Когда Эминем вошел в его жизнь, у Доктора Дре был свой жизненный кризис, из которого он мог и не выбраться. Родившийся в 1965-м в Комптоне, один из троих детей, воспитанных матерью-одиночкой, которая крестила его как Андре Янга, Дре провел юность в приятной обстановке, надежной, в окружении семьи его одинокого родителя, такой, которой никогда не было у Маршалла. Одним из его первых воспоминаний было диджейство для своей мамы, которая любила вечеринки, когда ему было четыре года; он переходил от одного семидюймового сингла к другому, обучаясь тому, как течет музыка. Он спал во включенных наушниках. И хотя он переезжал между районами банд Bloods и Crips в те годы, когда их соперничество переросло в массовые убийства, будущий король гангста-рэпа держался в стороне от неприятностей и оставался верен своим музыкальным амбициям. Даже когда он помог создать звучание группе Niggaz With Attitude вскоре после того, как ему исполнилось двадцать, чем вынес культуру комптонских банд на мировую карту, Дре (который к тому времени уже наградил себя своей докторской степенью – дань уважения великому баскетболисту Джулиусу «доктору Джею» Ирвингу) был миролюбивым молодым человеком.

Но когда альбом N.W.A. 1988 года Straight Outta Compton и его преемники осыпали неожиданным богатством своих создателей, вместе с восхищением от молодых поклонников вроде Маршалла разделение между записями и реальностью, которое Дре поддерживал всю жизнь, размылось. В этом его поддержал жестокий мужчина, который стал его начальником, Марион «Шуг» Найт. Будучи самой страшной и деструктивной личностью в хип-хопе, чьи удушающие руки были сброшены с жанра только к 1997-му благодаря тюремному сроку, Найт был партнером комптонских Bloods. Он набросился на Дре, увидев в нем ключ к богатому миру хип-хопа, используя рэкет и угрозы, чтобы вытащить Дре из его старого лейбла Ruthless. После Найт создал производственный генератор за стенами своего лейбла Death Row Records. Ради соло-дебюта Дре, The Chronic (1992), Death Row пошли на сотрудничество с компанией Interscope Джимми Айовина, которая связана с Time-Warner. В последующие несколько лет все эти будущие персонажи в истории Эминема будут запятнаны слухами о причастии к проявлениям насилия, угрозам, гангстерству или жадности.

Собственные записи Дре в этот период были бессмысленными и отвратительными, далекими от того милого образа, знакомого с более поздних видео Эминема. Наиболее известно, как в декабре 1990-го, все еще будучи в N.W.A., он жестоко избил телеведущую MTV Ди Барнс на вечеринке, посвященной индустрии. Ему показалось, что Барнс, его подруга, оскорбила его группу, и так, согласно словам самой Барнс, опубликованным в книге Ронин Ро «Have Gun Will Travel», дал Найту ударить мужчину, который ее сопровождал, пока сам занялся девушкой. Вероятно пьяный Дре, высокий, крепкий мужчина, схватил Барнс за шею и волосы и начал разбивать ее лицо о кирпичную стену. Когда она, спотыкаясь, пошла к лестнице, он попытался сбросить ее с нее. После он догнал ее в женской уборной, схватил за волосы и ударил по лицу, продолжая избивать, пока его товарищи не увели его. Дре отрицал обвинения ленивыми неправдоподобными отговорками, но позднее уладил все с Барнс вне суда. «Он избил многих женщин, – рассказала Барнс Ро, – многие подвергались побоям от него. Но только я выдвинула чертовы обвинения». В итоге Дре признался «Rolling Stone», хотя в этом признании было мало раскаяния: «Я был неправ, но я же не сломал руку этой суке или вроде того».

