Арсен уехал 14 ноября, накануне Рамадана.

Я провожала его до автостанции. Мне было неважно, что подумают люди. Мы помолвлены, он почти что мой муж, сказала я тете Саиде, которая пыталась меня отговорить. Сама она простилась с сыном у подъезда, а я шла за ним через все село, на шаг позади. Арсен оборачивался и просил меня идти домой, я видела, что ему неловко, но не повернула назад, а когда он садился в автобус, не удержалась и взяла его за руку, и тогда он поцеловал меня в щеку, предварительно убедившись, что на нас никто не смотрит. Я спросила: «Ты вернешься?» – и он ответил: «Да», и это не было пустое обещание, я по его глазам поняла, что он сдержит слово. Накануне он подарил мне золотое колечко с маленьким синим камнем, которое до этого принадлежало тете Саиде. Я надела кольцо на безымянный палец правой руки и поклялась снять его только тогда, когда Арсен наденет мне на этот палец кольцо обручальное.

Прошло три недели, а я до сих пор не смирилась с тем, что мы расстались так надолго. Не могу удержаться от слез, когда за полночь, после ифтара, ложусь в постель. Надеюсь, тетя Зулейха в своей спальне не слышит, как я всхлипываю, уткнувшись в подушку.

Каждый мой день с рассвета до заката посвящен работе и посту. Я не привыкла ни к тому, ни к другому; все мои силы уходят на то, чтобы не вызвать неудовольствие тети. Теперь, когда я живу у нее, она совсем не такая добрая, как была, когда приходила к нам в гости. В своем доме она требовательная, будто свекровь.

Удивляюсь, как мало времени требуется тете на сон. Ей хватает всего пары часов, чтобы выспаться. Она будит меня даже не перед рассветом, а скорее глубокой ночью, чтобы я успела приготовить завтрак, поесть и совершить омовение до утреннего намаза. Для омовения нужно вскипятить воду, принесенную с вечера с колонки. Не представляю, как тетя сама таскала полные ведра. Мало того что они тяжелые, так еще норовят выплеснуть ледяную воду в галоши. А туалет во дворе! В дощатом домике так холодно, что я стараюсь проводить там не больше минуты.

Я словно не на окраину села переехала, а перенеслась на машине времени в прошлый век. Бедная Амина, каково ей приходится в горном ауле в таких условиях, да еще беременной?..

Я возненавидела хлев и курятник с первого же дня. Запах навоза впитывается в кожу и волосы, я, наверное, пахну им даже после того, как вымоюсь. Собирать яйца, ползая на четвереньках и обшаривая гнезда с норовящими клюнуть в руку курицами, еще полбеды. Но кормить овец и баранов, а потом вычищать за ними – занятие не из приятных.

Иногда мне кажется, тетя таким образом наказывает меня за мои чувства к Арсену. Сама она, выданная замуж в пятнадцать лет, испытывала к мужу, который был гораздо старше ее, только почтение и уважение. Неудивительно, что она считает меня распущенной, я ведь не постеснялась заявить ей о том, что люблю своего жениха.

Я не спорю с тетей, когда она читает мне нравоучения. Опустив глаза, молча слушаю и киваю. Не хочу сердить ее еще больше, она и так часто мною недовольна: то хлев плохо вычищен, то воды мало принесла, то суп сварила невкусный, то полы не отскребла как следует… С одной стороны, мне обидно, я ведь стараюсь, а с другой – я рада, что пройду такую школу, раз уж меня некому было учить. Хочу, чтобы мой муж всегда был мной доволен. К тому же, если мы станем жить в доме, который Арсен построит на участке дяди Рамиза, мне придется и за скотиной ухаживать, и воду с речки таскать, и дом содержать в чистоте, чтобы соседки не судачили, что у Омарова жена неряха.

В первую субботу декабря мы идем навестить отца и Марьям. В Рамадан магазин закрыт в светлое время суток, поэтому днем отец всегда дома, если только он не в мечети. Накануне я видела его там, когда ходила на пятничный джума-намаз, но мы были на первом этаже, в молельном зале для женщин, а отец с Азимом – на втором, в зале для мужчин.

