Арсену все-таки пришлось уехать в Цуриб.

Тетя Саида умерла.

Это случилось двадцать шестого сентября, через месяц после того, как дядя Рамиз прислал письмо. Арсен, после нескольких дней раздумий, ответил отцу, что домой не вернется. Тогда тетя Саида сама собралась ехать в Ставрополь. Но далеко не уехала: потеряла сознание на автостанции и ударилась головой о бордюр. Ее отвезли в больницу, но в себя она так и не пришла.

Арсен зашел ко мне, перед тем как идти на вокзал. Его лицо осунулось и потемнело от горя. Он цедил слова и смотрел сквозь меня, словно это я была виновата в случившемся. Я не спросила, можно ли поехать с ним, он бы в любом случае меня не взял, и дело не только в том, что женщины не присутствуют на похоронах, а в том, что мне лучше не появляться в Цурибе, пока мы не поженимся.

При Арсене я смогла сдержаться и не заплакать, но вернувшись в комнату, легла на кровать, отвернулась к стене и дала волю слезам. Я оплакивала тетю Саиду, но дело было не только в этом. Я испугалась, что Арсен или не вернется, потому что его не отпустит отец, или по дороге с ним что-нибудь случится. Как он будет управляться с одной рукой в автобусах и на поездах, особенно если ему достанутся билеты только на верхние полки?

Потекли дни и недели, в течение которых от Арсена не было вестей.

Я не находила места от переживаний. Наталья Николаевна, видя мое состояние, вначале не хотела загружать меня работой, но я, наоборот, попросила давать мне больше заказов, потому что работа отвлекает от тягостных мыслей.

Наконец Арсен позвонил. Был вечер субботы в самом конце октября. Фарида Ахмедовна позвала меня с кухни, где мы ужинали, и значительным шепотом сказала:

– Твой жених!

Я схватила трубку и срывающимся голосом проговорила:

– Арсен! Это ты?

– Да, Киштама.

Его голос был далеким и усталым.

Фарида Ахмедовна осталась в прихожей. Пришлось говорить при ней. Я не хотела, чтобы она знала о моих страхах и сомнениях, но не могла не задать вопрос, который мучил меня на протяжении всего этого месяца.

– Арсен, ты ведь вернешься?

– Да, Киштама, – повторил он.

– Когда?

– Завтра еду в Махачкалу и попробую сесть на вечерний поезд.

Меня затопила волна облегчения. Закрыв глаза, я вознесла безмолвную молитву Всевышнему. Потом спохватилась и быстро спросила:

– Как ты, Арсен? Как твоя рука?

– Со мной все в порядке.

– Но почему ты позвонил только сейчас?

Фарида Ахмедовна недовольно нахмурилась. Она убеждена, что женщина не должна задавать мужчине такие вопросы, а мужчина не должен давать женщине отчет, тем более в чем-то оправдываться.

– Приеду и все расскажу, – сказал Арсен и дал отбой.

Вернувшись в столовую, я рассказала Замире о звонке.

– Значит, Арсен вернется послезавтра? – обрадовалась она.

– Да, если сможет купить билет на завтрашний поезд.

– Ты пойдешь его встречать? В понедельник у нас как раз выходной.

Я покачала головой.

– Не пойдешь? Почему? – удивилась Замира.

Я и сама не понимала, почему решила не ходить на вокзал. Каждый вечер, перед тем как уснуть, я представляла, как Арсен выходит из вагона, как я бросаюсь к нему, забыв о приличиях, а он обнимает меня и говорит, чтобы больше никуда без меня не уедет.

Но когда Арсен повесил трубку, у меня возникло ощущение, что по возвращении он расскажет о чем-то таком, после чего моя жизнь уже не будет прежней. Должно быть, это что-то неприятное, раз он не стал говорить это по телефону.

В понедельник я не стала ложиться досыпать после утреннего намаза, а решила воспользоваться кухней, пока дежурные не пришли готовить завтрак. Замесила тесто для чуду, приготовила начинку из вареной картошки с сыром и занялась курятиной, которую накануне купила в халяльной лавке. У Арсена должна быть еда, когда он приедет. Неважно, какие новости он привезет, я буду продолжать о нем заботиться, пока могу.

