Я просыпаюсь по привычке рано, хотя давно не совершаю предрассветный намаз, молюсь только дважды в день, и это, конечно, плохо, но многие мои одноклассницы, включая Марьям, вообще молятся только в Рамадан. Имам Муруха прав: настали другие времена. По телевизору недавно сказали, если так пойдет и дальше, Дагестан скоро станет светским (не советским, как мне вначале послышалось); я не поняла, что это значит, но явно ничего хорошего, потому что у диктора был очень недовольный вид.

За окном темно, Азим спит в своей кроватке, втиснутой между окном и моей кроватью. Я одеваюсь, не зажигая света, и выхожу в коридор.

Мне нужно в туалет, расположенный рядом со спальней отца и Марьям. Я на цыпочках прохожу мимо их двери и в этот момент слышу стон Марьям. Это стон боли, и я замираю на месте. За ним следуют приглушенные вскрики, словно у Марьям внезапно начались схватки.

Но где отец? Может, пошел к соседям позвонить в неотложку? Но тогда почему он не разбудил меня?

Марьям вскрикивает особенно громко. Дергаю ручку, дверь заперта. Я начинаю стучать.

– Марьям, открой! Марьям, что с тобой?

В комнате становится тихо.

– Все хорошо, Киштама, – отвечает Марьям сдавленным голосом.

– Открой, впусти меня!

– Уходи, Киштама! – сердито говорит отец.

Значит, он с ней. Неужели все-таки ее бьет? Нет, не может быть, отец не жестокий человек, и он не стал бы учить жену на другой день после свадьбы…

В мозгу вспыхивает внезапная догадка. Забыв про туалет, я бегу в свою комнату, падаю на кровать и задыхаюсь от стыда и сочувствия к Марьям, но больше всего – от бешеной, на грани ненависти, злости на отца. Зачем он мучает ее? Неужели он будет мучить ее каждую ночь, из месяца в месяц, из года в год?.. О Марьям, как ты продержишься столько времени, пока благословенная смерть не положит конец твоим страданиям?!

Запретная, постыдная, тщательно оберегаемая от посторонних глаз и ушей сторона брака, о которой молчат замужние женщины, встает передо мной с ужасающей неотвратимостью. Неужели Арсен тоже будет причинять мне боль? Неужели его любовь ничего не будет значить? Если это единственная возможность стать матерью, не слишком ли велика цена?..

Мой долг мусульманки – родить как можно больше детей. Замужество – моя обязанность перед Всевышним. Но сейчас, когда я содрогаюсь от отвращения, мысль о никахе вызывает желание убежать как можно дальше, забраться в горы, жить в пещере, чтобы меня никто не нашел. Какое счастье, что Арсен вернется только через год.

О, если б можно было не выходить замуж! Я испытываю зависть к Кюбре Муслимовой, наделенной таким ростом и внешностью, что уж ей-то нечего бояться, она до старости проспит одна в своей постели. И наши женщины еще ей сочувствуют! На самом деле они ей завидуют, просто никогда в этом не признаются.

За окном светает, а я лежу в кровати, подтянув ноги к животу, чтобы легче было терпеть. Слышу, как хлопает дверь ванной, и понимаю, что должна встать и заняться привычными делами: приготовить завтрак, вымыть полы, сходить на рынок за мясом, пока не раскупили лучшие куски.

Я не знаю, что станет делать Марьям, может, опять пойдет к родителям, чтобы побыть с родственниками, которые разъедутся в конце недели, перед Рамаданом. Хорошо бы она ушла прямо сейчас! Я не смогу делать вид, будто ничего не произошло, и говорить с ней как обычно.

А отец? Как я взгляну ему в глаза?

Словно в ответ на мои мысли, в дверь стучат, и отец сердито спрашивает:

– Киштама, ты собираешься выходить или нет?

Я сажусь и смотрю на дверь, ожидая, что она сейчас распахнется, на ней ведь нет замка. Но отец, пробормотав что-то, уходит, и я медленно выпускаю воздух из легких.

Азим садится в кроватке, трет заспанные глазенки и удивленно спрашивает:

– Почему папа сердится? Я что-то натворил во сне?

– Нет, Азим, ты ничего не натворил. Вставай, одевайся. Скоро будем завтракать.

– Я должен сначала прочитать молитву. Вместе с папой.

– Тебе не обязательно делать это прямо сейчас, мой дорогой. Помолишься позже.

– Почему?

– Потому что ты еще маленький и можешь…

– Я большой! – Азим сердито стучит кулачком по спинке кровати. – Когда я спал в папиной комнате, он всегда меня будил в темноте и я молился с ним. Почему ты меня не разбудила?

