Дом тети Зулейхи стоит на окраине Цуриба. За ее участком дорога делает поворот, петляет между полей и упирается в подножие горы, а дальше переходит в серпантин, ведущий к перевалу, за которым расположен Гуниб и другие сёла.

Подходя к калитке, я привычно бросаю взгляд на дом тетки Патимат. Каждый раз, оказавшись здесь, хочу к ней зайти, но не решаюсь. Вот и сейчас я открываю калитку и иду через двор, обсаженный плодовыми деревьями, к дому тети Зулейхи.

Хотя она почти два года живет одна, двор и дом с пристройками выглядят справными и ухоженными, даже сегодня, в слякотный ноябрьский день, когда на улице вместо сухой земли – грязная жижа. Двор вымощен досками, такими чистыми, что по ним можно в одних джурабах[18] ходить. Стволы деревьев побелены, ветки обрезаны на зиму. Под деревьями ни соринки, ни опавшего листочка, ни сгнившего яблока.

Мои двоюродные братья регулярно присылают матери деньги, а мой отец приходит, когда нужно что-то починить. Тетины дни, независимо от времени года, наполнены работой. Она выращивает овощи, на зиму закручивает сотни банок с соленьями, держит кур и овец, делает домашний сыр и продает излишки на рынке.

В сенях снимаю пальто и облепленные грязью резиновые ботики и вхожу в кухню. Здесь тепло, даже жарко; топится печь, пахнет выпечкой и сушеными травами. Выкрашенные синей краской двойные двери с матовыми стеклами ведут в гостевую залу, которая почти всегда пустует, ведь с тех пор, как умер дядя Меселав, гости в этот дом приходят редко.

Тетя Зулейха сидит за столом и пьет чай с пирогом.

– Киштама, – говорит она, не удивившись моему появлению. – Садись со мной завтракать.

Я сажусь за стол, наливаю себе чаю и отрезаю кусок теплого пирога с сыром и соленой черемшой. У меня никогда не получается так тонко раскатывать тесто, чтобы оно не рвалось и начинка не выглядывала наружу.

За едой я украдкой поглядываю на непроницаемое тетино лицо, обхваченное черным платком. Мне кажется, она не рада моему приходу, хотя вряд ли догадывается, зачем я пришла. Если только отец меня не опередил, ведь куда-то же он ушел так рано, при том что магазин открывается только в девять утра.

– Значит, все-таки помолвлена с Арсеном Омаровым? – неожиданно спрашивает тетя.

Я киваю.

Она поджимает губы и осуждающе качает головой:

– Во времена моей молодости о таком и помыслить было нельзя. Отдать единственную дочь в семью менее уважаемую и обеспеченную, без смотрин и сватовства, без соблюдения всех положенных обычаев… Когда Исмаил передумал выдавать тебя за этого Омарова, я обрадовалась, но чуть только родня жены на него надавила, он тут же уступил мальчишке и имаму, которого за такие взгляды и имамом-то не назовешь, прости Аллах! Будь жив наш отец, он бы сперва хорошенько отходил палкой самого Исмаила, а потом и до Арсена бы добрался. Но из старших родственников только я у Исмаила осталась. А я ничего не могу сделать, хотя и старше его на десять лет. Разве женщина в таких вопросах имеет право голоса?

– Значит, отец сегодня приходил?

– Еще этого не хватало! Небось, стыдится в глаза мне смотреть. Уж как я его отговаривала, а все равно поступил по-своему.

Я не сразу осознаю смысл тетиных слов. А когда осознаю, вспыхиваю от гнева и стискиваю под столом руки, чтобы не выдать своих чувств.

Вот почему отец не говорил мне ни да ни нет, даже в день своей свадьбы. Вот почему не случилось у меня настоящей помолвки, а только эта скомканная договоренность, словно обе семьи чего-то стыдились. Тетя считает, что отец не должен был отдавать меня Арсену, потому что это будет неравный брак.

А я пришла к ней просить помощи!..

– Зачем вы так про Омаровых? – проглотив готовые сорваться с языка гневные слова, говорю я. – Дядю Рамиза уважают. Да, дела у него идут не очень хорошо, но у других они идут не лучше с тех пор, как началась перестройка. А тетя Саида добрая, работящая. Держит ателье и…

– Вот именно! – вскидывается тетя. – Где это видано, чтоб женщина работала при живом муже да еще дочерей к этому привлекала? Такое позволено только вдовам, да и тех содержит мужнина родня. Не рассказывай мне про Рамиза, мы с ним на одной улице выросли! Счастье, что отец выдал меня не за него, а за Меселава, не то натерпелась бы, как Саида. Рамиз с детства был непутевый. Полвека живет, а умом так и не обзавелся. Вместо того чтобы в грядках копаться, лучше бы, как Исмаил, делом занялся. Участок ему выделили, как многодетному, еще при советской власти, сделал он что-нибудь на том участке? У него одна забота: уродятся помидоры или нет. Кредит взял в банке под проценты, а чем отдавать, не подумал. Как тут скопить сыну на махр? А ведь у него еще один сын подрастает. Младший-то вряд ли доживет до собственной свадьбы. Саида на все деньги, что выручает от шитья, дочкам приданое справляет. Хвала Аллаху, выдала двоих, но еще-то двое остались, им тоже надо приданое собирать. Часто у них на столе мясное кушанье? Сколько их живет в квартире? Спят друг у друга на головах, в уборную с ночи очередь занимают. И в такую семью ты хочешь войти?

– Если Омаровы такие плохие, зачем же вы ходили к ним Марьям сватать?