За эти три недели я ходила домой только два раза, будто и в самом деле уехала за много километров от Цуриба. У меня нет ни минутки свободной, а еще я не хочу лишний раз встречаться с Марьям. Непонятно, как вести себя с ней и о чем говорить. Марьям теперь замужняя женщина. Ее семейная жизнь надежно укрыта от посторонних глаз. Оба раза, когда я приходила, она хлопотала по хозяйству, отвечала односложно и была не сильно рада моему приходу. Если бы не Азим, я бы совсем туда не ходила. Но я скучаю по брату, а он скучает по мне. К тому же в Рамадан следует как можно больше общаться с родственниками. Правда, я и с отцом не знаю, о чем говорить. С тех пор как он женился, мы отдалились друг от друга.

Азим кидается ко мне с радостным криком, я обнимаю его и целую, потом сдержанно здороваюсь с отцом и Марьям. Мы рассаживаемся в зале, и тетя заводит беседу на благочестивые темы. Она обсуждает с отцом вчерашнюю проповедь, советуется с ним насчет садаки[21], рассказывает о письме Агабека, в котором тот пишет, что вместе с братом регулярно посещает мечеть и старается держать пост, хотя они выполняют тяжелую работу, отнимающую много сил.

Арсен тоже пишет матери. Уже три письма прислал – по одному на каждую неделю, что он не дома. Я на днях заходила к тете Саиде в ателье, и она рассказала про эти письма. В последнем Арсен спрашивал про меня, просил передать привет. Он живет вместе с Агабеком и Нуцалом в общежитии для рабочих, приехавших из разных городов. Мои братья будут ему помогать, пока он не привыкнет к работе и к местному укладу и не начнет ориентироваться в незнакомом городе. Я попросила тетю Саиду, чтобы передала Арсену привет, когда будет писать ответ. Но я надеюсь, что он сам мне напишет. Он ведь знает тетин адрес, а обмениваться письмами жениху и невесте не возбраняется, так что тетя не будет возражать.

Я смотрю на Марьям и пытаюсь испытывать к ней прежние чувства, но у меня плохо получается, и это меня расстраивает. Дело не в том, что она – моя мачеха и я должна ее уважать. И не в том, что мы столько лет были подругами, в школе за одной партой сидели, секретами делились. Прежде всего она – сестра Арсена. А раз я люблю Арсена, то должна любить и Марьям. Но ничего, кроме раздражения, к ней не испытываю. Меня раздражает замкнутое выражение ее лица, и хиджаб вместо платка, и то, как сложены на коленях ее руки – правая поверх левой, чтобы было видно обручальное кольцо.

Если бы не Рамадан, нам бы подали угощение, и все было бы проще. Я бы молча пила чай и ела чуду. Но сейчас приходится принимать участие в беседе. Отец спрашивает, хорошо ли я справляюсь с домашними обязанностями и часто ли хожу в мечеть. Что-то я ни разу не видела в мечети Марьям, хочу я ответить, но вместо этого отвечаю то, что от меня ожидают услышать, а сама думаю, как бы поскорее уйти. Мы с тетей должны пробыть в гостях определенное время: не задерживаться, но и не уходить слишком быстро, чтобы не обидеть отца и Марьям. Мы словно играем хорошо отрепетированный спектакль, в котором каждому отведена своя роль.

Наконец тетя поднимается, и я с облегчением следую ее примеру.

Прощаясь со мной, отец сухо кивает, а Марьям так и вовсе на меня не смотрит, словно я совершила что-то плохое. Готова поклясться, она испытывает не меньшее облегчение, когда закрывает за нами дверь.

– Почему они так себя вели? – спрашиваю я у тети, когда мы идем по улице.

– Ты им напоминаешь о том, как они с тобой поступили, а это не очень-то приятно.

– Как они поступили?

– Выставили тебя из дому. Скажешь, нет?

– Никто меня не выставлял. Я сама решила уйти, чтобы им не мешать.

– Ты всегда была глупой, Киштама, и с годами ничуть не поумнела. Но это хорошо. Женщине от мозгов одни несчастья.

Некоторое время мы идем молча, а когда уже подходим к дому, тетя неожиданно говорит:

– Марьям не может вести себя с тобой по-другому. Исмаил ее муж, а ты всего лишь подруга.

– Когда я стану женой ее брата, мы будем общаться, как прежде, – упрямо возражаю я.

Тетя молча фыркает, давая понять, что ничуточки в это не верит.

Мы идем к крыльцу по выскобленным доскам, по которым я сегодня два часа ползала на коленках с тряпкой и щеткой, и завтра мне придется это делать, и послезавтра, и каждый день, пока не вернется Арсен и не заберет меня в свой дом, где мне предстоит делать то же самое.