не изменим. Тебе осталось одно: либо сама избавишь нас от выродка – либо это сделаем мы.
Евдокия шагнула в толпу. Она не расступилась.
– Евдокия?.. – гневно вопрошал чужой голос родного отца.
– Я сама, – тихо сказала она.
– Пропустите.
Толпа расступилась.
– Знахарка, если решишь оставить деревню – запомни: смерть каждого ребёнка, каждой бабы, каждого старика будет на твоей совести. Ты не нам клятву давала, а той, что передала тебе силу. Ты не нам служишь – ты служишь завету Аглаи. Таково твоё предназначение – продолжать дело прежней знахарки, защищать людей Горюново.
Домой Евдокия шла как под мороком. Сердце уже не болело – нет. И слёзы не лились – высохли. Её никто не остановил. Никто не пошёл следом. Евдокия знала: если она не сделает это сама, наутро они придут к её дому – с топорами и кольями.
У входа в избу остановилась, поглядела на высокую крышу, на гордую голову коня. Добротный дом, но не крепость. Не защитят эти стены Лазаря. Или Иван выбрал не то место, сработал не так, чтобы дом хорошо стоял? Да нет, брата винить в том негоже. Он от души дом возводил.
Как же она дошла до этого? Где свернула не туда?.. Почему на неё – защитницу – ополчилась вся деревня?
Дверь отворилась, на крыльце показался Лазарь. Евдокия смотрела на него, а внутри всё кричало. Выберешь его и сбежишь – обречёшь невинных на гибель. А есть ли среди тех, кого она должна защищать, невинные? Есть. И среди криворылых, недальновидных, завистливых и злобных есть такие же дети, как Лазарь, – которые ещё не жили, ничего не сделали, ни плохого, ни хорошего, ничего не понимают. Невинные младенцы. Да старики, которым и слова не дают в подобных спорах.
Всё решают такие, как Ульянка и Клавка. Те, кто кричат громче всех. А на деле – им и дела нет до всего, лишь бы значимыми казаться.
А как смотрела Дашутка… Холодно, аж мороз по коже пробежал. Будто вовсе не знает Евдокию. Боится ослушаться отца? Или правда верит в то, что Лазарь – зло, посланное нечистым?..
Вышли в ночь. Всю дорогу Евдокия молчала, не могла вымолвить ни слова – лишь крепко сжимала его руку. Лазарь тоже не задавал вопросов. Ветер навевал тревогу. Будто кто-то крадётся за ними: треск сучьев, шаги… Знахарка оглянулась. Из лесу доносился едва уловимый шёпот… лай… хихиканье…
Посмотрела на Лазаря – он был спокоен. Показалось?..
К монастырю вышли ещё впотьмах. Удары в тяжёлую воротину болью отозвались в её сердце. Открыли быстро – впустили без слов. Ефрем принял и выслушал знахарку. Смотрел, как ей показалось, без осуждения, с пониманием.
Лишь когда она замолчала, он поднялся и сказал:
– Лазарю, как и тебе, Евдокия, в обители всегда будет место. Я тебе это уже говорил и сейчас повторю. На всё – воля Всевышнего. Раз он вернул Лазаря в обитель, так тому и быть. Только вот что, Евдокия: ты должна пообещать, что больше не потревожишь душу отрока. Исчезнешь из его жизни, чтобы он смог встать на путь Божий.
– Обещаю, отче. Могу я с ним попрощаться?
– Прощайтесь.
Евдокия вышла из кельи настоятеля. Лазарь ждал её на лавке под сосной. На горизонте уже забрезжил рассвет. Она подошла, присела напротив, чтобы видеть его глаза. Он сидел на краешке, держа в руках деревянного коника.
– Нам нужно расстаться, родной. Не знаю, сможешь ли ты когда-нибудь простить меня, но я оказалась слабой… Обещала оберегать тебя, но не смогла.
– Ты обманула меня?
– Нет, мальчик мой… Я обманула саму себя. Пошла поперёк судьбы. Заставила себя верить, что могу жить обычной жизнью… Что смогу быть счастливой рядом с тобой.
– Ты выбрала их вместо меня?
Слова кольнули в грудь острой иглой. Но Евдокия не отвела взгляда.
– Я должна защищать и оберегать людей. Таково моё предназначение.
– А я? Я ведь тоже человек…
– Да, соколик мой. Поэтому я привела тебя сюда. Потому что лучше Господа никто не сможет тебя защитить.
– Я тебя больше не увижу?
Горячая слеза скользнула по её щеке. Лазарь всё понял. Лучи встающего солнца проступили из-за монастырских стен, осветив его лицо. Глаза – когда-то ясные, лазоревые – были пустыми. В них не было ни грусти, ни обиды. Только отстранённость. Радужка левого глаза стала сплошь коричневой.
Он встал и пошёл по мощёной тропке через двор. Евдокия поплелась за ворота монастыря.
