Как ни настаивал дядя Рамиз, чтобы свадьба Марьям, как и свадьба его старшей дочери, была сыграна с соблюдением аварских обычаев, включая празднование, разделенное на несколько дней, мой отец отказался. Ни к чему, сказал он, ходить из дома в дом со сладкими подношениями, заставлять младшую сестру невесты танцевать перед женихом и собирать тысячу гостей, при том что единственный в Цурибе приличный ресторан вмещает гораздо меньше. К тому же, сказал отец, он женится в третий раз, поэтому росписи в загсе, никаха в мечети и вечернего банкета вполне достаточно. Дяде Рамизу пришлось уступить, поскольку все расходы взял на себя отец, а значит, его слово – решающее.

Гостей в итоге набралось чуть больше двух сотен – весьма скромная свадьба по местным меркам. Кто-то не успел получить приглашение, кто-то заболел, кто-то на заработках. Отец этому скорее даже обрадовался. Возможно, он именно поэтому настоял на том, чтобы от обручения до свадьбы прошло всего две недели – чтобы гостей было поменьше. Не из экономии, разумеется, а из уважения к памяти двух предыдущих жен, как он сказал дяде Рамизу.

Марьям попросила меня быть подружкой невесты, поэтому я сопровождала ее с раннего утра, когда ее красили, причесывали и облачали в свадебный наряд, и до позднего вечера, когда она переступила порог нашей квартиры – впервые не как моя подруга. Согласно обычаю, я сопроводила ее до спальни вместе с ее замужней сестрой, которая должна рассказать Марьям о первой брачной ночи.

Отец ждет в доме Омаровых. Условным знаком, что ему можно присоединиться к жене, станет возвращение Амины. Мне предстоит провести эту ночь у Хасановых. Хотя я не понимаю, чем могу помешать, если, как обычно, лягу спать в своей комнате.

Кровать в спальне застелена парчовым покрывалом, на полу лежит новый ковер, окно занавешено цветастой шторой, на прикроватной тумбочке стоят лампа из охристого стекла, кувшин с водой и чаша с фруктами. Кроватку Азима переставили в мою комнату.

Мы подходим к двери и останавливаемся. Дальше мне нельзя, хотя именно я все там подготовила. Марьям откидывает с лица фату и дрожащим голосом говорит:

– Не уходи, Киштама! Останься сегодня здесь.

– Что за глупости? – сердится Амина. – Идем, не заставляй своего мужа ждать.

Амина беременна первенцем, который должен родиться в марте. Живот еще не виден, иначе свекровь не позволила бы ей приехать на свадьбу. Амина плохо переносит беременность, ее постоянно тошнит, поэтому на банкете она, как и Марьям, ничего не ела, чтобы не опозориться перед гостями. Из-за этого у нее плохое настроение и глаза на мокром месте, но думаю, не только из-за этого, а еще потому, что она вновь ночует в родительском доме, по которому успела сильно соскучиться за полгода, проведенные в горном ауле. В порыве откровенности (хотя вообще-то женщинам не полагается рассказывать о своей семейной жизни) Амина призналась, что уже привыкла к мужу и перестала его бояться, зато свекровь изводит ее придирками и шагу не дает ступить без разрешения. Она сказала, что Марьям повезло – у нее не будет свекрови (бабушка, мать моего отца, умерла, когда он был еще подростком).

– Иди, Киштама, – говорит Амина, вталкивает Марьям в спальню и закрывает за собой дверь.

Я спускаюсь по лестнице с таким чувством, словно стала чужой в собственном доме. Когда отец женился на Айшат, в моей жизни ничего не изменилось, просто вместо мамы стала мачеха. Но теперь все по-другому. Я понимаю, что должна поскорее выйти замуж. А подтверждения, что я засватана за Арсена, так и нет. То, что сказала тетя Саида, подтверждением считаться не может. Только слово мужчины имеет вес. Слова женщины – лишь домыслы, даже если она слышала что-то своими ушами или видела своими глазами.

Я впервые вышла из дома одна в такой поздний час. В любой другой день отец, узнав об этом, ужасно бы разозлился, но привычные правила больше не действуют, и это лишь начало перемен в моей прежде размеренной жизни. Хорошо, что Хасановы живут в соседнем подъезде. Их квартира точно такая же, как наша, только на первом этаже.