– Теперь стану будить.

Когда я наконец появляюсь на кухне, там хлопочет Марьям. Она печет мучари. Готовые оладьи сложены на тарелке, рядом стоит пиала с мелко порезанной брынзой из овечьего молока.

Лицо у Марьям хмурое, на меня она не смотрит. Я сбивчиво говорю:

– Прости, я не должна была. Я не подумала…

– Ты не подумала! – моментально взрывается она. – Мало того, что твой отец…

– Тише! – я быстро оборачиваюсь на дверь.

– Он ушел.

– Куда?

– Не знаю. Мужья не докладывают об этом женам. А ты бы еще дольше прохлаждалась! Странно, что вообще решила появиться.

– Я не выходила, потому что мне очень стыдно. И еще…

– Что уж тут еще?

– Мне так жаль, что тебе приходится страдать… Это очень больно, да?

– Выйдешь замуж – узнаешь. И вообще, ты не должна о таком спрашивать! Исмаил без того разозлился, не хватало еще, чтобы он узнал о нашем разговоре.

Я хочу предложить Марьям свою помощь, но не решаюсь. Чувствую себя чужой на собственной кухне. Да и то верно, что кухня отныне мне не принадлежит, как и все остальное в доме. Когда была жива Айшат, у меня ни разу не возникало такого ощущения.

– Может, мне лучше пожить у тети Зулейхи, пока Арсен не вернется?

– Точно! – тут же соглашается Марьям, словно она о том же думала. – После завтрака сходи к Зулейхе Ахмедовне, поговори с ней. Лучше бы она согласилась. Иначе…

– Иначе – что?

Марьям закусывает губу, поняв, что сболтнула лишнее. На ее лице – досада и испуг, но я не собираюсь отступать и настойчиво повторяю:

– Иначе – что?

В ней идет внутренняя борьба: долг жены велит молчать, но от привычки делиться секретами с лучшей подругой не так-то легко избавиться.

– Иначе Исмаилу придется выдать тебя за того, кто к тебе сватался, – нехотя говорит она.

– За меня никто больше не сватался.

– Ты уверена?

– Да, иначе отец бы мне сказал.

– Сказал бы, ну конечно! – фыркает Марьям. – Как думаешь, почему Исмаил не хотел, чтобы ты выходила за Арсена?

– Почему?

– Потому что у Арсена ничего нет, хотя он и старший сын! Отец не смог скопить ему на махр. А когда выяснилось, что выкуп за меня пойдет кредиторам, Исмаил так разозлился, что поругался с моим отцом накануне свадьбы. Если бы не вчерашняя выходка Арсена и не поддержка хазрата Нуцала, Исмаил не дал бы разрешения на вашу помолвку. Ему пришлось согласиться, чтобы не уронить себя в глазах мужчин, которые сидели за столом, иначе они могли решить, что он гнушается семьей жены.

– Кто за меня сватался?

– Не знаю.

– Знаешь.

– Даже если так, не скажу! Хватит и того, что ты из меня выудила.

– Марьям, пожалуйста. Ты ведь понимаешь, как это для меня важно.

«Если не скажет, значит, мы навсегда стали друг другу чужие», – загадываю я. Вспоминаю, как мы сели за одну парту в первый школьный день: обе напуганные, не смеющие поднять глаза ни на учительницу, ни на мальчишек, сидящих в отдельном ряду.

– Знаю только, что он старше Исмаила, – наконец говорит Марьям. – Богатый, живет в Гунибе. Вдовец. Видел тебя недавно на рынке.

У меня возникает чувство, будто я попала в паутину и чем больше пытаюсь выбраться, тем сильнее запутываюсь. От радости, которую принесла помолвка, не осталось и следа. Теперь все зависит от того, согласится ли тетя приютить меня у себя на целый год. Что скажут люди? Что Исмаил Джавадов выставил дочь, чтобы не мешала ему жить с молодой женой?..

– Пойду к тете, – вслух говорю я. – Накормишь Азима?

– Накормлю. Ты тоже садись поешь. Вон сколько оладий.

– Позже поем. Марьям… – я оборачиваюсь от двери. – Спасибо, что рассказала.

Марьям передергивает плечами и отворачивается. Она наверняка жалеет, что проболталась, но сказанного не воротишь. Может, было бы лучше, если бы я ни о чем не знала? Не было бы этого липкого страха, паутиной опутавшего все внутри.

Поистине, прав был тот, кто сказал, что знания увеличивают наши страдания[17].

И сейчас я жалею, что проявила настойчивость и заставила Марьям все рассказать.