Летний ветерок легко смешал запахи влажной земли, молодой травы и свежей древесины.

Клим решил начать строить избу пораньше, до покосов, пока не наступили главные летние работы. Того и гляди, женится сын. Так пускай ведёт молодую жену в новый дом – рядом с родительским.

Они налаживали третий венец. Ефим уже здоровый мужик, вон как ловко работает топором – любо-дорого посмотреть! Клим залюбовался сыном, засмотрелся. Вдруг со стены сорвалось бревно, придавило ногу. Ефим подскочил, легко откинул, спросил с тревогой:

– Батя! Как ты?

– Вот же, мать честная! – охал Клим, прыгая на одной ноге. – Видно, старею, неуклюжим становлюсь.

Из дома выбежала Марьяна: она всегда чувствовала, когда мужу угрожала опасность или случалась неприятность вроде нынешней.

– Климушка! Как ты, родной? Ну-ка ступи на ногу, сломал?

– Да ничего, зашиб только, – ответил Клим, морщась от боли.

– Ты присядь, вытяни ногу-то, дай пощупаю, – с беспокойством сказала Марьяна.

Клим присел на бревно, и, любовно поглаживая Марьяну по спине, пока она смазывала его ногу мазью из корней лопуха, повторил:

– Ничего, зашиб малость, до Ефимкиной свадьбы заживёт!

Марьяна вдруг рассердилась:

– Говорила вам, рано вы стройку затеяли. Надо сначала сосватать девку, и уж коль дело слажено, тогда и дом строить! – ворчала она.

– Но чего ты, мам, недолго осталось: Варвара сказала, после Ивана Купалы ждать сватов будет.

– Поживём – увидим. Рыба в реке – не в руке, – продолжала ворчать Марьяна, перевязывая ногу мужа чистой тряпицей.

– Кстати ты о рыбе-то вспомнила, – сказал Клим. – Мы же с сыном на рыбалку завтра собирались. Эх, погодка стоит! На Чёрной речке сейчас самый клёв!

– Нечего и думать, с больной ногой идти. Дома сидите, рыбаки!

Марьяна поднялась с колен и направилась в дом.

– Да я и один справлюсь. Батя всему меня обучил. Сдюжу! – сказал Ефим.

Марьяна обернулась, покачала головой, но ничего не сказала: знала, что спорить с сыночком, если тот что-то затеял, себе во вред.

После обеда Ефим принялся готовить снасти. Развесил во дворе сети, проверил, нет ли дыр, не оборвались ли верёвки.

Прихрамывая, подошёл отец:

– Куда тебе одному с сетью справиться. Возьми с собой ве́тель, одному с ним сподручней!

И то верно. Ефим разложил ветель на земле. Согнув свежий ивовый прут, заменил сломанный обруч и, обнаружив несколько дыр, уселся чинить.

Челнок ловко сновал в его руках. Латая прорехи льняной нитью, Ефим улыбался. Его мысли то и дело возвращались к Варваре. Хоть бы на миг выкинуть её из головы! Да куда там. Что бы он ни делал, перед глазами всегда стоял её образ: пшеничного цвета волосы – мягкий шёлк на плечах, глаза – чистое утреннее небо, голос – весенний ручей.

В небе разливался закат, окутывая деревню золотистым светом. Наконец пришло время, когда можно вырваться из дома. Ефим прибрал снасти, оглянул двор: к завтрему всё готово.

Пригладил ладонями вихры и поспешил на встречу с любимой.

Перескочил через канаву, обогнул кусты и выбрался на поляну у старого дуба – их место. Варвара стояла под деревом, склонив голову. Пшеничная коса лежала на плече. Ветер тронул выбившуюся прядку волос, она мягко качнулась, коснулась нежной щеки.

– Дождалась? – выдохнул он, подходя ближе.

– Как же не дождаться? – Она улыбнулась, будто солнышко выглянуло из-за дерева, передумав уходить за лес.

Он держал тёплые руки в своих ладонях, смотрел в ясные глаза.

– Варя, хватит ждать. Давай уже сватов к вам пошлю. Мы с отцом новую избу ставить начали.

Варвара опустила взгляд, но улыбка не исчезла.

– Ты правда этого хочешь?

– Давным-давно. И ты ведь тоже.

Она кивнула, но в глазах зажёгся лукавый огонёк.

– Давай уже после праздника Купалы. Хочу проверить, угадаешь ли ты мой веночек…

– Конечно, угадаю, – уверенно сказал он.

Солнце медленно уходило за горизонт, оставляя на небе золотое сияние. Ветер поднимался с поля, шевелил траву, пробегал по ветвям старого дуба. Закат окрасил лицо Варвары мягким светом. С каждой встречей она становилась желаннее.

– Ненаглядная моя!

Ефим сидел рядом с любимой и не мог налюбоваться её лазоревыми глазами с пушистыми ресницами, прядкой волос, которую ласкал ветерок, нежной кожей, пухлыми губами.

– Я завтра ухожу на Чёрную речку рыбалить. Вернусь – сразу к тебе.

– Хорошо… – тихо сказала она.

Ефим обнял девушку. Ах, как сладко она пахнет! Терпеть, сдерживать желание становилось всё труднее. Он рывком поднялся. Подал руку Варваре.

– Пора. А то мамка твоя заругает!

Они медленно шли к деревне, взявшись за руки.

* * *

С первыми петухами Ефим уже был на ногах. Снасти собраны, сумка на плече, нож за поясом.

Мать вышла проводить сына. Сунула в руки узелок.

– Зачем? Еду ты уже собрала, в сумке лежит. Много мне одному надо?

– Возьми, угостишь Глубаря́.

– Да кто это такой, матушка? Вроде я один иду, – попробовал пошутить Ефим.

– А он разное обличье принимает. – Марьяна шутливый тон не поддержала, говорила серьёзно. – Может дедом старым прикинуться, а может щукой столетней из воды вынырнуть.

– Ой, матушка. Хватит уже в сказки верить! Чай, не старые времена!

– Не противься, сынок! Уважь Хозяина! Тогда и он тебе поможет.

– Сами с усами, – буркнул Ефим и, приобняв мать, повернулся к лесу.

Марьяна чувствовала необъяснимую тревогу. Она осенила сына крестом и долго ещё стояла, глядя вслед.

Роса стелилась по земле, укрывая траву серебристой влагой. Утренний холод бодрил. В тайге всегда свежо, даже в самое тёплое лето.

У поворота на лесную тропу окликнула Варвара.

– Ефим!

Он обернулся.

– Варя? Ты чего? – удивлённо спросил он.

– Возьми… – Она сунула ему в руку аккуратно перевязанный лентой узелок.

Ефим развернул ткань, внутри лежала тонкая косица светлых, с тёплым пшеничным отливом, волос.

– Что это? – спросил он, улыбнувшись.

– Что-что, о́берег, – шепнула она, стыдливо отводя взгляд. – Прядку волос выстригла специально для тебя.

Он провёл пальцем по косице, потом спрятал дорогую вещицу под рубаху, ближе к сердцу.

– Спасибо, Варенька. Буду беречь как зеницу ока.

– Это оберег должен тебя беречь, глупый, а не наоборот.

– Я ж не на войну ухожу, а на рыбалку, – усмехнулся он. – Не переживай.

Она не ответила, шагнула ближе, лёгкими пальцами коснулась щеки. Он ощутил тепло её ладони. Заглянул в глаза.

– Жди меня, Варя.

Она кивнула, закусив губу, и он, не оглядываясь, шагнул на лесную тропу.

* * *

Тропинка уводила Ефима от деревни, петляя между елями, соснами, осинами. Чутко улавливая настроение ветра, деревья качали ветвями, шелестели листвой и иголками. Солнце пробивалось сквозь зелень, дробилось бликами на траве. Воздух густел запахом хвои и разнотравья.

До Чёрной речки вёрст десять, может, двенадцать. Для него – привычный путь. Каждый год сюда с отцом хаживали. Ноги сами несли вперёд, через папоротниковые овраги, мшистые валежины, мимо колючих кустов малины.

Мысли возвращались к Варваре – её тёплому взгляду, румянцу, лёгкому касанию губ. Скоро он вернётся, всё устроится. До Купалы – рукой подать!