Я отнесла сумку с едой к Арсену домой и передала Рашиду через порог, хотя он и приглашал меня войти. Арсен просрочил ежемесячную оплату за проживание, и Рашид внес за него свои деньги. Я поблагодарила Рашида за его доброту, он ведь мог этого и не делать, к тому же, как я слышала, на комнату Арсена претендовали двое рабочих, готовых вселиться хоть завтра.

Перед тем как вернуться в общежитие, я решила немного пройтись по району, хотя было холодно и накрапывал дождь. Прогулка остудила голову и помогла немного успокоиться. Чем меньше времени оставалось до прибытия поезда, тем сильнее я волновалась.

Проходя мимо кафетерия, я вспомнила, что сегодня еще ничего не ела. В кармане пальто осталась сдача от вчерашнего похода в магазин, и я решила зайти выпить чая.

В небольшом помещении на пять столиков не было ни одного посетителя. За стойкой скучала продавщица в белой наколке на пышно сбитых, морковного цвета волосах. Я так и не привыкла к тому, что женщины здесь красят волосы во всевозможные оттенки и не прячут их под платками, а, наоборот, выставляют напоказ, украшая обручами, заколками и широкими резинками, обшитыми бисером.

Я купила чай и булочку с изюмом и села возле окна. Дождь усилился, ветер нес по тротуару опавшие листья, а внутри было тепло и уютно. Обхватив кружку озябшими руками, я осторожно пила горячий чай с ароматом сушеных трав и наблюдала за редкими прохожими, прячущимися под зонтами.

Поезд из Минвод уже должен был прибыть на вокзал.

Интересно, купил ли Арсен билет? А главное – отпустил ли его дядя Рамиз? Вдруг он запретил сыну уезжать и Арсен не смог его ослушаться?

Доев булочку, я уже хотела встать и надеть пальто, как вдруг увидела на противоположной стороне улицы Арсена. На нем был непромокаемый плащ с капюшоном, за спиной – рюкзак. В этот момент он случайно посмотрел в сторону кафетерия. Увидев меня в окне, Арсен помахал рукой, перебежал через дорогу и в следующее мгновение уже был внутри.

На глазах у буфетчицы мы обнялись, и Арсен, не удержавшись, поцеловал меня в щеку. Он был мокрый и холодный; на моем платье тут же отпечатались влажные следы от его дождевика.

– Киштама, ты что тут делаешь?

– Я ходила к тебе, относила еду, а на обратном пути решила зайти погреться, выпить чаю.

– Да, здесь очень холодно, в Цурибе теплее. – Арсен вглядывался в мое лицо. – Я соскучился.

– Если ничего не будете заказывать – идите обниматься на улицу, – буркнула буфетчица.

Мы вышли под дождь, но теперь я его не замечала. Арсен приехал, он тут, рядом, я могу коснуться его, если захочу! И лицо у него такое радостное, не мог он привезти плохие вести, напрасно я переживала.

Я спросила, как его рука и не тяжело ли ему пришлось в дороге. Арсен ответил, что уже привык обходиться одной рукой и что в поезде один из попутчиков уступил ему нижнюю полку, а сам устроился на Арсеновой верхней. В пути ему помогали и угощали едой, хотя у него с собой были лепешки и сыр.

Мы остановились у его подъезда, спрятавшись от дождя под козырьком. Арсен спросил, как мои дела и чем я занималась в его отсутствие. Я ответила, не упустив ни одной мелочи, но умолчав о своих страхах и мучительном ожидании от него хоть какой-нибудь весточки. Мне так хотелось напомнить Арсену о его обещании «все рассказать по приезде», но я решила подождать, пока он сам расскажет, тем более что ждать пришлось недолго.

– Почему не спросишь, какие у меня новости? – спросил Арсен, словно прочитав мои мысли.

Я ничего не ответила, и тогда он расстегнул плащ, залез во внутренний карман и вытащил почтовый конверт.

– Как думаешь, что это?

