Замира предлагает меня сопровождать.

– При мне твой отец не посмеет тебя ударить! – утверждает она.

Я не могу убедить ее в том, что отец в любом случае этого не сделает. Замира не верит, что существуют отцы, не наказывающие строптивых дочерей.

– Все будет хорошо, – убеждаю я Замиру и в качестве решающего аргумента добавляю: – Не нужно тебе пока появляться на людях, тем более без паспорта. Да и отцу незачем знать, кто ты и как здесь оказалась.

Отец остановился в гостинице при вокзале. Накануне, когда он в очередной раз пришел к Арсену, тот рассказал ему о нашей беседе с имамом. Отец потребовал сказать, где я живу. Арсен ответил, что я готова встретиться с ним только на нейтральной территории. «Она еще смеет ставить мне условия!» – кричал отец так громко, что его наверняка слышал весь подъезд. Но ему пришлось согласиться. Тот факт, что в эту историю посвящен имам и он на нашей стороне, произвел на отца впечатление.

Арсен ждет возле общежития, чтобы проводить меня до гостиницы. Встреча должна состояться в кафе на первом этаже, в два часа дня, после зухр-намаза[34], на котором отец намерен присутствовать в мечети, расположенной неподалеку от вокзала.

Я надеваю хиджаб вместо платка. Очень важно, сказала Замира, дать отцу понять, что я по-прежнему благочестива.

Я слушаю, киваю и даже, кажется, что-то ей отвечаю, а сама вся в мыслях о той минуте, когда мы встретимся. Что отец скажет, когда увидит меня? Что я ему отвечу? Чем все закончится?..

– Киштама, ты что, не слышишь?

Замира трясет меня за плечо и разворачивает в сторону окна.

– Арсен камешки кидает, того и гляди стекло разобьет.

Я отодвигаю занавеску (Фарида Мансуровна требует, чтобы шторы на окнах спален всегда были задернуты, мы ведь живем на первом этаже) и выглядываю в распахнутую створку.

– Уже без десяти два, – говорит Арсен. – Ты хочешь опоздать?

Замира произносит мне вслед дуа[35] на удачу. Да, удача мне понадобится. Хотя я не верю, что отец может силой увезти меня в Цуриб, но не могу не думать о том, что здание гостиницы находится рядом с вокзалом.

Мы идем по улице – я, как обычно, на шаг позади, хотя Арсен заверяет, что это не обязательно. Но Фарида Мансуровна говорит, что на чужбине нужно строго соблюдать обычаи тех мест, откуда мы родом. Стоит позволить себе малейшее послабление – и пиши пропало. Сегодня ты небрежно повязала платок, завтра позволила себе идти рядом с мужем, а послезавтра решила не соблюдать намаз, потому что это-де мешает работе и не приветствуется начальником.

В центре привокзальной площади журчит фонтан, вокруг него расставлены скамейки и разбиты клумбы с шиповником.

– Я подожду здесь, – говорит Арсен, останавливаясь у скамейки. – Иди, Киштама.

Отсюда хорошо виден вход в гостиницу. Если отец силой потащит меня на вокзал, Арсен увидит и вмешается (во всяком случае, я очень хочу в это верить).

В вестибюле гостиницы витает аромат кофе. Справа от стойки регистрации я вижу стеклянную дверь с вывеской «Кафетерий». Там стоят столики, покрытые бумажными скатертями; вдоль одной стены тянутся широкие окна с тюлевыми занавесками, нпротив находится буфет и окошко выдачи блюд. Почти все места заняты, потому что сейчас время обеда.

Отец сидит у окна и пьет кофе. При моем появлении он отставляет чашку и поднимается, но тут же снова садится и смотрит, как я иду через зал. Когда я подхожу ближе, то понимаю, что он не рассержен, а скорее взволнован.

– Здравствуй, отец.

– Здравствуй, Киштама. Арсен с тобой?

– Он ждет снаружи.

– Ты что, меня боишься?

– Нет, – обманываю я. – Просто Арсен везде меня сопровождает.

– Он не должен тебя сопровождать. Он не твой муж и вряд ли когда-нибудь им станет.

– Почему?

– Потому что я не дам своего благословения. Если вы распишетесь в загсе, это будет греховное сожительство. Ты падешь так низко, что все от тебя отвернутся. – Отец выдерживает паузу. – Имам, к которому ты ходила, знает, что ты украла у меня деньги?

Я краснею и сбивчиво говорю:

– Пожалуйста, прости… Я верну деньги, обещаю.

– Ты их не потратила?

– Потратила. Но когда я начну работать, скоплю нужную сумму и отправлю тебе.

– Всю последнюю неделю меня не покидает ощущение, что я вижу дурной сон и не могу проснуться. Почему у других отцов нормальные дочери? Чем я прогневал Аллаха? Чем заслужил такое горе?

– Горе? Разве я умерла?

– Лучше бы ты умерла! – в сердцах бросает отец. – Теперь я понимаю тех братьев, которые идут на преступление, чтобы смыть кровью позор сестры. Жаль, что у меня нет взрослого сына, который мог бы…

– Что ты говоришь? – перебиваю я. – О чем мы вообще говорим, вместо того чтобы обсудить, как нам быть дальше?

– Значит, ты пришла сюда, чтобы обсудить. – Отец откидывается на спинку стула и смотрит на меня странным, не поддающимся определению взглядом. – Говори. Я тебя слушаю.

Такое нарочитое спокойствие ему не свойственно. Он должен рвать и метать, призывая на мою голову кары небесные, а не делать вид, будто его в самом деле интересует мое мнение.