За несколько следующих лет стиль производства Дре, тщательно перерабатывавшего фанк семидесятых в неторопливый темп и клубящуюся паранойю лос-анджелесских девяностых, сделал его Мидасом хип-хопа. Одни только The Chronic и его протеже Doggystyle Снуп Догга в 1993-м заработали Death Row 113 миллионов долларов. Но криминальная компания, которую он держал на лейбле – именно те люди, которых он тщательно избегал в детстве, – заставили его жизнь выйти из-под контроля. В штаб-квартире Death Row, напоминающей бункер, и в офисах Interscope Найт режиссировал ужасающие избиения и даже по слухам изнасилования чернокожих мужчин-подчиненных и коллег. Белые менеджеры Interscope, как, например, Айовин, предполагает Ро, были глухи к крикам, раздающимся под их собственной крышей, пока росла прибыль. И в своем новом особняке миллионера Дре устраивал вечеринки с Bloods, прирученными Найтом, где рекой лились косяки и выпивка, пока они громили, поджигали, дрались, трахались и включали стерео погромче.

Дре и сам еще глубже погряз в криминале. В 1992-м его посадили под домашний арест за то, что он сломал челюсть Дэймону Томасу, музыкальному продюсеру, после того, как тот застал Дре занимающимся сексом с его девушкой. В 1994-м пьяная гонка с департаментом полиции Лос-Анджелеса закончилась для Дре – символично для его жизни – тем, что он съехал с обрыва и был приговорен к 180 ночам в реабилитационном центре – в шаге от реального тюремного срока.

Вспоминая 2000-е для «NME», у Дре спросили, если бы он встретил себя того времени, понравился бы ему тот сумасшедший парень, которым он был. «Мне бы понравился человек, но я бы возненавидел то, что он делает, – сказал он, озадаченный. – Незрелость, секс, хм, потому что я был сумасшедшим, я был сумасшедшим парнем, чувак. Несносным, диким, легкомысленным – я был по-настоящему несносным. Пойми, что когда мне было двадцать лет, у меня был дом, Мерседес, Корветт и миллион долларов в банке. К тому же, вывези парня, который рос в таких же условиях, как я, из Комптона и засунь его в чертов особняк… Мне было бесполезно что-то говорить. Вообще, задумываясь сейчас, я был довольно паршивым. Но я прошел через это. Я вырос».

Время, проведенное Дре в реабилитационном центре, помогло ему прервать его саморазрушительный цикл. Итак, в 1996-м он со скандалом покинул Death Row, чтобы заключить свою собственную сделку с Interscope со своим собственным лейблом Aftermath. В том же году, когда Найт был приговорен к девяти годам тюрьмы за подстрекание Тупака и других к избиению мужчины в Вегасе в ночь, когда Тупака застрелили, и агенты ФБР расследовали инвестиции в наркоторговлю, производимые в Death Row, Interscope Айовина тоже разорвал связи с лейблом Найта.

Лишение свободы Найта в 1997-м, казалось, закрыло грязные страницы хип-хоп истории. Но для Дре второе падение стало только началом. Среди большинства вуайеристских белых поклонников гангста-рэпа избиение женщин, разбивание машин и сотрудничество с бандитами были позитивными чертами для исполнителя. Дре просто «был собой». Поэтому, когда вышли следующие два альбома, которые ранее были бы защищены от провала, Dr. Dre Presents The Aftermath и The Firm, открывшие его позитивный настрой, они были высмеяны и провалились в продажах. В 1998-м Дре спас свою душу, но за это, казалось, поплатился своей карьерой.

Если бы кассета Маршалла добралась до Interscope и Дре годом раньше, в этот отвратительный период, все могло бы сложиться совсем иначе. Но теперь угрожающее влияние Найта, который подпортил жизнь нескольким исполнителям, включая Дре, Тупака и даже Ваниллу Айс, было прекращено. Айовин, между тем, все еще был участником скандала из-за шокирующей тактики готик-рока Мэрилина Мэнсона и больше не пускал в свои здания бряцающих оружием Bloods. А Дре почти так же усердно, как и Маршалл, был сосредоточен на том, чтобы найти хит. Когда он услышал кассету этого белого парня, он понял, что нужно делать.

История о том, как Дре нашел свою звезду, когда она была рассказана впервые, была сказкой обо всей этой сверхъестественной удаче и осуждении Голливуда. Говорили, будто Дре ездил по Лос-Анджелесу, осматривая свои владения, когда он случайно услышал выступление Маршалла на радио-шоу Sway & Tech следующим утром после его провала на Рэп Олимпиаде. Прежде чем Маршалл успел скрыться в Детройте, Дре вычислил его номер в отеле и позвонил ему. В другой версии демо, которое Маршалл передал Дэну Гейстлингеру в Лос-Анджелесе, упало на пол в гараже Айовина, где и лежало, пока Дре не увидел кассету и каким-то образом понял, что нужно вставить ее в магнитофон.