В лесу стояла тишина – не мёртвая, но особенная, наполненная шёпотом листьев, редкими криками птиц. Но порой звуки рвались, будто натянутая нить. Ефим замедлил шаг. В чаще мелькнуло что-то тёмное, не зверь, не птица. Он резко обернулся – ничего. Только трава колыхалась, будто кто её потревожил.

Первый раз он шёл на Чёрную речку один, без отца. По загривку прошёлся ветерок. Не отпускало липкое, навязчивое чувство. Будто кто-то идёт следом. Тихо, точно его тень. Идёт и смотрит в спину. Стоило остановиться – всё замирало. Он снова обернулся. Нет никого. Лес. Только лес.

А вот и Чёрная речка выкатила из-за леса свои тёмные воды. Ефим спустился с высокого берега. Набрал полные пригоршни. Вода только издали, в толще реки казалась тёмной, а в ладонях сверкала солнечными бликами, чистая и прозрачная. Ефим сделал несколько глотков, плеснул на лицо. Вода ломила зубы, освежала.

– Ну здравствуй, Чёрная речка! – весело сказал Ефим и, раскинув руки, прокричал: – Хорошо-то как!

Вспомнив про наказ матери, Ефим достал узелок.

– На вот, Хозяин всех рыб, прими угощение, не побрезгуй!

В воду посыпались крошки хлеба, рубленые яйца, мелкие монетки и обрезки пёстрого ситца – щедрое подношение приготовила Марьяна, чтобы не обидел Глубарь её сыночка.

Ефим поднялся на берег, на кромке леса отыскал среди зарослей кустарника землянку. Когда-то давно отец соорудил здесь надёжное укрытие – от дождя и мелких ночных разбойников. Внутри пахло сыростью. Ефим выгнал из землянки пару маленьких мышек, вымел жучков-паучков, вытащил наружу старые одеяла, развесил для просушки.

На вечерней зорьке завёл в реку ветель, а сам сел на берегу с удочкой. С улыбкой вспомнил, как отец, поплёвывая на червяка и закидывая удочку, приговаривал:

– Ловись, рыбка, большая и маленькая.

«Чудно, большие уже, а верят в небылицы». Впрочем, сказать присказку не трудно, язык не отсохнет.

– Ловись, рыбка, большая и маленькая, – повторил Ефим громко и засмеялся, окидывая взглядом речку, противоположный берег, склонившиеся над тёмной водой ивы.

– Эх! Хорошо-то как! – сказал он, вдыхая полной грудью чистый прозрачный воздух. – Вот комарья бы ещё поменьше было!

Резко пошёл в воду поплавок. Ефим подсёк. Сверкающая серебром рыбка, не большая, но и не маленькая, взметнулась над водой. И тут же в погоню за ней вынырнуло длинное зеленоватое тело речного хищника. Щука раззявила пасть и на лету вцепилась зубами в серебряную рыбёшку.

– Ну и ну, – покачал головой Ефим, выдернув на траву обеих рыбин.

От удивления он позабыл правило, которому учил отец: первую рыбу надобно отпустить в воду – отдать Глубарю. Да и какая из них первая? Одна в другой, как матрёшки.

Зажарил их на костре, с аппетитом поужинал и, собрав просохшие одеяла, завалился в землянку – спать.

Проснулся ещё до рассвета: пора проверять снасти. Ветель оказался уловистым: рыбы в обоих его крылах было полно. Ефим присел на берегу и принялся потрошить добычу, работая ножом с привычной сноровкой. Рука сама знала, куда вести лезвие: вспороть брюхо, вынуть внутренности, промыть в реке.

Внезапно пришло чувство, что за ним кто-то наблюдает. Ефим оглянулся. Неподалёку, между деревьями, на растянутых верёвках уже висели ряды рыбы – в солнечном свете блестели их серебристые спины. И больше – ничего.

Ефим прикрыл глаза, прислушиваясь к звукам вокруг. Тишину нарушали редкие всплески рыб и звон комарья.

Он открыл глаза. Река здесь неширокая, от берега до берега – сотни саженей не будет. На другом берегу темнели кусты, за ними начинался густой ельник. Ни движения, ни шороха, ни ощущения опасности. Он провёл рукой по лицу, усмехнулся про себя. Может, зайчишка какой смотрит на него? О лесной нечисти думать не хотелось. А о речной – и подавно.

Ефим поднялся – нужно было пересыпать солью сегодняшнюю рыбу.

Но что-то всё же заставило его ещё раз оглянуться. И снова никого не увидел. Только Чёрная речка спешила вниз, отбрасывая закатные блики на его лицо.

Солнце нехотя спряталось за верхушками деревьев, растекаясь по небу золотом и алыми мазками. Лес затихал, но к вечеру просыпалась другая жизнь: где-то в глубине чащи надрывно кричала ночная птица, в высокой траве стрекотали цикады, а в воздухе звенели полчища комаров.

Ефим сбросил рубаху, подошёл к воде. Окунул руки, омывая их от приставшей рыбьей чешуи, поплескал ладонями по лицу. Прохладная вода стекала по коже, принося долгожданное облегчение. Он уже собирался зайти глубже, когда заметил в реке тёмную фигуру.

У противоположного берега по пояс в воде кто-то стоял. Девка или баба, не разобрать издали. Её неподвижный силуэт вырисовывался на фоне вечерней дымки. Как ни всматривался Ефим, лица разглядеть не мог. Только очертания фигуры, размытые сумерками. Даже звуки стихли, уступая место странному видению.

Ефим медленно поднял руку, несмело помахал – жест был почти детский, простой, как приветствие.

Девка вздрогнула и нырнула. Вода сомкнулась над головой – ни малейшего всплеска, ни следа. Померещилось?

Ефим застыл, не осмеливаясь шелохнуться. Он вглядывался в речную гладь, ожидая увидеть движение. Но ничего. Река текла, как и прежде – спокойная, бесстрастная, будто ничего и не было.

– Показалось, что ли? – пробормотал он вслух.

Ефим тряхнул головой, стараясь прогнать наваждение. За день перегрелся под солнцем – вот и чудилось всякое. Он вошёл в реку и поплыл, погружая разгорячённое тело в прохладные объятия воды.

Река приняла его ласково: охладила кожу, смыла усталость, прояснила мысли. Несколько минут он плавал, чувствуя, как течение касается плеч, обнимает руки, уносит прочь дневную усталость.

Когда снова выбрался на берег, сумрак уже сгустился, а костёр почти погас. Ветер шевелил верхушки деревьев, тени удлинялись, мягко ложась на землю. Ефим натянул рубаху, встряхнул волосы и направился к землянке.

Внутри было прохладно. Он накинул отцовский зипун, лёг на жёсткий настил, укутался старым одеялом и закрыл глаза. Усталость быстро смежила веки, но сон был неспокойным.

Казалось, рядом кто-то есть. Откуда-то издалека тянулся то ли шёпот, то ли жалобный напев. В манящих звуках сквозила тоска. Сквозь зыбкую дрёму Ефим пытался разобрать слова, но всё расплывалось. Он метался во сне, ловил этот голос, но он ускользал, оставляя после себя шершавое ощущение тревоги. Сколько это длилось, Ефим не знал. Утро он встретил разбитым. Казалось, что не спал вовсе, а всю ночь боролся с лихорадкой. Голова тяжёлая, тело ватное. А в груди затаилась необъяснимая пустота.

День тянулся неспешно, привычно. С утра Ефим проверил снасти, опростал ветель и завёл снова в воду, потом занялся рыбой. Руки работали споро, привычно, а мысли блуждали далеко. Всё о ней, о Варваре. Как она там? Чем занимается? Вспоминает ли его? Ему хотелось поскорее увидеть её.

Ощущение чужого взгляда не покидало. Будто кто-то следил – то ли из леса, то ли из самой воды. Послышался шорох в зарослях камыша, затем приглушённый всплеск.

Ефим замер, прислушался. Ничего подозрительного. Лес жил своей жизнью: перекликались птицы, жужжали насекомые, ветер осторожно трогал верхушки деревьев.

К вечеру он смотал снасти, умылся. И снова краем глаза уловил движение. К нему кто-то плыл. Над водой торчала чья-то голова. И она приближалась. Так тихо и так быстро, что Ефим забыл, как дышать. Над гладкой поверхностью торчала половина – та, что выше носа: глаза, лоб, макушка. Нижнюю часть укрывала вода. Неподвижный, цепкий взгляд тёмных глаз вызывал оторопь, в них плескалась бездна. За головой извивались змеями длинные волосы.