Сердце забилось в тревожном ожидании. Мир вокруг перестал существовать – исчезли звуки улицы, промозглый холод, запах дождя и прелых листьев. Я продолжала молчать, заготовленные слова внезапно вылетели из головы. Должно быть, на моем лице отражалось плохо скрываемое нетерпение, потому что Арсен улыбнулся и сказал:

– Открой.

Дрожащими пальцами я вынула из конверта сложенный пополам лист бумаги, развернула его,

узнала почерк отца и жадно вчиталась в размашистые строки, оканчивающиеся подписью – Исмаил Джавадов – и датой: 28 октября 1994 г.

Мозгу понадобилось несколько секунд, чтобы осмыслить прочитанное.

А когда я наконец поняла, ощутила всепоглощающую радость и неимоверное облегчение.

Это было письменное благословение на мой брак с Арсеном.

– Но как же… как же он… как тебе удалось?.. – лепетала я, в то время как Арсен бережно складывал разрешение и убирал обратно в карман.

– Все расскажу, но позже. Я со вчерашнего утра не совершал намаз, да и есть очень хочется.

– Хорошо, позже.

Глядя на мое сияющее лицо, Арсен рассмеялся:

– Ты похожа на человека, который выиграл главный приз в лотерею.

Должно быть, он смеялся впервые с того дня, как узнал о смерти матери.

– Я и чувствую себя таким человеком, – ответила я с полной серьезностью.

– Ну хорошо. Увидимся после обеда. Я за тобой зайду.

– Арсен…

– Да? – Он обернулся, стоя в проеме входной двери.

– Теперь ведь уже можно думать о никахе?

– Можно. Я и сам всю обратную дорогу об этом думал.

Он ушел, а я еще немножко постояла под козырьком подъезда, чтобы продлить ощущение абсолютного счастья и навсегда запечатлеть его в памяти.

В тот же день Арсен отнес благословение хазрату Абдулазиму, и тот назначил дату никаха на 16 декабря. К этому времени Арсен должен был найти в нашем районе однокомнатную квартиру или комнату в коммуналке, где живут порядочные семейные пары. Помимо этого, Арсен обязался ежемесячно откладывать определенную сумму на махр и, когда она скопится, положить ее в банк на мое имя. Таким образом, вся его зарплата должна была уходить на аренду жилья и на внесение этих обязательных сумм.

Я пыталась убедить хазрата Абдулазима, что могу обойтись без махра, но имам был непреклонен: на выплате махра настаивал мой отец; кроме того, я буду чувствовать себя увереннее, располагая деньгами, которые причитаются мне по праву.

На следующий день мы сходили в загс и спросили, когда нужно подать заявление, чтобы зарегистрироваться накануне никаха. Работница загса подсчитала по календарю и назвала число, которое я записала на бумажке, хотя Арсен заверил, что уж он-то эту дату не забудет. Он проявлял обычное для него спокойствие, а вот в моей голове царила сумятица. Мне казалось, я сплю и вижу сон, а когда проснусь, все исчезнет: и приезд Арсена, и разрешение моего отца, и назначенная дата никаха, и поздравления Замиры, которая от радости за меня даже прослезилась.

Когда в день возвращения Арсен кинул камешек в стекло – условный знак, к которому наши с Замирой соседки уже привыкли, – я оделась потеплее и вышла в темноту (фонарь у входа в общежитие не горел). Дождь сеял мелко, как через сито, ветер гудел в ветвях облетевших деревьев. Неподходящая погода для прогулки, но нам необходимо было поговорить.

– Пойдем ко мне, – предложил Арсен.

– Нет. Пока не поженимся, я не могу к тебе ходить. Мы не должны оставаться наедине.

– Киштама, мы просто поговорим. Не хватало еще тебе заболеть в такую погоду. Пойдем, не упрямься. – Он взял меня за руку и потянул за собой.

Когда мы вошли в квартиру, я услышала с кухни разговор Арсеновых соседей и, пока Арсен раздевался в прихожей, юркнула в его комнату и там сняла пальто и верхний шерстяной платок. Села на краешек стула и устремила напряженный взгляд на дверь. Это глупо, внушал внутренний голос, Арсен не позволит себе ничего лишнего, к тому же об этой встрече никто не узнает.