Реальность, конечно, была более прозаична. Это благодаря тому, что Гейстлингер посетил Рэп Олимпиаду, выполняя кропотливую работу, на которую у Дре и Айовина не было времени, удача повернулась ко всем заинтересованным. Демо The Slim Shady EP добралось от него до Айовина, который поставил его Дре. Даже рассказывая реальную историю, Дре не смог удержаться от красивого жеста. «За всю мою карьеру в музыкальной индустрии, – вспоминал он для “Rolling Stone”, – я не находил ничего особенного в демо-кассетах или дисках. Когда Джимми поставил это, я сказал: “Найди его. Сейчас же”». Так как на кассете был номер братьев Басс, в Шерлока Холмса играть не пришлось.

Есть еще одна причина, объясняющая такой разрыв между моментами, когда Гейстлингер получил кассету в октябре 1997-го и когда Джефф Басс сказал Маршаллу собирать вещи и лететь на встречу к Дре в Лос-Анджелес четыре месяца спустя. «Когда мы отправились в Interscope, мы работали с ним как с Мэрилином Мэнсоном от мира рэпа», – признался Марк Басс «Sydney Sun-Herald», также объяснив, как братья Басс «пришли к идее шок-рэпа» и поддержали Шейди как одну из сторон Маршалла из-за его коммерческой привлекательности.

Без сомнения, такие вопросы широко обсуждались в здании Interscope, пока в Детройте объект их обсуждений задумывался о нищете и самоубийстве. Потенциал уровня Пресли этого белого рэпера с такими сумасшедшими навыками просто пропадал, и когда Interscope все же представили Эминема миру, ничего в их рекламной кампании не было случайностью. Когда Маршалла пригласили в Лос-Анджелес, первый глоток его сбывающихся мечт был сладким.

«Когда я встретил Дре в офисе Interscope, я был потрясен, – рассказал он “NME”. – Я был его огромным фанатом. Он думал, он мне не понравился! Я был такой: “Чувак, ты живая легенда, как я еще должен был себя вести?”»

Внезапность этого всего вспоминал Бизарр. «Он пропал из Детройта на три недели. Нигде не могли его найти. А потом он просто взял и внезапно позвонил мне: “Йо, чувак, я только что подписал контракт с ДОКТОРОМ ДРЕ! У него тут новенькая квартира, ты должен ее увидеть…!”»

Маршалл подписал контракт с Aftermath Дре, дочерней компанией Interscope, вскоре после своего прибытия. В рэп-кругах вскоре всплыл вопрос о том, кто именно кому помогал. «Я бы не сказал, что я вернул Дре, – возражал Маршалл на вебсайте “Launch”, когда их совместная работа обернулась успехом. – Не думаю, что он в принципе когда-то уходил. “Phone Tap” на последнем его спродюсированном The Firm показался мне клевым. Дре, по сути, спас мою жизнь; она зашла в тупик. Я доходил до точки кипения, принимал много наркотиков и делал черт знает что, потому что мне было так плохо. Поэтому, когда я говорю, что Дре спас мою жизнь, я имею в виду, что он буквально спас мою жизнь, и я чувствую, что многим ему обязан. Дре взял меня под крыло и научил многим вещам не только в рамках рэпа, но и в рамках бизнеса. Я готов сделать все что угодно, чтобы отплатить ему».

«Думаю, я помог Дре выразить что-то, то он всегда прятал в себе, – добавил он в “Source”. – Я просто помог снова выпустить это, и он сделал то же самое для меня. Я научился делать такие вещи со своим голосом, о которых и подумать не мог, что это возможно. До этого я просто читал рэп, хорошо рифмовал слова. Теперь я могу срифмовать слово с определенным настроем, чего не умел раньше».