Она чувствовала, что предала не одного мальчика. Она предала целый мир.
У дома Евдокию встретили те же лица, что и намедни, – те, кто поставил её перед страшным выбором.
В избе сидел отец.
– Ты сделала верный выбор, дочка. Теперь всё наладится, вот увидишь.
– Дочка? – Евдокия усмехнулась. – Я тебе не дочка, как и ты мне не отец. Я – скот, которым можно было откупиться. Я – скот, который можно пускать в расход. Я тебе – никто. И ты мне – никто, Ефим. Не приходи больше сюда. Не проси моей помощи.
Ефим поднялся. Не спорил. Не кричал. Подошёл к ней, тронул за руку.
– Прости меня, Евдокия… по-другому было нельзя.
Он вышел прочь. За ним – молча, понуро, с оглядками – разошлась и толпа.
К вечеру Евдокия заметила: со старого сундука Аглаи сдвинута накидка. Знахарка судорожно открыла сундук – внутри всё лежало не так, как было. Свитки, что прятались на самом дне, кто-то явно трогал, вытащил поверх вещей. Она пересчитала – всё на месте.
Деревенские неграмотные, если и заходил кто в её отсутствие, решив пошарить в поисках ценностей, то вряд ли понял бы, что это за писания. Ефим? – Нет, ему это вовсе не нужно. Значит, волноваться вроде бы не о чем.
Лазарь?! Запоздалая мысль окатила холодом. Мальчишка, воспитываемый до семи лет в монастыре, грамоте обучен. И всегда тянулся к чтению…
Евдокия никогда не замечала, чтобы он рылся в сундуках. Хотя, может, в её отсутствие… Даже если так – вряд ли понял. Чтобы воспользоваться знаниями, хранимыми в тех свитках, нужна сила. Большая сила. А Лазарь – всего лишь ребёнок.
Долгие дни Евдокия не выходила из дому. Коза жалобно блеяла, но даже это не могло вытянуть её из ступора. Знахарка выходила, поила, кормила животину – и снова замыкалась. Казалось – надвигается волна чего-то страшного, и дело было не в засухе. По ночам страшно выли деревенские псы, а за околицей им вторили волки. В этом вое слышалась разрывающая душу тоска. Так бывает перед засухой, голодом или войной.
Легче не становилось ни через день, ни через неделю. Солнце жарило всё сильнее – казалось, ещё немного, и поля вспыхнут. До людей понемногу начало доходить: дело, может, вовсе и не в «проклятом» ребёнке.
Воздух натянут, как тетива. Колючий жар обжигал лёгкие. В полуденном мареве над дохлой скотиной гудели полчища жирных мух. Измождённые жарой люди шли к Чернышке – черпать мутную воду со дна некогда глубоких омутов.
Евдокия копала яму за плетнём, чтобы захоронить Марфу. Коза умерла не от голода и не от жажды. Старушка свою жизнь прожила. А может, умерла от тоски по Лазарю – кто знает…
В звенящей зноем тишине раздался топот. Евдокия выглянула из-за плетня. Узнала всадника – Николай. Вид – уставший, потрёпанный. Не спускаясь с коня, крикнул:
– Немедля собирай Лазаря! И сама собирайся – быстро! Времени нет!
– Куда? Что стряслось, Николай?
– Потом всё скажу. Где Лазарь?
– В монастырь отвела…
– В мона… что?
– Монастырь. Уже неделю как…
– Господи милостивый…
– Николай, да что же стряслось!
Он спешился, подошёл, обнял крепко. Шепнул:
– Только держись… Волхвы армию собрали. Из душегубов да татей, беглых холопов, отступников. Клиновку разорили, людей живьём пожгли. А после – на монастырь пошли.
Евдокия дёрнулась, но он не отпустил.
– Тише… Всё уже. Всё. Сгорело там всё – выжгли обитель до самой земли. Но мы их перехватили. Кто-то успел бежать, но большинство татей мы порубили. Я боялся, что часть через леса в вашу деревню выйдет, поехал за тобой.
Евдокия взвыла. Ноги подкосились. Николай упасть не дал.
– Всё… Всё… Тише. Уже ничего не изменить.
– Отвези меня туда… Прошу…
– Там не на что смотреть. Всё в пепле.
– Отвези, Николай… Прошу тебя…
Он оседлал коня, помог ей взобраться – и они помчались в сторону монастыря.
Смрад гари Евдокия почуяла за несколько вёрст. Николай остановил коня, спешился, вынул из ножен меч, осмотрелся. Евдокия спрыгнула, ноги не удержали – она упала на горячую землю. Николай помог подняться. Она пошагала в гору.
– Не ходи туда, там не на что смотреть, – попытался остановить её Николай, схватив под локоть.
Евдокия рванулась.
– Пусти… Я должна. Не ходи за мной… Прошу…
Он остановился.