Внезапно в памяти всплыли слова Фариды Ахмедовны, что отхождение от веры начинается именно с таких, с виду безобидных, послаблений.

Вскочив, я схватила пальто, и в этот момент вошел Арсен.

– Эй, что случилось? Ты чего такая напуганная?

– Я лучше пойду. Завтра поговорим, хорошо?

– Да что с тобой?

– Нельзя мне тут! Ты ведь знаешь, что нельзя…

– Сядь и перестань говорить глупости.

– Это не глупости!

Арсен легонько толкнул меня на стул, а сам сел на другой.

– Ты разве не хочешь узнать, каким образом твой отец дал разрешение на брак?

– Хочу, – призналась я.

– То-то же, – строго сказал Арсен и начал рассказывать.

Он рассказал про похороны тети Саиды и про то, как дядя Рамиз обвинил его в смерти матери, но вмешались родственники и пристыдили дядю Рамиза, мол, негоже такое устраивать в день похорон жены, к тому же сын приехал без одной руки – не потому ли, что Рамиз не смог скопить сыну на женитьбу?

Марьям от переживаний попала в больницу с угрозой преждевременных родов. На днях ее выписали, и Арсен навестил ее накануне отъезда. Вроде как угроза миновала, но Марьям все равно очень переживает, врачи прописали ей постельный режим. На мой вопрос, не просила ли она мне что-нибудь передать, Арсен ответил, что не просила. Обо мне они вообще не говорили, а говорили о младших сестрах и брате – как же они будут без матери? Марьям сказала, что, хотя она живет совсем рядом, не сможет за ними смотреть, и хорошо бы отцу снова жениться, чтобы у детей была мачеха, бабушка-то совсем хворая, из комнаты почти не выходит.

Азим занимается в детской секции спортивной борьбы, его туда водит мой отец. Когда братик при Арсене упомянул мое имя, Марьям на него прикрикнула, и мальчик тут же умолк. Услышав это, я едва не заплакала, но сдержалась, хотя после рассказа о похоронах глаза и так были на мокром месте.

Тут Арсен подошел к главному, и я затаила дыхание, чтобы не пропустить ни одного слова.

По приезде мой отец был вынужден не только возместить Гаджи Закировичу расходы по организации свадьбы, но и выплатить ему положенную компенсацию. Потом он отправился к Омаровым и заявил дяде Рамизу, что из-за его сына я окончательно отбилась от рук и опозорила семью, на что дядя Рамиз обвинил зятя в том, что из-за его своевольной дочери Арсен отказывается возвращаться домой. Так они пререкались, пока не вмешались соседи и не потребовали это прекратить. Отец оставил дядю Рамиза в покое, но сам не успокоился, к тому же масла в огонь подлила проповедь хазрата Гуллы, в очередной раз обвинившего односельчан в том, что они потворствуют дочерям и женам, позволяя им делать что хотят, а не то, что предписано семейными устоями и шариатом. Тетя Зулейха, вернувшись с той проповеди, решила, что это камень в их семейный огород, и потребовала от брата принять меры, иначе хазрат Гулла передумает отдавать за Агабека младшую дочь.

Отец понял, что совершил ошибку, попав под влияние речей хазрата Абдулазима, которые произвели на него такое впечатление в Ставрополе, но утратили свою силу под влиянием проповедей местного имама. Отец решил вернуться за мной в Ставрополь, но как раз в это время умерла тетя Саида, и он был вынужден остаться, пока в семье Омаровых не закончится траур, а тут еще Марьям попала в больницу, поэтому на какое-то время ему стало не до меня.

Из Муруха приехала сестра тети Саиды со своим мужем, хазратом Нуцалом – тем самым, который вступился за Арсена, когда тот во всеуслышание объявил, что не намерен от меня отказываться.

Когда мужчины на третий день после похорон[38] сидели за поминальным столом, хазрат Нуцал спросил у Арсена, когда он планирует жениться. Этот безобидный вопрос разбудил на время утихшую бурю, и, если бы не печальный повод, гостевая зала превратилась бы в поле битвы двух противоборствующих сторон. Призвав всех к спокойствию, хазрат Нуцал сказал, что сейчас не время и не место для обсуждения столь серьезного дела. На другой день, выслушав поочередно дядю Рамиза, моего отца и Арсена, он взял время на обдумывание. Арсен видел, что муж тетки Рашиды склонен согласиться с доводами ставропольского коллеги, но колеблется, поскольку от решения этого вопроса зависит благополучие нескольких семей.