Для icast.com он объяснил их творческие отношения таким образом: «Все просто – я автор текстов. Он делает биты и занимается продюсированием. У него есть видение. Он может воплотить идею в жизнь. Черт, да я хочу читать рэп поверх почти каждого бита от Дре. Они заставляют меня сразу задумываться о всяких вещах. Мы просто собираемся и из одной сессии в студии мы можем выбить одну или две песни прямо на ходу. Это как когда они со Снуп Доггом впервые стали работать вместе. Здесь есть химия».

Самой значимой вещью, которую подарил бывший участник Niggas With Attitude Маршаллу, была та, за которую он боролся со своего самого первого публичного выступления, но которой никогда не мог достичь в одиночку, – уважение чернокожих любителей рэпа. «Это очень нелепая херня, – задумался Дре в интервью с “Rolling Stone”. – Это как смотреть, как черный парень исполняет кантри и вестерн, понимаете, о чем я? Мне прилетали вопросы от окружающих меня людей. Знаете, вроде: “У него голубые глаза, он белый парниша”. Но мне было плевать, будь ты хоть фиолетовый, если ты можешь делать это – я буду с тобой работать». Роберт Розарио для «The Source» объяснил это просто: «Когда я впервые услышал Эма, я знал, что мы поладим. Этого парня уважают все больше и больше. Но если бы не Дре, не было бы никакого Эминема – и наоборот».

Между тем именно Маршалл был тем, кто пытался произвести впечатление, когда они быстро приступили к работе. «Мы сразу сошлись, – рассказал он “NME”. – Первый день в студии – и мы сделали три песни за шесть часов. Он сказал, что никогда раньше этого не делал, но я слишком волновался, хотел показать ему, на что я способен. Я любил хип-хоп так сильно, знал и уважал историю хип-хопа и всегда хотел быть одним из голосов в хип-хопе. Это цель, над достижением которой я работал всю свою жизнь».

«Я писал как сумасшедший, когда приехал в Калифорнию, – вспоминает он в “Angry Blonde”. – Особенно после того, как заключил сделку, я не собирался упустить ее». С усердием того, кто трудился над рэпом по ночам между сменами на работе посудомойщиком, он набрасывал стихи, приходил в домашнюю студию Дре, чтобы записать их, потом писал еще, отбрасывая песни на полпути, когда приходил новый источник вдохновения, процветая под давлением его единственного шанса превратить его надежды в реальность.

Он рассказал «Launch», как происходило написание стихов: «Я собираю идеи на протяжении недели. Это может занять время, но я пишу на листе бумаги разрозненные идеи, слова, метафоры. Когда их достаточно, я соединяю всю эту хрень вместе. Я делаю это специально для того, чтобы если лист с рифмами потеряется, кто-то, кто его найдет, не понял бы, что это все значит. Половина предложения будет здесь… слово вот тут. Я начинаю писать с угла листа, пишу с наклоном». В студии, как он объяснил, он и Дре глотали экстази, что подогревало их энергию и эмоции любви и ненависти. «Мы приходили туда, упарывались, оставались в студии на два чертовых дня, – подтвердил Дре для “Rolling Stone”. – После такого ты три дня в отрубе. Потом просыпаешься, вставляешь кассету и такой: “Ну-ка, посмотрим, что я сделал”». В такой обстановке The Slim Shady LP был закончен за 12 дней.

Тремя песнями, которые Дре и Маршалл закончили за свою первую сессию, включая еще две, которые не были выпущены, были «When Hell Freezes Over» – первая атака Маршалла на соперников из Детройта, дуэт Insane Clown Posse и «Ghost Stories» – кровавая сказка о доме с приведениями. Между тем «Role Model» была намного более значимой. Ее создание началось с интуитивной, непредвзятой студийной коллаборации с любым, кто попадал под руку, что станет визитной карточкой каждого альбома Эминема. Дре начал, поставив Маршаллу одну из накопившихся у него минусовок – медленный цикличный бит, чтобы посмотреть, как он отреагирует. Маршалл вспомнил стихи, которые бы подошли, которые он начал писать за ночь до этого, дописав два куплета и припев на месте. Коллега Дре Мел-Ман после зачитал: «Don’t you want to grow up to be just like me?» («Разве ты не хочешь быть таким, как я, когда вырастешь?»), – строчку, которая впоследствии стала возмутительным припевом и дала Маршаллу тему, на которой он сосредоточился, чтобы закончить песню.