И вдруг голова исчезла. Бесшумно погрузилась в воду.

– Эй? Чего пугаешь? – окликнул Ефим.

Подобрав с земли небольшой камень, размахнулся и зашвырнул на середину. По речной глади побежали круги.

Голова вскоре вынырнула, но совсем в другом месте. По спине проскользнул холодок – расстояние между точками было слишком большим, обычный человек так быстро передвигаться под водой не мог. Ефим застыл. Творилось что-то странное.

Голова тем временем медленно приближалась к берегу. Сначала проявилось лицо – необычайно красивое. На белой коже чернели тонкие брови, пухлые губы, неестественно красные, сияли лукавой улыбкой. Вблизи глаза оказались тёмно-синими, словно глубокие омуты.

Затем показались шея, грудь, и Ефим стыдливо отвёл глаза. Девушка была без одежды. Длинные, мокрые волосы едва прикрывали тело. Он старался не смотреть. Но взгляд, словно намагниченный, скользнул вниз, на плоский живот, пышные бёдра, стройные ноги. Она вышла из воды полностью. Река позади неё вздохнула, будто отпуская.

Узкие, изящные ступни ступали бесшумно, легко. Она подошла вплотную. Ефим понял, что не может сдвинуться с места.

– Ты чего! В беду попала? – спросил он, ощущая, как потянуло холодом.

Он стянул рубаху, протянул незнакомке:

– На, прикройся.

Холодные, мокрые пальцы неприятно скользнули по его запястью. Ефим отдёрнул руку.

– Посмотри на меня, – сказала она мелодичным голосом.

Перед ним стояла девушка дивной красоты. Длинные мокрые волосы облепили плечи и струились до самых колен. В полумраке светилась кожа, бледная, как отражение луны.

Ефим нашёл в себе силы отвернуться, осмотрелся по сторонам, пытаясь понять, каким бесом её сюда занесло.

– Как ты тут оказалась?

– Живу на том берегу, – она смотрела пристально, не моргая.

– А тут зачем?

– К тебе пришла.

– Ко мне?

– Одиноко тебе. Думала, составить компанию. – Она потянулась к Ефиму, дотронулась до его плеча.

Он перехватил её руку, ощутив, какая у неё холодная, неестественно гладкая кожа.

– А спросить меня не хочешь?

– Ты против? – Её губы скривились.

– Негоже это…

– Кто сказал?

Ефим разозлился. Напористость девицы раздражала. Нет, он не был недотрогой, женское внимание ему было не чуждо. Но сердце его принадлежало Варваре. В ней он находил упоение, от её робких касаний млел, о ней мечтал ночами, засыпая. И даже в мечтах боялся опорочить, держался изо всех сил. Ждал, когда станет его женой.

– Ты что, дура?

Девка прыснула, залилась звонким хохотом. Река подхватила смех, унесла в темноту.

– Это ты глупенький… Неужто я тебе не мила?

– У меня невеста есть. – Он грубо взял её за плечо, подтолкнул к реке. – Плыви обратно, бесстыжая.

Она не шевельнулась. Улыбка исчезла. Глаза заблестели, губы дрогнули.

Ефим нахмурился. Почувствовал слабость. Женские слёзы всегда ложились на его сердце тяжестью, которую он не мог сбросить.

– Так, не надо реветь. Если что-то случилось, скажи.

– Одиноко мне… Никого нет… – Она шагнула ближе, пытаясь прильнуть к нему.

Он отшатнулся, выставил перед собой ладони, будто обороняясь от опасного зверя.

– Стой! Что удумала?! – Голос сорвался. – Говорю, мне это не нужно!

Она всхлипнула. Разревелась так громко, что в лесу стихли все другие звуки.

Ефим вздохнул. Вот же вляпался. Что ему делать с этакой напастью, он не знал.

– Ну что ты… Говори, что случилось.

Плечи девушки дрожали. Рубаха Ефима была велика, соскользнула с них.

– Замёрзла… – Голос и правда дрожал.

– Вижу… – Он сжал зубы. – Ладно. В землянке погреешься. Потом расскажешь, что случилось.

Ефим пытался оправдать странное поведение незнакомки чем-то действительно ужасным, ругая её и одновременно сочувствуя. Но потом снова ругал. Не случалось ему за его восемнадцать лет с таким сталкиваться. Да и реакция собственного тела на голую девку застала врасплох. Себя он тоже успел поругать за бесхребетность. Вот бы отец посмеялся – голой бабе поддался, впал в грех, сопля.

Он развёл костёр, вскипятил воду, заварил травяной отвар для согрева.

– Как звать-то тебя? – спросил он девицу.

Она задумчиво молчала.

– Звать?

– Ну да, имя твоё?

– Не знаю…

– Это как так?

– Не помню…

Ефим нахмурился. Подумал, что девка с ним играет, морочит ему голову. Ну да бог с ней, не хочет имя своё называть – и не больно-то надо. Сейчас согреется да пусть идёт, откуда пришла.

– На вот, пей. – Он протянул кружку.

Она взяла. Ефим соображал, как её спровадить. Не хотелось ему опять утешать, если она начнёт рыдать.

– А можно я тут останусь? – жалобно спросила она, вглядываясь в его глаза.

– Нет, – резко ответил Ефим.

– Пожалуйста… Мне некуда идти…

– Как так-то? Ты же откуда-то пришла сюда. Сама сказала, что живёшь на том берегу!

– Нет там никого и ничего… Никто там меня не ждёт, никто не замечает… Ты первый за столько лет меня увидел…

Сердце Ефима забилось сильнее. То ли от жалости, то ли ещё от чего. Это чувство было похоже на то, что он испытывал рядом с Варварой… Но то чувство было светлым, нежным, а это – тёмное, тягучее, будто затягивало его в болотную топь.

Завтра Ефиму пора было возвращаться домой с уловом. Он подумал, что девка может остаться в землянке на какое-то время. Главное, чтобы отец её не увидел, а то как ему всё это объяснять? Но отец с больной-то ногой не скоро тут появится.

– Ладно уж, можешь побыть тут, но только недолго. Оклемайся, подумай да иди в деревню какую, попросись ко двору. Авось, кому-то помощники нужны. Всё же лучше, чем бродяжничать.

Девица смотрела на него с таким теплом и благодарностью, что он смутился. Она отставила кружку на стол, и тут Ефим заметил, что она так и не притронулась к отвару. Он не успел об этом задуматься, как она подалась вперёд, обвивая его тонкими руками, всё ещё холодная, как ледышка.

Ефим даже не успел среагировать, когда она впилась в его губы, вцепилась в плечи мёртвой хваткой, прижалась мягкими колышущимися грудями. Сердце его забилось с разрывной силой, кровь прилила к лицу. Он упёрся руками ей в живот, пытаясь не дать усесться к нему на колени, и с трудом отстранился.

– Да что же ты творишь, чокнутая! – вскочил он.

– Неужели я тебе не мила? – спросила она низким, с хрипотцой, голосом.

– Нет! Не нужно мне этого! Если хотела поблагодарить, могла бы просто «спасибо» сказать.

Девица прожигала его взглядом, томно открывая рот, будто силясь что-то сказать. Но Ефим не стал ждать. Он вышел из землянки, затворив за собой дверь, и уселся неподалёку у кострища. Так и сидел до рассвета, не сомкнув глаз.

Нахальная девица за ним не вышла. Затаилась или уснула – ему было не важно. Главное, чтобы не приставала. Он думал только о том, как бы поскорее вернуться домой.

* * *

Едва рассвет тронул горизонт, Ефим поднялся, размял затёкшие ноги. Несмотря на бессонную ночь, он чувствовал себя бодро. Мысль, что скоро будет дома и увидит Варвару, согревала его, поднимала настроение.

Девица, видимо, ещё спала. Из землянки не раздавалось ни звука, дверь оставалась закрытой. Ефиму всё же нужно было зайти внутрь – взять кое-какие вещи. Собравшись с мыслями, он шагнул к землянке, тихонько отворил дверь и вошёл.