Дядя Бахтияр был на свадьбе Марьям, а тетя Гульнара не смогла пойти. Я рассказала ей о свадьбе, потому что из Бахтияра, как она сказала, слова не вытянешь. У меня слипались глаза, болела голова и ноги сводило судорогой (я была на них с четырех утра), но я не могла отказать тете Гульнаре, когда она стала расспрашивать подробности. Все-таки она присматривает за Азимом, хотя и не обязана.

Была уже глубокая ночь, когда я легла рядом со спящим Азимом на кровать, на которой до замужества спала Айшат. Обняла маленькое теплое тельце брата, уткнулась в его макушку и неожиданно расплакалась. Азим начал беспокойно ворочаться, и тогда я отодвинулась от него на самый край, отвернулась к окну и смотрела в темноту, пока слезы не перестали течь, глаза не начали слипаться, а мысли об Арсене не уступили место сновидениям.

У Марьям такое же бледное и напряженное лицо, как накануне, когда я уходила, но теперь на нем появилось новое выражение – словно она внезапно стала старше на десять лет. Отец ушел в магазин, я видела его из окна кухни Хасановых перед тем, как пойти домой.

Я почти ничего не знаю о брачной ночи, но то, что слышала от замужних одноклассниц (рассказанное полунамеками стыдливым шепотом), по моим представлениям, ничего приятного новобрачной не сулит, особенно если ее выдали замуж против воли.

Марьям недавно плакала. Увидев меня, она отводит взгляд и плотно сжимает губы, давая мне понять, что ничего не скажет. Но я не могу не спросить.

– Ты как, Марьям?

Она отворачивается. Я обхожу ее и встаю таким образом, чтобы видеть ее лицо.

– Мы подруги и обещали ничего не скрывать друг от друга. Скажи, что с тобой все в порядке.

– Со мной все в порядке, – повторяет Марьям, машинально перебирая пояс юбки, словно в ее пальцах четки, а не собранная на резинку ткань.

Раздается шипение: бульон для хинкала закипел и полился из-под крышки. Марьям кидается к плите, болезненно охает и прижимает руку к низу живота, совсем как Айшат, когда у нее начались схватки.

В моем мозгу вспыхивает неприятная догадка.

– Он тебя ударил? Ты его разозлила?

Бледные щеки Марьям окрашиваются румянцем. Она раздраженно отвечает:

– Сказала ведь, все в порядке!

Я понимаю, что это не так, но решаю не настаивать, чтобы не сердить Марьям еще больше. Она теперь моя мачеха, я должна проявлять к ней уважение.

– Что мне сейчас делать?

– Что? – Марьям непонимающе хмурится.

– Ну, по хозяйству…

– Да не знаю я. Делай что хочешь. Ну то есть, что ты обычно в это время делаешь.

– Обедом занимаюсь. Но ты уже хинкал готовишь… Могу постирать. Или в спальне прибрать, белье перестелить.

– Нет! – резко говорит Марьям и поспешно объясняет: – Я там уже прибрала. И вообще, ты не должна туда ходить. Лучше иди стирай. А я испеку пирог с курагой и орехами. Нужно к родителям сходить, там все наши родственники. И зачем они решили до конца недели остаться? Отец предупреждал, что свадьба на один день, а они все равно остались, маме теперь на всех готовить, хорошо хоть Амина здесь, поможет ей. Наверное, придется снова всех собирать в ресторане, иначе разговоров не оберешься. По всему району разнесут, что Марьям не как все замуж вышла, нормальной свадьбы у нее не было, наверное, жених без денег, станут говорить.

Марьям не нравится, что она, в отличие от старшей сестры, вышла замуж «не как все». Я про себя думаю, что соблюдение традиций вряд ли сделало Амину более счастливой, а вслух говорю совсем другое:

– Давай я тебе покажу, где мука, где сухофрукты и все остальное.

– Не надо. Исмаил Ахмедович… ну, то есть твой отец… принес продукты, вон мешки стоят.

– Марьям, он теперь твой муж. Ты можешь называть его по имени, как все жены делают.

– Знаю. Мне просто нужно привыкнуть.

– Отец что-нибудь говорил насчет меня и Арсена?

– Ничего не говорил.

По тому, с какой поспешностью ответила Марьям, я понимаю, что она снова солгала. Возможно, не хочет меня расстраивать, но скорее отец ей запретил обсуждать это со мной. Значит, и правда кончилась наша дружба. Теперь Марьям всегда будет на стороне мужа, это ее долг. Для мусульманки нет ничего важнее семьи. В первую очередь она – жена, потом – мать, потом – дочь, и лишь после этого – все остальное.