В результате их работы четко прослеживалась защита Маршаллом его лирических бесчинств еще до того, как кто-то вообще услышал о них, чтобы раскритиковать. «We recordin’?» («Мы пишем?»), – спросил он в начале трека, подчеркивая его спонтанность. Но в нем было самосознание – маленькая деталь и прочти провидческое осознание, опережающее ожидания слушателей с каждой строкой, отчасти взятое из поп-музыки. С головокружительными свободными ассоциациями Маршалл переходил от критики врагов, с которыми еще не построил вражеских отношений, таких как Хилари Клинтон и Лорин Хилл, к списку преступлений, настолько несусветных, что в них невозможно было поверить, и описанию поступков настолько саморазрушительных, что он не смог бы их пережить. Сначала он труп, потом – убийца жены О. Джея Симпсона, он отсылает к мультикам Warner Brothers и Psycho II как к культурному контексту, Шейди из этой песни – с бородавками на гениталиях, повреждением мозга, галлюцинациями – на самом деле нельзя было спутать с «образцом для подражания» из названия песни. Кульминацией был припев, наполненный ядовитой иронией: «Now follow me and do exactly what you see / Don’t you wanna grow up and be just like me!» («Теперь следуй за мной и повторяй все, что видишь / Ты разве не хочешь быть таким, как я, когда вырастешь?») В еще более глубокой ловушке для тех, кто понимает все буквально, он объявил себя воображаемым: «How can I be white, I don’t even exist» («Как я могу быть белым, меня даже не существует»). И ироничный шизофренический диалог между несколькими Маршаллами, кричащими «Сука!», «Привет!» и «Пошел на хуй!» самим себе слева от сцены – и булькающий звуковой эффект, намекающий на то, что мужчина, которого мы слышали, был самоубийцей-утопленником, и простое в плане музыки произведение закипало противоречивой жизнью. А еще трек продемонстрировал удивительную, настоящую уверенность. Когда Маршалл первый раз вошел в дом Дре, он выглядел как никому не известный ученик с горящими глазами. Но после всего того, через что он прошел, чтобы попасть сюда, он постарался над тем, чтобы взять микрофон как настоящий мастер. В одной песне, наполовину написанной прямо в студии, он превзошел в рэпе почти всех, с кем самые знаменитые хип-хоп продюсеры когда-либо работали.

И хотя Маршалл не упоминает это в «Angry Blonde», вспоминая эту первую сессию, легенда гласит о том, что еще более значимый трек Эминема был записан в тот день: «My Name Is».

Впервые проигранный на радио, когда он стал тем синглом, который принес ему мировую известность, он создавал впечатление, что все другие записи вокруг него записаны в слоу-моушн и как минимум в двух измерениях уступают гиперкинетическому, чувственному и эмоционально нестабильному творчеству Маршалла. Она была «выбита примерно за час», – между делом сообщил он «Rolling Stone». Но это привело к результату, который звучит как идеальное сотрудничество знаменитого студийного перфекционизма Дре и внезапно бездонного колодца инстинктивной креативности Маршалла.

На The Slim Shady LP этот трек идет сразу после первого «Public Service Announcements», который представляет все последующие записи: зловещий дисклеймер в стиле пятидесятых, в котором Джефф Басс предупреждает, что содержимое альбома «напрочь ебанутое» и «не отражает чьих-либо взглядов»; следовательно, дети не должны делать то, о чем он читает. Также «Слим Шейди не несет ответственности за ваши поступки». Через минуту можно услышать Маршалла, нашептывающего весь этот правовой нонсенс в ухо диктора. Когда его спрашивают, есть ли ему еще что сказать, его первые слова на его первом альбоме, который будет услышан вне Детройта, таковы: «Да. Не принимайте наркотики».