В итоге хазрат Нуцал уехал, так ничего и не сказав. И лишь спустя неделю вызвал всех троих – моего отца, дядю Рамиза и Арсена – телеграммой в Мурух.

Отец Арсена вначале отказался поехать. Он кричал на Арсена, что ему из-за него нет покоя, что Арсен должен наконец от меня отказаться, что он запрещает ему возвращаться в Ставрополь, а потом повторил, что именно Арсен повинен в смерти матери. В его словах была доля правды. Тетя Саида действительно пережила сердечный приступ, когда ждала автобус, чтобы ехать к сыну. От осознания своей вины Арсен настолько пал духом, что в какой-то момент решил подчиниться требованию отца и остаться в Цурибе.

Это было то, чего я так боялась и о чем Арсен, к счастью, не решился сообщить мне письмом или по телефону. В те напряженные дни, когда я, ожидая от него весточки, ходила на работу и в мечеть, коротала вечера в общежитии и делилась с Замирой своими страхами, в Цурибе решалась моя судьба.

На поездке в Мурух настоял мой отец. Он сказал, что нельзя игнорировать просьбу духовного лица, который к тому же является членом семьи. Так или иначе, в этом вопросе следовало наконец поставить точку. И они поехали. Хазрат Нуцал сказал, что Всевышнему угоден этот брак, поэтому отец должен дать мне благословение, а дядя Рамиз – не препятствовать сыну в женитьбе и обеспечить молодую семью жильем, если они решат вернуться в родное село.

На обратном пути в машине висело тягостное молчание. Арсен боялся поднять глаза на наших отцов – просидел всю дорогу, глядя в окно и думая о том, насколько близок он был к тому, чтобы отказаться от меня во второй раз. Он поклялся себе, что я об этом не узнаю, но в итоге все равно рассказал, решив ничего от меня не утаивать, хотя меня его откровенность больно ранила.

Отцу понадобилось почти две недели, чтобы найти в себе моральные силы исполнить волю хазрата Нуцала. Все это время на него оказывали давление члены семьи: сестра, племянники, дядья… Особенно усердствовал Агабек, заявивший, что меня следует незамедлительно вернуть домой и в наказание за строптивость выдать замуж за пожилого вдовца, и если отец этого не сделает, то опозорит их род.

Арсену оставалось только ждать. Он почти не разговаривал со своим отцом и редко бывал дома, проводя время в мечети или у своих школьных друзей.

Наконец отец пришел к Омаровым и передал Арсену благословение – с условием, что Арсен обязуется выплатить мне всю сумму махра не позднее чем через два года после никаха. «Возвращайтесь в Цуриб, – сказал отец. – Нечего вам делать на чужбине». Арсен обещал подумать, но про себя решил, что мы останемся в Ставрополе, если только я не попрошу его об обратном.

– Нет, – покачала я головой, – я тоже не хочу возвращаться.

– Но там ты сможешь работать в мамином ателье. Отец собирается отказаться от аренды подвала, но если мы вернемся…

– Нам не будет в Цурибе спокойной жизни. Там я не смогу чувствовать себя свободной.

– После никаха ты в любом случае не будешь свободной.

– И что, ты даже не позволишь мне работать? – спросила я вроде бы в шутку, но на самом деле вопрос был очень серьезным.

До этого момента мы не обсуждали, насколько далеко будет распространяться власть Арсена как мужа. Я знала, что он никогда не станет таким деспотом, как его отец, но ведь и мой отец не был деспотом, однако же запретил Марьям выходить из дому, когда она забеременела.

– Позволю. Пока не родится ребенок. После этого мы будем жить только на мой заработок.

– Меня это не пугает. – Я встала, подошла к Арсену и заглянула ему в глаза. – А тебя?

Вместо ответа Арсен привлек меня к себе. Объятие было таким крепким, таким горячим, словно он обнял меня не одной рукой, а сотней рук.