Внутри было пусто. Нары аккуратно прибраны, за столом никого. Ефим нахмурился, огляделся, заглянул даже под нары, посмотрел за очагом. Пусто. Ни малейшего намёка на чьё-то присутствие.

Как же она так выскользнула, что он не заметил? Ведь всю ночь сидел у выхода, лицом к землянке. Да и окон здесь нет. Куда же она делась?

Ну да ладно. Ефим почувствовал облегчение. Не его это забота. Главное, чтобы не вернулась. Ушла – да с концами бы.

К вечеру, нагруженный рыбой, Ефим возвратился в деревню. Мысли о странной девке улетучились, казались теперь дурным сном, мороком. Всё это осталось в лесу, а впереди – дом, тепло и милая Варвара.

Отдав матери улов, он пошёл в баню – смыть с себя пот и въедливый рыбный запах.

Ефим любил баню. Здесь тело отдыхало, а мысли становились яснее. Жар расслаблял мышцы, выгонял усталость, оставляя лёгкость и свежесть. Здесь он чувствовал себя особенно.

С детства он умел замечать чужое присутствие. В доме – тёплое, спокойное, в амбаре – тяжёлое, в бане – другое, любопытное. Никого это не удивляло. Каждый знал: в доме живёт Кутник, в амбаре – овинник, в бане – баенник. Но никто из родных и знакомых не рассказывал, что ощущает соседей так же ясно, как он. Он видел тени в углах, слышал лёгкий топот мелких ног. Или вот как теперь на рыбалке: шёпот воды, плеск купающейся девки, больше похожей на лесную нечисть, чем на человека.

В углу что-то зашуршало. Скрипнула половица. Ефим не дёрнулся, не открыл глаз. Он плеснул воды на камни, провёл веником по плечам. Пар окутал лицо горячей пеленой. Но ощущение, что кто-то смотрит, не пропало.

Ефим усмехнулся и спросил:

– Чего глядишь?

Ответа не последовало. Ефим встал, облил себя прохладной водой. Вышел в предбанник, оделся. Распахнул дверь и шагнул за порог, всё время ощущая спиной любопытный взгляд.

С трудом заставил себя не оборачиваться.

Пар расслабил тело, прочистил голову. Теперь Ефим почти не сомневался, что наглая девка на рыбалке была ненастоящей, неживой. Ну и хорошо, что отстала!

С лёгкостью в груди он отправился к дому Варвары.

* * *

Близилась ночь Ивана Купалы. Деревенская молодёжь с утра готовилась к празднику. Девушки завивали венки, один краше другого, вплетали в них полевые цветы и травы. Парни собирали хворост и складывали в большую пирамиду для будущего костра. Некоторые – собирались в лес за цветком папоротника, веря в то, что он откроет им спрятанные в земле клады.

К реке пошли перед закатом. Парни гурьбой шли позади девушек, болтая о разном.

– Ну что, Ефим, решился сватов к Варваре засылать? – спросил Захар, крепкий коренастый дружок Ефима.

– Давно уже, – ответил Ефим, пожав плечами. – А она всё тянет, не велит. Ей этого Купалу подавай, традиции блюсти, знамения какие-то.

Парни рассмеялись, хотя в душе Ефим уважал решение Варвары, просто не хотел показаться смешным перед друзьями.

– А мне пока не хочется, – признался Захар, зевая. – Родители уже всю плешь проели, что пора бы. А я не спешу хомут на шею надевать!

– Так вон, Алёнка тебя ждёт, – поддразнил Ефим. – Смотрит так, будто кроме тебя никого в деревне нет. Разве Алёнка похожа на хомут?

Парни засмеялись.

– Знаю… Алёнка – ладная девчонка, – вздохнул Захар. – Но мне Марьюшка по душе. Только я ей как кость в горле. Даже смотреть на меня не хочет.

– Ну, так постарайся её венок поймать. Может, и растопишь ей сердце. Девки в это верят больше, чем в собственные чувства.

– Верно говоришь! – рассмеялся Захар, хлопнув Ефима по плечу.

Молодёжь продолжала путь к реке, предвкушая ночные гулянья, костры и веселье, которые приносила с собой купальская ночь.

Парни расселись на берегу, ожидая, когда девчонки запустят венки. Тихо плескалась вода, отражая первые звёзды, воздух наполнился ожиданием.

Захар ткнул Ефима в бок, кивнул в сторону реки. Там стоял Богдан, невзрачный, худощавый парнишка, у которого с девками никогда не складывалось. С тихим бормотанием он что-то кидал в воду.

– Чего он там колдует? Думает, река ему невесту подгонит? – хмыкнул Захар.

– Да кто его знает. – Ефим пожал плечами. – Может, приметку какую знает.

На берегу было оживлённо. Кто-то шутил, переговаривался, а самые отчаянные парни уже поснимали одежду, готовясь броситься вплавь за венками. Ефим с Захаром не торопились.

Течение здесь было не сильным, да и девчонки ушли вверх по реке всего на полверсты. Они не спешили запускать венки – знали, что не все доплывут. Каждая девушка хотела счастья и опасалась, что именно с её венком может что-то случиться. Девчонки до ужаса боялись плохой приметы, поэтому и медлили.

Уже смеркалось, когда показались первые венки. Ефим улыбнулся, был уверен, что венок Варвары он точно не упустит. Он знал, из каких цветов она его сплела: иван-да-марья, медвежье ухо да плакун-трава. Цветки последней Варвара особенно почитала.

– Плакун-трава заставит плакать даже нечисть, – говорила она ему во время прогулок, указывая на розовые цветки с каплями росы на лепестках.

Вдалеке слышались весёлые голоса: девушки возвращались. Вдруг раздался громкий девичий плач – чей-то венок утонул. Парни тоже заволновались, засуетились, попрыгали в воду, а кто-то уже успел выловить первый венок.

Захар подмигнул Ефиму:

– Готов?

– Готов.

Парни скинули одежду и поплыли. Когда оказались на середине реки, увидели венок из горицвета – жёлтый, как летнее солнце.

Ефим посмотрел на Захара, тот отрицательно мотнул головой: – Не, у моей красный и лента вплетена.

– И не мой… – пробормотал Ефим.

Следом подошёл ещё один, красивый, ярко-розовый. Парни легонько отпихнули его, чтобы плыл себе дальше.

Наконец Захар выловил венок Марьюшки – красный, из крупных маков, оплетённый красивой атласной лентой.

– Вот оно! Ну, теперь точно моей будет!

Ефим затаил дыхание. Варварин венок всё не появлялся… Сердце неприятно сжалось. «А вдруг ко дну ушёл…» Но не успел он себя накрутить, как из темноты показался нарядный веночек: двуцветные цветочки иван-да-марьи, жёлтые свечки медвежьего уха…Венок оказался на самой струйке и поплыл быстрее других. Ефим поспешил выхватить его из потока, опасаясь упустить. Присмотревшись, засомневался: разве у плакун-травы цветки тёмно-синие? Вроде бы Варя розовые показывала. «А, в темноте все кошки серы!» – подумал он и повернул к берегу.

И вдруг его дёрнуло воспоминание. Перед глазами всплыло лицо девицы… Губы… Холодные, настойчивые пальцы… Глаза… Тёмно-синяя глубина гиблого омута.

Ефим мотнул головой, прогоняя навязчивый образ.

– Ты чего, Ефим? Айда к берегу. Пошли к девчатам.

– Да… да… – пробормотал Ефим.

Ефим шагал по берегу вверх по течению с венком в руках, и сердце его билось ровно, уверенно. Он ждал, что Варвара выйдет к нему сама, с той самой улыбкой, что грела душу. Лица встречных девчат были бледны, глаза тревожны. Они переговаривались, бросали косые взгляды, а едва поравнявшись с ним, ускоряли шаг и убегали, будто и не было их.

Что за суета? Ефим нахмурился, но продолжил путь. Впереди ещё шли девчонки. Но и среди них Варвары он не увидел. Спину ожгло холодом. Девки примолкли и подозрительно смотрели на Ефима, а венок в его руках вызывал у них ужас.

– Варя! – окликнул он.

Толпа нехотя расступилась. У самой воды, на сером камне, сидела Варвара. Лёгкое платье прилипло к плечам, косы растрепались, тонкие пальцы вцепились в подол. Она плакала.