Далее идет олдскульный скретч[15]. И разносится послание Маршалла миру: «Hi! My name is… my name is… my name is… Slim Shady» («Привет! Мое имя… мое имя… мое имя… Слим Шейди»). Продюсерская работа Дре, часто переоцененная в контексте карьеры Маршалла, поддерживает свою репутацию тем, что следует дальше. Гулкий бит и рифф органа, почти детский, игрушечный, в стиле Stax Records, задают темп и знаменитую приставучесть этому повторяющемуся припеву, ставшему визитной карточкой. После исполнение меняется под каждый переполненный нарративный куплет, периодически наслаивая друг на друга то, что звучит как сердцебиение, а иногда – добавляя жутковатые, космические эффекты.

Но настоящая фишка этого трека в том, чтобы продолжить этот многоголосый эксперимент из «Role Model» настолько, чтобы у того человека, кто слушает песню в первый раз, возникло ощущение, будто он ловит сигналы с десятков радиостанций одновременно. Когда однажды Марвин Гэй провел недели за тем, чтобы наслоить свой собственный голос для создания звуковой подложки для душевной «What’s Going On» 1971-го, в «My Name Is» Маршалл и Дре делали то же самое, но для того, чтобы намекнуть на несколько маниакальных личностей одного сознания, метающихся по камере с мягкими стенами. Первый Слим, которого можно услышать, успевает сказать только четыре слова: «Hi – my name is…» («Привет – мое имя…»), которые втискиваются в каждый синкопический бит – «Who?» («Кто?»), «What?» («Что?») – перед тем, как приходит ответ, тихий и гудящий вместе с далекими зловещими помехами: «Slim Shady» («Слим Шейди»). Пока играет этот диалог, третий Слим Шейди шумно прочищает горло и просит класс обратить внимание «хотя бы на секунду», напоминающий какого-то забитого учителя школы Линкольна, если бы не следующие слова: «Hi, kids! Do you like violence? Want to get fucked up worse than my life is?» («Привет, дети! Вы любите насилие? Хотите стать еще более ебанутыми, чем моя жизнь?») «Ага!» – щебечет карапуз с голосом, как будто вдохнул гелия. Где мы, с кем и куда он нас отведет? Эти вопросы не особенно волновали постоянных слушателей радиостанций и посетителей музыкальных магазинов годами. Среди четкой музыкальной структуры Дре, ответом было текущее, быстрое путешествие по сознанию Маршалла Мэтерса.

Он только что представил себя, но уже изливал душу о людях в своей жизни, которых мы никогда не встречали. «99 per cent of my life I was lied to (99 процентов моей жизни мне врали), – начинает он один куплет. – I just found out my Mom does more drugs than I do (Я только что узнал, что моя мама принимает больше наркотиков, чем я)». Другая часть заканчивается так: «and by the way, when you see my Dad, yeah, tell him I slit his throat in this dream I had» («и, кстати, когда увидишь моего папу, скажи ему, что во сне я перерезал ему глотку»). Когда его жизнь начали препарировать в интервью, эти известные строки стали инструментами. Его мать решила их оспорить, подав судебный иск. Это был, очевидно, сознательный шаг к тому, чтобы его анонимная, ужасная жизнь стала публичным сериалом, сюжет которого можно было услышать на его записях. Его мстительность по отношению к Мэтерс-Бриггс, сломавшей его юность, была направлена на то, чтобы она стала новой Джоан Коллинз, супер-сукой и белым отребьем. Это была роль, которую ей было трудно с себя смыть. Его последующая критика о том, что она не могла кормить его грудью, потому что «you ain’t got no tits» («у тебя нет сисек»), была жестковатой.

Намеки на собственную нестабильность Маршалла, как обычно, тоже присутствовали: «Since age 12, I’ve felt like I’m someone else» («С 12 лет я чувствую себя кем-то другим»). Но эти печальные отрывки были перебиты историями о том, как он прибил степлером к столу яйца учителя по английскому и переехал дружелюбных инопланетян. С этим бойким ритмом эту запись окрестили новаторской. Новшеством в чартах 1999-го были ее вдохновение, неустанность все четыре с половиной минуты. Единственным минусом для ее создателя было то, что Лаби Сиффре, автор «I Got The», ритм-дорожку которой сэмплировали для «My Name Is», имел серьезное возражение по поводу отрывка об изнасиловании лесбиянки вместе с другими скоро ставшими известными правонарушениями. Вместе с давлением от Interscope по поводу проигрывания на радио Маршалл существенно изменил свое первое послание массам, сделав его более спокойным.