От напряжения и духоты по моей спине стекает пот; в затылке начинает пульсировать боль. Я делаю глубокий вдох и говорю:

– Когда с Арсеном случилось несчастье, он отменил помолвку, потому что не мог поступить по-другому. Но он не переставал меня любить и хочет, чтобы я стала его женой. Ты напрасно думаешь, что он неполноценный. Арсен почти поправился и даже нашел работу. Я тоже стану работать. Хазрат Абдулазим долго с нами беседовал…

Я ненадолго умолкаю, чтобы собраться с мыслями и не упустить то важное, что обязательно должна сказать. Отец внимательно слушает, странное выражение не сходит с его лица.

– Хазрат Абдулазим знает, что я взяла у тебя деньги. Вначале он был против нашей с Арсеном свадьбы. Но потом изменил свое мнение. Он понял, что Арсен готов иметь семью. Что он ответственный, трудолюбивый и… и очень хорошо ко мне относится. Да, мы не сможем пожениться в ближайшее время. Арсен должен скопить денег и найти нам жилье…

Я снова делаю паузу, набираясь решимости перед тем, как продолжить.

– Отец, хазрат Абдулазим хочет с тобой поговорить. Если ты согласишься увидеться с ним… хотя бы просто придешь к нему в мечеть…

– Так ты не намерена возвращаться домой?

– Мое место – рядом с Арсеном. Если он не вернется в Цуриб, то и я…

– Твое место рядом с Гаджи Закировичем! Ты принимала от него подарки. Он начал подготовку к свадьбе. Он разослал приглашения.

– Я не взяла ничего из того, что он мне…

– Не перебивай, Киштама! Имей уважение и слушай, как слушал тебя я, хотя, Аллах свидетель, мне после первых же твоих слов захотелось заткнуть уши.

Если я и могу чему-то радоваться, так это тому, что нас окружают люди. Я осторожно проверяю, кто сидит за соседними столиками. Много женщин, но есть и мужчины. В случае чего они за меня вступятся. Хотя я надеюсь, до этого не дойдет.

– Киштама, ты настолько ослеплена этой постыдной страстью, что забыла про дочерний долг и про приличия. Ты подумала о том, какое горе причинила своей тете? Или о том, что должна чувствовать Марьям, зная, что вина лежит на ее брате? Рамиз Омаров поклялся, что не пустит вас с Арсеном на порог, даже если вас поженит верховный муфтий Дагестана. Его жена слегла от горя. Рамиз считает меня, своего зятя, неспособным воспитать дочь должным образом! Вот что ты наделала, Киштама. Оскорбила уважаемого человека, рассорила родственников, заставила переживать пожилую тетку и беременную мачеху, опозорила отца. И ты еще думаешь, что я позволю тебе совершить очередную глупость? Позволю выйти замуж за калеку, испытывать нужду и жить в городе, где женщины не прикрывают голые колени, красят лица и прилюдно обнимаются с мужчинами? Вдали от дома ты не сможешь в той же мере сохранять свою веру и приверженность традициям, ты и сама не заметишь, как превратишься в одну из этих женщин и станешь считать, что ходить с голыми ногами – это нормально.

Мне нечего возразить, потому что отец прав. Он прав во всем, кроме своего отношения к Арсену и утверждения, что, оставшись в Ставрополе, я отрекусь от своей веры.

Покидая дом тети, я действительно не думала о том, какую боль ей причиню. И о Марьям, чьим доверием я воспользовалась, я не думала, и о Гаджи Закировиче, на чью репутацию упало пятно брошенного жениха. Да, я совершила много плохого. Но если я вернусь в Цуриб, это ничего не изменит. А главное – Арсен не сможет без меня жить. Как и я без него.

– Что ты молчишь, Киштама?

Отец смотрит на свои руки, сцепленные замко'м, и шевелит покрытыми темной порослью пальцами с аккуратно обстриженными ногтями. Я смотрю на его обручальное кольцо и вспоминаю, что не спросила о своей мачехе.

– Как дела у Марьям?

– Хорошо, насколько это возможно. Я назову сына Джаббаром[36]. Чтобы он вырос сильным и мог противостоять искушениям и опасностям этого мира, особенно когда у него родятся собственные дети.

Я едва не проговариваюсь, что, скорее всего, будет девочка, но прикусываю язык. К тому же тетка Патимат могла ошибиться.

Но потом я вспоминаю тот ее взгляд и понимаю, что она вряд ли когда-нибудь ошибается.

– Я без тебя не уеду, – твердо говорит отец, словно ставя точку в разговоре. – Не хочу применять силу, но сделаю это, если ты не поедешь со мной добровольно.

– Зачем? – тихо спрашиваю я. – Гаджи Закирович на мне теперь не женится.

– Женится. Он ждет твоего возвращения.

– Я не буду с ним счастлива. Я ни с кем не буду счастлива, кроме…

Поймав вспыхнувший яростью отцовский взгляд, я осекаюсь и крепче стискиваю руки. Меня словно выпотрошили и вывернули наизнанку. В голове, раскалывающейся от боли, не осталось мыслей. Я очень устала.

Отец поднимается, возвышаясь надо мной, отчего я чувствую себя еще более уязвимой.

– Даю тебе сутки. Если завтра в это же время ты не придешь сюда с вещами, я сам за тобой приду. Я знаю, где ты живешь, Киштама.

Я вскидываю на него глаза и понимаю: да, он знает. Наверное, наблюдал за домом Арсена и видел, как мы возвращаемся из мечети и как я вхожу в общежитие.

– Пожалуйста, отец, встреться с хазратом Абдулазимом!

– Зачем? Чтобы он попытался убедить меня в том, что я неправ? – Отец качает головой. – Оставь это, Киштама. Лучше сходи за вещами и возвращайся. Мое терпение не безгранично.