Ефим бросился к ней, она подняла голову. Глаза красные, заплаканные, но взгляд… Сначала она увидела его. Потом венок.

Её лицо исказилось. Губы дрогнули, она вскочила, будто её хлестнули крапивой, и рванула прочь.

– Варя! Да стой же!

Он обернулся к девкам. Те опустили головы, спрятали взгляды. В груди сдавило.

– Что случилось?!

– Венок Варвары… Он ко дну ушёл…

Мир вокруг закачался.

– А этот? – он поднял венок. – Чей он тогда?

Никто не признал его своим.

Тишина. Нестерпимая, давящая, тяжёлая, как свинец.

Ефим не выдержал, выругался сквозь зубы, отошёл в сторону, пытаясь осмыслить происходящее. Сердце гулко стучало в груди, отдавалось в висках. Как так вышло? Кто мог так мерзко подшутить?

В зарослях рогоза послышался шорох. Треск сухих стеблей, резкий всплеск воды. Там ворочался кто-то крупный. Двигался в его сторону.

Ефим сделал шаг вперёд, сердце ухнуло в пятки.

Она стояла по грудь в воде, недвижная, как речная тень. Волосы прилипли к плечам, губы тронула тонкая, хищная улыбка. Глаза…Чернильно-синие, глубокие, как омут.

Но никто, кроме Ефима, туда не смотрел. Никто не слышал шороха и плеска. Никто не видел её – давешнюю голую девку с Чёрной речки.

Ефим стиснул зубы, метнув венок прямо в её лицо. Он рассыпался, цветы разлетелись, брызгами осели на речной глади.

Но Ефим уже не смотрел – развернулся и бросился за Варварой. Только бы догнать. Только бы объяснить.

Фёдор, отец Варвары, встретил Ефима гневом, преградил путь. Едва тот ступил на их двор, как получил град ругательств, да таких, что уши горели.

– Вон отсюда! – рявкнул Фёдор, не слушая ни слова. – Чтобы ноги твоей здесь не было!

Ефим открыл рот, но не успел вымолвить и звука. Не вышло. Его не спросили, что случилось, не дали объяснить. Грудь сдавило злостью и горечью, но спорить было бессмысленно. Он развернулся и понуро пошёл прочь.

* * *

Дома встретили мать с отцом. Встревоженные, сразу начали расспрашивать, но он не знал, как объяснить всё это. Отмахнулся, мол, устал, и вышел на двор.

Отец последовал за ним.

– Что стряслось? – спросил он, в голосе звучало не просто беспокойство, а что-то ещё.

Ефим вздохнул. Рассказал всё: как Варварин венок ко дну ушёл – девки толковали – к беде. Как сам он выловил ничейный венок. Да, примета купальская, вроде пустяк, безделица, девчонки в неё верят, но чтобы вот так… Ефим не понимал, что случилось на самом деле.

Отец слушал внимательно. Его беспокойство росло.

– Там ещё девка эта… – нехотя признался Ефим. – На рыбалке, на Чёрной речке, была, теперь и тут. Как будто преследует… Юродивая какая-то.

Отец переменился в лице.

– Что за девка?

Ефим почувствовал, как в груди снова заворочалось неприятное предчувствие.

– Да девка как девка. Бродяжка какая-то. Бесстыжая. Пристала, как банный лист, еле отвадил. Помочь хотел, думал, заплутала или обидел кто, а она… Да ну её, дура голая.

– Постой, сын, расскажи-ка мне с самого начала: ты гостинец, что мать собрала, Глубарю отдал?

– Конечно, отдал, – твёрдо ответил Ефим. – И присказку не забыл: «Ловись, рыбка, большая и малая!»

– Молодец, – одобрил Клим. – А первую пойманную рыбку отпустил к Хозяину?

Ефим покраснел.

– Нет, не отпустил, позабыл совсем, – сознался он. – Да и как было отпустить? Они же сразу две попались: сперва окунёк, а потом, уже на лету его заглотила щука. И кого прикажешь отпускать? Окунь уже дохлый, она его здорово зубами помяла. А щука – вроде как уже не первая, а вторая…

– Ох, – нахмурился Клим. – Это же тебе знак был от Хозяина. И что ты с ними сделал?

– Зажарил на углях и съел, – упавшим голосом сообщил Ефим.

– А вот это уже совсем худо! – помрачнел Клим. – Это же сам Глубарь к тебе под видом щуки вынырнул. Скажи, а хотя бы камни ты в речку не кидал?

Ефим обмер.

– Кидал, – признался он. – Запустил камень, когда эта девка из воды вынырнула. Круги от него громадные пошли.

Ефим совсем сник, понимая, сколько глупостей он совершил.

– Эх ты! – сказал Клим. – Учишь тебя, учишь, а ты… Рано тебе ещё на рыбалку одному без отца ходить.

– И что теперь будет?

Отец не ответил. Долго смотрел на Ефима молча, потом наконец сказал:

– Ладно, сын, пойдём. Утро вечера мудренее.

Сон не шёл. Ни к Ефиму, ни к родителям.

Ефим лежал, глядя в потолок, и слышал, как за стеной мать с отцом о чём-то шептались. До него доносились обрывки: «Бабка Аглая», «А вдруг и к нему», «Как тогда к тебе», «Мерзость». В голосе матери слышались горестные нотки.

Тогда? Когда тогда? Какая мерзость?

Вопросы ворочались в голове, путались, вязли в мутной полудреме.

Так и уснул Ефим – с тяжестью в груди, с тревожным осадком, что тянул его вглубь тягучего, беспокойного сна.

Прошла неделя. С той самой ночи Купалы Ефим не видел Варвару. Он пытался выспросить у подружек, как она, что с ней, но девки многозначительно переглядывались и уходили от разговора.

А вот Захар ходил счастливый, сиял, хвастался, что Марьюшка его венок приняла. Говорил, что скоро сватов засылать будет.

И Богдану счастье улыбнулось. Алёнка приняла от него венок. Готовились к свадьбе.

После Петрова дня начались покосы. По утренней росе в полях слышался перезвон кос.

Ефим с отцом с утра до вечера пропадали на лугу: летний день год кормит. Ровными рядами ложилась скошенная трава. Её густой аромат пьянил. Тело натружено гудело, а тревожные думы щемили сердце всё сильнее.

Одно радовало – следов речной девки не было. Ефиму казалось, что, если бы она сейчас явилась, он бы её прибил. Сроду руки на баб не поднимал, но тут… Желание отлупить бестолковую девицу преобладало.

Однажды ночью Ефиму приснился сон.

Окружённый тенями деревьев, он стоял и прислушивался. Кто-то его позвал. Знакомо, тоскливо, жалобно. Варвара?

Он пошёл на голос. Вышел к топям.

Варвара стояла по колено в воде, в одной посконной рубахе. Мокрая ткань прилипла к телу. Простоволосая, заплаканная Варвара тянула к нему руки, кривила губы в плаче, просила:

– Забери меня… Отсюда…

Он шагнул. Болото жадно чавкнуло, ухнул он в трясину по самую макушку.

Проснулся мокрый, как мышь, будто из ведра полили. Грудь ходуном, рубаха липнет к телу, пальцы дрожат. Еле вырвался из вязкого, липкого сна, что не хотел отпускать.

Утром – снова на луга. Клим с соседскими мужиками копнили подсохшее сено, отвозили копны на конной волокуше. Ефим стоял наверху, принимал душистые нави́льники, равномерно укладывал сено в зарод. Поставили по стогу себе и соседям. Завершили последний, когда потемнело небо и загрохотал гром.

Домой вернулись к вечеру, уставшие, потные, но довольные: успели до дождя. Мать встретила у порога, обняла, заговорила горячо:

– Сынок, ты только не переживай. Сядь.

Ефим нахмурился:

– Что случилось?

В глазах – тревога.

– Ну, что такое, мам? Что случилось?

Грудь ожгло зимним холодом.

– Ты ещё не знаешь… – тихо начала мать.

– Да что?!

– Варвара пропала.

Как обухом по голове. Мир качнулся.

Ефим дёрнулся, но отец вовремя поймал за рукав.

– Стой! Ефим, стой.