Дре спродюсировал еще один важный трек на The Slim Shady LP. «Guilty Conscience» стал синглом-последователем «My Name Is» и породил еще больше скандалов. Дре придумал идею того, чтобы записать дуэт с Маршаллом, который изначально назывался «Night’n’Day», в котором они бы обменивались противоположными взглядами. Возвращаясь из спортзала, где они вместе занимались и общались между изматывающими сессиями по записи альбома, Маршалл написал стихи, как обычно, за день. Это был более кинематографичный трек, чем что-либо, что он пытался сделать раньше, представляющий сценарии, о которых спорили бы в голове протагониста ангельское сознание (Дре) и дьявольский нрав (Слим). Моральные дилеммы были такими: ограбление магазина спиртных напитков депрессивным молодым человеком, пытающимся обеспечить своих детей; накачивание наркотиками 15-летней девочки на вечеринке 21-летним мужчиной, когда они занимаются сексом, чтобы она забыла, что он трахнул ее; и убийство мужчиной своей жены и ее любовника, когда он застает их двоих в постели.

Все эти ситуации тошнотворны. Но ловкое продюсирование Дре, спарринг двух разных сторон и связь историй в стиле телевидения шестидесятых, нравоучения диктора и запоминающийся звуковой эффект в стиле радио создали крайне занимательный, визуально интересный трек. А еще он превратил Дре в еще одного второстепенного персонажа в быстро расширяющейся компании Слима, в ворчливого антагониста для его беспокойного молодого преступника, образа, сформировавшегося в будущих видео. Маршалл на этот раз впечатляюще затыкал за пояс высказывания своего благородного учителя, внезапно усмехаясь: «You gonna take advice from somebody who slapped DEE BARNES?» («Ты собираешься следовать совету того, что ударил ДИ БАРНС?»).

«В последнее время Дре был на позитивной волне, – вспоминает он для “Launch”, – пытался очистить свой имидж и все такое. А когда я на сцене, мне похуй. В конце песни я почувствовал, что проигрываю, поэтому решил, что надо его подразнить. И я вспомнил, что он ударил Ди Барнс. Я не говорил ему, что собираюсь это сказать. Но он от смеха откинулся в своем кресле, так что, думаю, все было в порядке. Но все это время я думал: “Что он на это скажет?”»

Зато был серьезный и враждебный ответ от критиков, которых задела кульминация куплета про изнасилование, в котором Слим спорит: «Yo, look at her bush, does it got hair? (Uh-huh) / Fuck this bitch right here on the spot bare» («Йо, взгляни на этот куст, это все волосы? (Ага) / Трахни эту суку прямо здесь»). Легкий, воображаемый тон «Guilty Conscience» был основной защитой текста, что прослеживается на протяжении всего The Slim Shady LP, в основном менее ожесточенном и женоненавистническом, чем его преемники. Еще один сильный трек «As The World Turns» выражает его типичное для того времени отношение к миру. В нем он собирается изнасиловать блондинку в трейлерном парке, и все заканчивается тем, что он трахает ее до смерти своим «go-go gadget dick» («гоу-гоу членом-гаджетом»), между делом она успевает выбросить его в окно и откусить его ногу – подавляющий, сексуально прожорливый ответ на все, что он пытается сделать с ней. Хотя песня включает в себя автобиографичную историю из школы – драку с толстой девочкой-задирой, для победы над которой в песне ему требуются магические способности, кажется, это ему стоит больше бояться женщин, чем им его. Тем не менее, в интервью он агрессивно отвечал критикам «Guilty Conscience».