– Так ведь Исмаил уперся, хочу, говорит, на Марьям жениться. Да и то сказать, она девушка неплохая. Внешностью, правда, в Рамиза пошла, но с лица не воду пить. Исмаилу сыновья нужны, а у Марьям видела какие бедра? Такая десятерых родит – не пикнет. Да и Саида плодовитая, а это, говорят, по женской линии передается.

От этих тетиных слов я краснею. Я не готова обсуждать плодовитость Марьям, особенно после того, что случилось утром. К тому же есть вопрос поважнее.

– Тетя, это правда, что за меня еще кто-то сватался?

– Ничего не знаю, – хмурится тетя Зулейха.

В наших краях для женщины это самый правильный ответ. «Меньше знаешь – меньше будешь мужем бита», – говаривала моя бабушка, а уж она знала, о чем говорит.

– Киштама, думаешь, я не понимаю, зачем ты пришла? Хочешь со мной пожить, пока Арсен не вернется?

– Да, тетя. У нас ведь нет мужской половины, куда Марьям… ну, где они могли бы…

– Говорила Исмаилу: сперва дочь замуж выдай, а потом сам женись. Но ему, вишь, приспичило. Свернули вы с пути праведного, вот что тебе скажу. Айшат в мечеть не ходила, только и заботы у нее было, что уроки твои проверять, а кому она нужна, эта ученость? Вот скажи, Киштама, что делать станешь, если я не соглашусь? Арсен не скоро вернется, да и вернется ли – большой вопрос. Мои сыновья вот что-то не торопятся. Может, передумаешь, пока в перестарках не осталась? Жених для тебя найдется, за этим дело не станет.

– Я люблю Арсена, – тихо говорю я. – И ни за кого другого не выйду.

– И не стыдно тебе такое говорить? Хорошо, Разия не дожила до этого дня, не знает, какая у нее дочь испорченная. Хвала Аллаху, ангелы в раю оберегают праведников от горя и тревог. Любовь – последнее, о чем ты должна думать, Киштама! Женщина выходит замуж, чтобы рожать детей, заботиться о муже и вести хозяйство. Остальное – происки шайтана, удел неверных. Не выбросишь эти глупости из головы – пойдешь по кривой дорожке. Семья от тебя отвернется, ни отцу, ни мне станешь не нужна. Живи тогда как знаешь. Поняла меня?

Я быстро киваю, в страхе ожидая, что сейчас тетя велит мне отправляться домой и не приходить больше. Она очень рассердилась, если говорит со мной таким тоном. Сколько себя помню, никогда ее такой сердитой не видела.

– Так и быть, присмотрю за тобой, а то и впрямь пойдешь по плохой дорожке, – ворчит она.

Я хватаю тетину руку, целую мозолистую ладонь, прижимаю к сердцу:

– Спасибо, тетя, спасибо. Храни вас Аллах!

– Сядь, Киштама. Послушай, что еще скажу.

Я принимаю самый смиренный вид. Что бы она ни сказала, я со всем соглашусь. Что угодно ей пообещаю, лишь бы не передумала!

– С понедельника начинается Рамадан. Ты ведь соблюдаешь пост?

– Да, конечно.

На самом деле это не совсем так. В священный месяц я, конечно, стараюсь не есть в светлое время суток и почаще молиться, но не всегда получается. Нелегко продержаться столько времени без еды и питья. Когда жажда становится нестерпимой, я утоляю ее несколькими глотками воды, а когда днем готовлю еду для ифтара[19], пробую блюда, убеждая себя, что это не считается.

Тетя Зулейха истово чтит Рамадан. Даже когда она лежала в больнице, все равно постилась. В ее доме мне не будет послаблений, но Рамадан в этом году приходится на зимнее время, когда темнеет рано, поэтому ифтара ждать не так мучительно долго, как летом.

– Каждую пятницу я хожу в мечеть на джума-намаз[20]. Будешь ходить со мной.

– Хорошо, тетя.

– Загружу тебя работой – не такой, как в доме твоего отца, где только и дел, что пыль с мебели смахнуть. Станешь кормить кур и овец, чистить хлев, собирать яйца, носить на рынок сыр.

– Хорошо, – повторяю я уже с меньшим энтузиазмом.

Это не укрывается от тетиного внимания. Она язвительно говорит:

– Конечно, дома-то куда проще! Открыла кран – вода течет, и сразу горячая. Эх, Киштама, только и пользы от тебя, что готовить умеешь да шить. В прежние времена свекровь бы тебя на порог не пустила.

– Не ругайтесь, тетя. Все буду делать, что велите.

– Арсен мне еще спасибо скажет. Если вернется, конечно.

– Зачем вы так говорите? Арсен вернется. Он ведь меня…

Я прикусываю язык, чтобы не произнести слово, которое тетя терпеть не может.

– Сходи домой за вещами и возвращайся. Только прежде спроси разрешения у отца. Нужно все делать как полагается, даже если знаешь, что он не станет возражать.

Я возвращаюсь домой в приподнятом настроении. Теперь не нужно бояться, что отец не дождется возвращения Арсена и выдаст меня за того, другого. Но есть кое-что, омрачающее мою радость. Соблюдать пост и ходить в мечеть не так сложно, а вот домашние дела, которые охотно переложит на меня тетя, кажутся непосильной обузой, особенно уход за скотиной. Но выбора нет.

По пути домой я захожу в магазин и передаю отцу просьбу тети позволить мне пожить у нее до никаха. Отец даже не пытается делать вид, будто удивлен или рассержен тем, что женщины всё решили за его спиной. Не глядя на меня, он бормочет, что хорошо бы мне перебраться к тете сегодня. На его лице такое облегчение, что я невольно задумываюсь: а был ли он рад, когда я родилась, или так сильно хотел мальчика, что просто смирился с моим появлением на свет?..