– Аксинья прибегала, – продолжала рассказывать Марьяна, – сказала, что отошла уже Варвара от печали-то. По дому работала, ждала тебя. Отцу с матерью всё объяснила, Фёдор хотел прийти, извиниться. А тут покос. Сам знаешь, нельзя время упускать. Как зарядит дождь, всё сено погубит.

– Ну и что с Варварой? – перебил Ефим. – Как она пропала? Куда?

– Аксинья сказывала, вышла из дома поутру вчера ещё – и нет её. Мужики-то все на покосе. Мы с бабами да ребятишками всю округу обошли. Все кле́ти, бани, сенники проверили. Нет нигде. Не иначе, в лесу надо искать. Снова… – Марьяна замолчала, удерживая рыдания.

– Батя, да как так! Что она говорит? Почему?! – Ефим повернулся к отцу.

– Потому! Дело тут не простое, – крякнул Клим.

Мать тихонько всхлипнула:

– Чувствовала я, что не отпустит нас просто так эта напасть…

Ефим нахмурился, глядя на неё с недоумением:

– О чём ты, мам?

– Марьяна, не надо, – оборвал отец.

– Что не надо?! – взорвался Ефим. – Говорите уже толком, в чём дело, что вы всё шепчетесь у меня за спиной?!

Отец метнул в него тяжёлый взгляд, густо сдвинув брови. Ефим замер, чувствуя, что переступает черту.

Мать тяжело вздохнула, вытирая слёзы концом платка:

– Сходи к бабке Аглае. Расскажи про ту, что видел на реке. Авось поможет она.

– А это тут при чём? – не понял он.

– Да при том… Нечисть какая-то привязалась к тебе…

Ефим замер. Нечисть?..

– Мам, ну какая нечисть? Обычная девка… Наглая только. – Ефим переводил взгляд с матери на отца. – Да скажите толком!

– Обычная, да не обычная. Это ты её обычной видишь… Она хоть кем для тебя обернуться может.

– Мам, откуда вам знать такое?

– Оттуда… – Мать опустила глаза, голос её дрогнул. – Отца до твоего рождения такая вот оприходовала. Зимой, в тайге. Я еле вызволила… А потом ты родился. Знала я, что всё это так просто не пройдёт. Да и Аглая говорила – кто в той стороне побывал, помечен.

Ефим слушал и не верил своим ушам. Что они такое говорят?..

Но думать было некогда. Нужно что-то делать. Нужно искать Варвару.

* * *

Аглая, согбенная морщинистая старушка, встретила Ефима как родного. Ему помнилось, как в детстве она частенько захаживала к ним, подолгу говорила с матерью. Потом ходить к ним перестала – видать, совсем сил не осталось. «Сколько ей лет?» – подумал Ефим.

– Двести сорок первый годок мне, Ефимка. Давно живу – чужой век заедаю, – проскрипела Аглая.

Он побледнел. «Она что, мысли читать умеет?»

– Умею… А то какая ж я тогда ведунья-знахарка? – Бабка улыбнулась беззубым ртом. – Да шучу я, шучу. Этот вопрос всех волнует, вот и тебя тоже. Садись, внучок, рассказывай всё.

И Ефим рассказал, как на духу. Ничего не сокрыл, даже про поцелуй с голой девкой упомянул, которому сопротивлялся изо всех сил, еле выстоял.

Аглая слушала и качала головой, а когда он закончил, сказала:

– Сильный ты, раз смог навке противиться. Ну, ещё бы… Ты бы и ведуном сильным мог стать, если бы мать твоя одобрила. Видишь же всякое? – Она прищурилась. – В баньке особенно часто, да?

Ефим качнул головой.

– То-то и понятно: мать-то у баенника помощи просила, когда отца твоего из лап Лесовицы вызволяла. Да только тот дурак глухой совсем, не так понял старый, видать. Не просто помог Марьяне Клима от Лесовицы спасти, но ещё и ребёночка им наворожил.

– Как так наворожил? Разве детей так делают? – усмехнулся Ефим. – Ну ты даёшь, бабушка, совсем меня за ребёнка держишь?

Аглая прищурилась ещё сильнее.

– А ты не больно умничай. Слушай, коль пришёл. Появился ты не просто так. У Марьяны с Климом долго детей не было. Вот Клима Лесовица себе и переманила. А баенник помог и Клима вернуть, и ребёночка наколдовал. Вот и получился ты, особенный ребёнок. И даже на той стороне успел побывать.

– Как это?

– А вот так. Особенный ты. Вот к тебе и цепляется всякая нечисть. Но ты силён, силён. Коль сразу в омут не ушёл, коль сумел отвадить… Но навки приставучие. Пока своё не заполучат, не отступят. Видать, пошла она войной – решила соперницу убрать в надежде, что тогда ты сам к ней придёшь.

Ефим слушал. И мир наконец начал принимать верные очертания. Столько лет он не мог понять, что с ним не так… Почему он видит больше, чем другие ребятишки. А теперь всё вставало на свои места.

Аглая ещё долго рассказывала про нечисть, про ту сторону, про её жительницу навку, подсказывала, как от неё избавиться. Говорила тихо, неторопливо, будто нитку долгую пряла. А потом вдруг сказала:

– Тебе помощь Шугаря́ нужна. Чтобы не морочил, а наоборот, помогал.

– Что за Шуга́рь ещё? – нахмурился Ефим.

– Хозяин леса, лешак по-простому.

Ефим кивнул. Сказы про лешего слышал, но не думал, что к нему придётся идти за помощью.

– С грамотой я тебе помогу, – продолжала Аглая. – Её не каждый может правильно составить, да и писать надо особым образом. А ты пока подготовь подношения. Бутыль браги да пирог с капустой.

Ефим удивлённо посмотрел на неё:

– Зачем ему такие гостинцы?

Аглая усмехнулась.

– А что, если нечистый, то не ест и не пьёт? Эх ты, чернота. Не чужды им все благости да прочие человечьи радости. А Шугарь так и вовсе любит всё людское. Да и самих людей… Точнее, человечьих баб не прочь в жёны взять.

Ефим, конечно, знал о всяческих ритуалах, которые блюсти положено. Отец ещё с детства учил: идёшь на рыбалку – задобри Глубаря, иначе тот натравит своих рабов-утопленников, и те сети рвать будут. Вот и в тот раз…

– Вот, вот, – подтвердила Аглая. – Первую рыбу Глубарю не отдал, сам съел, да ещё и камнями в реку кидался… Поэтому навка к тебе и явилась.

Ефим густо покраснел: вот ведь, не говорил старухе про это, а она знает.

Стыдно стало Ефиму. Отмахивался он от всего этого, считал пустыми суевериями. Хотя всё вокруг было пропитано странным, потусторонним, неведомым. Да и сам он не раз видел всякое – своими глазами, не в сказках, не в снах. Только привык объяснять да логике подчинять.

А выходит, не всё в этом мире людской логике покоряется…

– Ну, хватит рассиживаться, – сказала Аглая, – иди за подношениями. Как всё соберёшь, приходи обратно. Я к тому времени грамоту подготовлю да словам обучу, которые сказать нужно. Варвару твою выручать надобно.

– Да, бабушка, я всё сделаю, лишь бы Варвару вернуть. Люблю я её, жениться хочу.

– Весь в мать свою пошёл, – улыбнулась бабка. – Поторапливайся, внучек. Будем верить, что жива твоя невеста…

Сердце Ефима неприятно кольнуло. Не хотелось думать, что Варвара может пострадать. А может, он просто боялся смотреть правде в глаза.

На улице стояла духота. Чёрные тучи застили небо. Поднимая пыль, дул ветер.

– Сходи в баню, сынок, – сказала Марьяна. – С покосу же пришли. Отец уже попарился.

И то, кожу щипало от пота да налипших на тело травинок: весь день на жаре на стогах простоял. Взяв у матери чистое бельё, Ефим направился в баню. Смыл пот и грязь, напарился. Присел на лавку отдышаться.

В углу под полком зашебуршало.

– Ну, чего тебе? – грубовато спросил Ефим.

Никто не ответил. Только зашевелился листиками веник, которым он только что хлестал себя по бокам. Ефим заворожённо смотрел на чудо: невидимыми руками веник превращался в чучело. Обозначилась голова, отделились перевязанные прутиками ручки-ножки. Куколка приподнялась на лавке, будто просила взять её с собой.