Пепелище обдало жаром и удушливым чадом. Нестерпимо жгло кожу на лице и руках, но она шла. Шагала через обугленные доски, брёвна, кости… Устремила взгляд туда, где раньше был сиротский двор и росла сосна. От величественного дерева остался обрубок чёрного, сгоревшего до середины ствола. Рядом с ним чадили пеньки, служившие некогда основанием для скамейки.
Евдокия шагала, ощущая, как лапти прогорают от жара под ногами. Не думая, что может изжариться заживо, она подошла ближе, упала на колени и начала разгребать руками золу и угли… Копала, ломая ногти и задыхаясь от взметнувшегося пепла. Нашла. Обугленный кусок тлеющей древесины, в котором угадывались формы вырезанного дедом Климом коника.
Знахарка взвыла, подняв лицо к небу. Кричала, пока тлели и дымились полы её платья. Кричала, пока кожа на её лице вздувалась пузырями. Выла и стенала, пока небо заволакивали грозные тучи. Раздался страшный раскат грома, всполохи молний расчертили чёрные небеса. Хлынули потоки ледяной воды, и только они смогли заглушить её дикий вой.
Знахарка упала в пузырившийся под струями воды пепел. Из-под сползшего с головы платка выбились серебряные пряди волос.
Ветер принёс тревожный шёпот, который усиливался, становился громче от вплетающихся в него новых голосов. Ветер шептал, лаял, хихикал и наконец превратился в зловещий хохот, который блуждал по пепелищу и откликался эхом от обгоревших стен.
Лазарь прятался в лесу от нестерпимой жары. Следуя за тенью, он переходил от дерева к дереву. Всё случилось так быстро, что он даже не понял, как очутился по эту сторону монастыря.
В ночи к нему в келью вбежал брат Сергий, схватил за руку и, ничего не объясняя, потащил во двор. Позади страшно кричали, пахло дымом. Сергий отодвинул доску в заборе и вытолкнул Лазаря наружу. Он собирался что-то сказать, но его голову пробил острый камень – монах упал. Лазарь побежал, не оглядываясь. Ему казалось, что его преследует кто-то страшный, зовёт по имени. Он затаился в садах монастыря. А потом видел, как обитель охватило пламя – как оно пожирало стены, как сорвался с купола горящий крест, как кричали за забором братья и дети, вспыхивая, словно восковые свечи.
Лазарь всхлипнул. Матушка привела в монастырь. А он теперь догорает. Куда идти – не ведомо.
Подул ветер и принёс чей-то вкрадчивый шёпот. В кромешной тьме Лазарь пошагал на зов.
Он бродил по лесу, потеряв счёт времени. На восходе легче не стало, он не понимал, куда идти. Чахлая листва почти не спасала от зноя. Но Лазаря трясло от внутренней трясовицы. Пыхота и гнетуха сообща рвали его душу.
– Мальчик мой… Ты остался совсем один, – сказал кто-то невидимый ласковым голосом, похожим на голос настоятеля Ефрема.
– Где ты, отче? – Лазарь завертел головой.
– Я здесь, мальчик мой. Я рядом. Все покинули тебя, ты никому не нужен… Но я могу помочь. Я могу защитить тебя. Сделать тебя сильным.
– Кто ты? Я не вижу тебя…
– Я твой друг, Лазарь. Я – твой спаситель.
– Ты можешь отвести меня к матушке?
– К матушке?.. Лазарь, бедный, бедный Лазарь… Ведь это она виновата, что ты остался совсем один. Это её родная деревня сожгла твоих братьев. Та, кого ты зовёшь матушкой, не смогла тебя защитить… А я – смогу. Я всегда буду рядом. Я сделаю тебя сильным…
– Ты… Бог?
– Я больше, чем бог. Я – твой друг. Бог не слышал твоих молитв, когда ты плакал под той сосной. А я – слышал. Я пришёл… Я помогу…
– Ты не обманешь меня, как матушка?
– Нет… Я не лгу. Просто впусти меня. Скажи «да». Прими меня. Впусти…
Лазарь прикрыл глаза.
– Я принимаю тебя…
Чернота заволокла, закружила Лазаря жутким вихрем. Всё вокруг выло и ревело на разные голоса: радостный скулёж перемежался с восторженными криками и бесовским ликованием. Порывы ветра сорвали с деревьев листья и закружили их вокруг мальчика плотной, живой воронкой, в которой проглядывали страшные тени. Они корчились и тянули к нему корявые руки. Сверху спустились толстые тучи и придавили лес своей тяжестью. Острые верхушки елей распарывали им животы прочерками молний. Раскаты грома оглушали. Чёрное небо обвисло почти до земли, и из его разорванного брюха хлынули на землю ледяные потоки.
Губы Лазаря растянула неестественная, жуткая ухмылка. Он открыл глаза. Левый – поглотила чернильная тьма.