– Понял, всё понял, батюшка, – неожиданно для себя сказал Ефим. – Возьму, утром зайду, пусть полежит пока.

Выйдя из бани, попал под ливень: наконец-то разразилась гроза. Небо метало молнии, сердито гремело громом. С силой обрушивались на землю потоки воды.

Наутро Ефим взял у матери пирог с капустой, у дядьки Прохора купил бутыль браги.

Зашёл в баню за куклой из банного веника. Рядом на лавке лежал кривой нож. Ефим повертел его в руках, не понимая пользы. Потом завернул в тряпицу, сунул в холщовую сумку вместе с чучелом. Авось, пригодится.

У Аглаи тоже всё было готово. На берестяном полотне чернели загадочные надписи. Ефим не стал спрашивать, что там написано, доверился бабке.

Благодарность свою не забыл – передал Аглае от матери свежий хлеб, мёд и кусок сала.

– Доброе дело делаешь, внучек, – молвила бабка, перекрестив его на прощание.

Ефим поклонился, взял дары и пошёл через поле к нужному месту, где положено гостинцы Шугарю оставлять да грамоту с прошением.

Лес стоял молчаливый. Давил тишиной, напряжённо ждал. Не слышно ни пения птиц, ни шороха ветра в кронах.

Ефим уложил на пень подношения, вполголоса заговорил:

– Шугарь, хозяин древний, мудрый. К тебе на поклон пришёл. Я тебе хлеба, ты мне – дорогу верную. Я тебе пироги, ты меня – не кружи по лесу. Я тебе брагу, ты мне – покажи, где возлюбленная моя.

Аглая наказала: после слов уходить, не оборачиваясь. Даже не думать оглянуться, посмотреть.

Так Ефим и сделал.

Вот только как понять, принял ли Шугарь подношение и поможет ли ему, – тут ответа никто дать не мог. Но идти вглубь леса, в неведомое, туда, где нечисть замешана, без прошения – дело гиблое.

Под густыми кронами деревьев царил мрак. Рядом с молодой порослью стояли деревья, приготовленные к смерти. Они раскачивали седыми прядями мха-бородача и тёрлись друг об друга шершавыми стволами, издавая жалобные стоны, от которых щемило сердце. Под их корнями валялись уже мёртвые деревья, покрытые мхом. Приходилось перелезать через трухлявые преграды и обходить стороной раскидистые коряги.

Однако больших препятствий лес не чинил и кругами не важивал. Вскоре Ефим вышел к речке, туда, где всё началось. Солнце стояло в зените, вода мерцала, как расплавленное золото. Он замер, прислушиваясь к своим ощущениям, пытаясь понять, куда могла увести нечисть Варвару.

Но как это понять?

Мать говорила: настоящая любовь сильнее любого зла, любого заговора-приворота. Никакая беда не страшна, если любишь искренне, всем сердцем.

Ефим засомневался.

Почему тогда он не знает, где искать Варвару? Почему сердце молчит?

Зашевелился в сумке за плечами банный веник, напомнил о себе. Ефим взял его в руки и бережно опустил в воду.

– Забери эту куклу в дар, Глубарь, у неё родных и близких нет. По ней никто плакать не будет, а таких, как мы, не бери. Верни мне мою Вареньку, Хозяин, – проговорил он, сам не зная, откуда слова такие взялись. Не иначе, баенник подсказал.

Резко подул ветер. Река вдруг вздыбилась валуном величиной с дом. Потоки воды медленно схлынули и обнажили громадную рыбью голову. Она глядела прямо на Ефима четырьмя блестящими глазами, каждый был размером с таз. Ефим попятился. Чудище раззявило страшную пасть, утыканную двумя рядами острых зубьев, и одним махом заглотило куклу из банного веника. Ефим стоял, боясь пошелохнуться.

Глубарь начал медленно разворачиваться, на берег нахлынули волны. Ефима окатило фонтаном брызг. В одночасье намокли порты и рубаха, волосы прилипли ко лбу. Но вот в воздух взметнулся гигантский щучий хвост, махнул, будто прощаясь, и всё стихло.

Очарованный Ефим стоял ещё какое-то время, наблюдая, как ходят по воде неспокойные круги. Но вот вода снова стала гладкой.

Тут же на блестящей поверхности возник сам собой образ: мокрая, простоволосая Варенька тянет к нему руки, губы дрожат в беззвучном плаче… Зовёт. Просит забрать её. А сама вязнет в болоте будто.

Болота…

В его ночном кошмаре она была на болотах! Вот оно!

Ефим резко выдохнул, ополоснул лицо в реке и направился в чащу.

Долго блуждать не пришлось. Под ногами стало мягко чавкать, воздух наполнился тяжёлым запахом гнили, сгустился, стал осязаемым, липким.

Деревья здесь стояли кривые, будто скрюченные подагрой да утином старики. Никого слышно не было. Глухо, словно в мире ничего живого не осталось.

Ефим пошёл по вешкам мимоходных охотников, чтобы не угодить в топь.

Солнечные лучи и днём сюда едва пробивались, а сейчас, когда свет уже прятался за горизонтом, вовсе тонули в плотной завесе кривых деревьев. Тягучая тьма сгущалась, будто сама земля её выдыхала.

Ефим замер. Почудилось… Будто что-то плеснуло в стороне. Вода? Или кто там?

– Варя, это я, – позвал он негромко.

Осторожно пошёл вперёд, внимательно ступая по узкой размокшей тропке. Коряги цепляли одежду, словно пытались удержать, не пустить дальше. Норовили спихнуть с узкого пути. Вешки встречались реже, и Ефиму оставалось только вглядываться в тропу до рези в глазах.

И вдруг…

Где-то из-за деревьев послышался всхлип. Тоненький, жалобный, знакомый.

– Варя! – Ефим рванулся на звук.

Нога соскользнула, но он удержался, вцепившись в корягу.

– Я здесь, – послышался родной голос любимой.

– Варюшка, я пришёл. Я здесь, родная!

Ефим выбрался на небольшой пятачок земли. Впереди, в затянутой тиной и ряской воде, на бугре, который будто само болото отрыгнуло, стояла Варвара.

Такая же, как во сне: в мокрой ночной рубахе, липнущей к тоненькому телу. Волосы распущены, личико покраснело от слёз, губы дрожат в жалобном плаче. Она тянула к нему хрупкие нежные руки, умоляла:

– Миленький, ты пришёл… Я уж и не надеялась.

– Что же ты говоришь, как бы я тебя бросил, глупая.

Ефим шагнул вперёд – и нога ухнула в глубину. Он едва успел откинуться назад, спасаясь от жадной трясины.

– Забери меня, пожалуйста. Мне страшно. Мне холодно, – причитала Варвара.

– Сейчас, родная, сейчас…

Ефим лихорадочно соображал, как вытащить её. Казалось, рукой подать, но это болото – утянет, как пить дать.

– Давай я тебе корягу кину, ты за неё держись, а я тебя вытяну.

– Нет! – всхлипнула Варвара. – Я боюсь! Там, в воде, кто-то есть… Забери меня… Пожалуйста… Я боюсь!

И разрыдалась, жалобно, душераздирающе, обжигая этим плачем сердце Ефима.

– Сейчас, милая, сейчас… Я поищу что-нибудь. Я тебя заберу. Подожди немножко…

Ефим оглядывался вокруг, ища хоть что-то, что могло бы помочь. Ругал себя, что не взял хотя бы топорик, да даже верёвку не сообразил прихватить. Вот дурак. Дурак полный. Кто ж знал, что найдёт Варвару на болоте…

Эх… Верёвку бы…

Он прикинул: можно было бы разбежаться, перепрыгнуть к ней на холм. Ну, перепрыгнет, а дальше что? Обратно как? Да и она не допрыгнет – разбегу негде взять. Засада.

Может, сбегать к речке, к отцовской землянке? Там верёвок полным-полно на гвоздике…

Но это ж двадцать вёрст туда-обратно. А ну как уйдёт – а навка вернётся? Что тогда? Что, если сделает что-нибудь с Варварой? Нет, нельзя уходить.

Думай, дурак, думай.

Варвара рыдала пуще прежнего, не давая соображать, не давая оценить обстановку. Умоляла Ефима, тянула руки, просила:

– Я так замёрзла, продрогла… Сил моих больше нет… Миленький, иди ко мне… Согрей меня…

Её слова разрывали сердце, но что-то внутри кричало: прыгать нельзя. Не выберутся оба. Увязнут.

– Варя, послушай. Мне нужно сходить за верёвкой, другого выхода нет. Я быстро.

– Нет! Только не оставляй меня одну! Прошу! Только не оставляй!

– Варя, милая, если я не схожу за верёвкой, я не смогу тебя вытащить! А эта мерзость может явиться с минуты на минуту!

При слове «мерзость» Варвара резко перестала рыдать и всхлипывать. Застыла. Тишина повисла в воздухе, напряжённая, как перед грозой.

– Мерзость, говоришь? – Варвара утёрла нос, подняла взгляд. – А как тогда на реке целовал? Не мерзкая была?

Ефим побледнел. Лицо его изменилось. Откуда Варвара узнала?.. Неужто нечистая наболтала?

– Варя… Она на меня кинулась, я и увернуться не успел. Богом клянусь, не было ничего такого.

– Ну-ну… И рубаху ты ей свою не отдал и в землянке с ней не был? Не смотрел на неё голую? Не хотел воспользоваться?

– Да что на тебя нашло?! Неужели не веришь?

– Докажи…

– Да как же я это, по-твоему, сделать должен?

– Прыгай сюда. Ко мне.

– Варя, это бессмысленно. Мы с тобой там оба застрянем.

– Если не прыгнешь, значит, было у вас что-то… – сказала она и повернулась спиной.

Волосы ровной полосой спадали на худые плечи.

Ефим снял с плеча сумку, нащупал тряпичный свёрток. Что-то длинное, твёрдое – не то. Поискал другое, вот оно! Вынул, развернул. Тонкая косица пшеничных волос, повязанная нежно-розовой лентой – Варин оберег.

А у этой Варвары, стоящей на холме среди болота, волосы отливали зеленью. Ни следа состриженной пряди…

– Варь, а помнишь, мы у той ивы с тобой о свадьбе говорили? Думаешь, я бы стал такое обсуждать, если бы не хотел с тобой всю жизнь прожить? Разве стал бы голову тебе морочить, если бы гулять хотел?

– Помню… Но всё же… Обещания легко давать, а ты делом докажи. Прыгни сюда, а потом уже вместе придумаем, как обратно перебраться.

– Вот ты и попалась… – сказал Ефим, крепче сжимая в руке косицу.

– Что? – Варвара недоумённо обернулась.

– А то, что не под ивой это было, а под нашим дубом! Да только откуда тебе знать о том, а? Ты же тварь речная-болотная, а не Варенька!

Неправдышняя Варвара осклабилась, спина её выгнулась, подёрнулась рябью. Рубаха осыпалась пеплом, волосы потемнели, приобрели насыщенный болотный цвет. Там, где только что стояла Варвара, теперь была она – навка. В своём настоящем обличии.

Это уже не та загадочная красавица из реки. Кожу навки покрывала мерзкая слизь, руки и ноги блестели чешуйками. Зрачков не было – сплошные чернильные радужки, наполненные зловещим блеском. Лицо бледное, заострённое, изо рта выглядывал частокол мелких острых зубов.

– Догадался… – прошипела она. – А ты и вправду не такой дурак, как остальные.

Ефим сплюнул, сжав кулаки.

– Где она?!

– Подойди ко мне, я тебе на ушко прошепчу…

– Чего ты хочешь? – спросил Ефим, голос его был твёрд, но внутри всё кипело.

– Вестимо… Тебя хочу. Ты мой суженый. Венок мой поймал, теперь ты должен на мне жениться. – Она хищно облизнула губы.

– Так это твой венок я поймал?

– Конечно, не зря я терлич-траву вплетала, не зря приговаривала: терлич-терлич, Ефима покличь.

– А хрена лысого во всё твоё нечистое рыло тебе не надо? – усмехнулся Ефим и незаметно завел руку за спину.

Навка сползла с холма в болото, исчезая в мутной воде почти по самые ноздри. Но голос её звучал, будто она всё ещё была рядом, дышала в самое ухо:

– Если хочешь, чтобы твоя девка живой вышла и невредимой… Занять её место придётся тебе.

Навка подплыла к нему, высунулась по пояс. Тина и болотная грязь будто не приставали к ней, даже слизь сошла – кожа чистая, светящаяся, волосы искрились изумрудным блеском.

Ефим присел на корточки, морщась от смрада, заглянул в глаза:

– И что я с тобой делать буду?

Навка растянула красные губы в соблазнительной улыбке:

– А ты иди ко мне и узнаешь…

Ефим резко протянул руку, схватил её за волосы и одним движением намотал их на кулак, натянул. Из-за спины в его руке блеснул изогнутый нож – подарок баенника. Мгновение – и зеленоватые пряди остались у него в руке.

Навка отшатнулась, заметалась, разбрызгивая тухлую болотную воду. Завыла трубным голосом:

– Что ты наделал!!! Верни! Верни сейчас же!!!

– Где Варвара? – Ефим внешне оставался спокоен, но внутри всё сжималось от её душераздирающего крика.

Навка стенала, металась по болоту. Аглая говорила: если срезать волосы навки, можно взять над ней власть. Но что та будет так бесноваться – об этом старуха умолчала.

– Варвару верни, и тогда отдам тебе твои патлы!

– Верну! Верну! Забирай! Забирай! – взвизгнула навка. – Там она! В чаще!

– Смотри мне, если обманула – полетят твои волосья в огонь.

– Нет, прошу! Прошу! Только не в огонь! Там она, там…

– Веди, – приказал Ефим.

Навка дёрнулась, в глазах её мелькнул страх, но перечить не посмела. Боязливо, нехотя, постоянно оглядываясь, она пошла вперёд, уводя Ефима вглубь леса.

Варвара была без сознания. Тугие верёвки впивались в нежную девичью кожу, оплетали руки, ноги, грудь, крепко прижимая хрупкую фигурку к грубому, вытесанному из дерева старому идолу.

Ефим подбежал, приподнял её лицо, попытался уловить дыхание. Оно было едва слышное – слабое, прерывистое.

Кривым ножом он перерезал путы, бережно подхватил любимую и уложил на траву.

– Варь… Очнись, я пришёл…

Она не отозвалась.

Ефим метнул злой взгляд на притихшую неподалёку навку:

– Что ты с ней сделала?!

– Ничего… Спит она. Просто спит. Ты обещал отдать.

Ефим швырнул болотной распутнице волосы.

– Уходи! И больше никогда не появляйся! В следующий раз я тебе не патлы срежу, а голову отсеку напрочь. Поняла?

Навка схватила пучки блёклых, как сухая тина, волос и побежала прочь, исчезая в темноте меж деревьев.

Варвара застонала:

– Родненький… Ты пришёл…

– Тише, тише, милая. Я с тобой. Всё хорошо. Теперь всё будет хорошо…

* * *

Свадьбу справляли пышную, вся деревня гуляла. Бабка Аглая – знахарка, дважды спасшая род, была почётным гостем, как и полагается.

Ефим знал: долги нужно возвращать. И спросил при всех:

– Чего ты, бабушка, желаешь? Всё исполню.

Аглая прищурила подслеповатые глаза и сказала то, отчего Марьяна и Клим побледнели, а в толпе пробежался то ли обречённый, то ли облегчённый вздох:

– Я прожила долгую жизнь. Люди знают: всем, как могла, помогала. Помирать мне пора, детки мои. А вам бы пора воздать бабушке.

Она повернулась к Климу:

– Тебя помогла спасти из лап Лесовицы.

Перевела взгляд на Ефима:

– Тебе жену помогла из болота вызволить. Своих деток мне Бог не дал. Да и не положено знахаркам детей иметь. Хотела Ефима преемником сделать, да Марьяна воспротивилась.

Ефим глянул на родителей. Мать пристыженно потупила голову. Отец закашлялся, прикрылся рукой.

– Но теперь пора, – продолжала Аглая. – Не сдюжу долго. Первенцу вашему передам свою силу. И тогда уж уйду спокойно. Такая моя воля.

Гости притихли. Все понимали, какая большая ответственность ложится на Ефима с Варварой. Вырастить замену бабке Аглаи – непросто. Зато не останется деревня сиротой.

Скоро новая знахарка народится.