«Почему люди не могут понять, что песни могут быть больше похожими на кино? – спросил он “LA Times”. – Единственное отличие между некоторыми моими рэп-композициями и кино в том, что они не на большом экране. Я стал мишенью из-за “Guilty Conscience”, хотя идея была взята из “Animal House” – фильма, который все считают смешным и замечательным. Мы с Дре думали о том, чтобы написать песню про происходящее в голове кого-то, когда он думает о том, чтобы сделать что-то плохое, и я вспомнил “Animal House”, где девушка вырубается, и парень собирается ее изнасиловать. У него был дьявол на одном плече и ангел на другом, который говорил: “Не делай этого”. И мы сделали то же самое, разве что в немного более ярких красках».

Менее правдоподобное, но более интересное объяснение он дал для «City Detroit». «Мой ответ – это поцелуй мою чертову жопу, ты, мелкий ублюдок, – сообщил он одному конкретному критику. – Эти люди просто невежественны по отношению к музыке, и они ее не понимают. Они не понимают, что почти в каждой чертовой песне есть какой-то посыл. Все, что я пытался показать, это что сейчас, кажется, у всех есть хорошая, а есть плохая сторона, и это напоминает сегодняшнюю Америку, где плохая сторона превосходствует. Зло всегда превалирует в твоем сознании, и именно так совершаются преступления, и именно так все происходит».

Оставшиеся треки на The Slim Shady LP разделились на две части. «Brain Damage», «If I Had», «’97 Bonnie & Clyde» и «Rock Bottom» – лаконичные, по большей части спродюсированные братьями Басс треки из его уже быстро отступающего периода безнадежности и самобичевания в предыдущем году – который, что интересно, помог ему закрепить его сделку, – были сохранены из мини-альбома и сессий незадолго после него. Они придали оттенок потери и страданий более уверенным, забавным калифорнийским трекам (как, например, история о жестком приходе «My Fault»). В основном в альбоме доминировали определяющие Слима кузены «My Name Is» и «Just Don’t Give A Fuck», хотя последующий «Still Don’t Give A Fuck» звучал как один сплошной поток, черновик психоза синдрома Туретта, написанный с хорошим юмором кого-то, кто вполне себе вменяем. Слим мог сказать, что был рожден в землетрясении и умрет от разряда молнии, брат Попрыгунчика-Джека, рожденного из шторма перекрестного обстрела, из «Jumpin’ Jack Flash» Rolling Stones. Слим говорил ужасные вещи – например, мог в шутку признаться в расстреле школьников – просто чтобы сделать жизнь не такой скучной. Однако эти дьявольские речи всегда сопровождались ухмылкой, и в итоге всё это было лишь пустыми словами. «I’m Shady» был одним из треков, где рэпер явно отделял шутки от правды. Того же он ожидал от своих слушателей.

«На моем альбоме есть веселые песни, безумные песни, серьезные песни», – объяснил он «Launch». «Например, есть песни вроде: “Окей, я порезал себе запястье 90 миллионов раз, я нахуй отрубил себе голову, но это буквально то, как я себя чувствую”, – объяснил он “City Detroit”. – Это не какое-нибудь ракетостроение. Это настолько очевидно, когда я шучу, а когда я серьезен. “If I Had” и “Rock Bottom” – это пара серьезных песен. Я написал их, чтобы люди поняли, через что я на самом деле прошел. Многое в альбоме отражает мою серьезную сторону. Но даже в шуточных песнях есть большая доля правды. Например, если я сказал, что хочу перерезать глотку своему отцу – это настоящие чувства. “Rock Bottom” и “If I Had” – это мои две самые серьезные песни. Без шуток».

У альбома была одна необычная сильная сторона. В жанре хип-хоп, где экстра-музыкальные возможности обычно ограничиваются банальными укуренными «сценками» между треками, The Slim Shady LP представлял последовательный, населенный мир. Слим Шейди был его безумным королем. Но Дебби, Ким, Хейли, Дре и обманутый Маршалл тоже были заперты в нем. Были представлены и другие персонажи, как, например, Кен Канифф из Коннектикута – хихикающий гей с подлым голосом, который одержим любовью-ненавистью к Эминему, Пол Розенберг («Em, the album… can you tone it down a little bit?» («Эм, этот альбом… ты можешь его немного смягчить?»)) и диктор из Государственной службы. Все они возвращались в будущих записях. Здесь работало сознание драматурга и сатирика. Это заметил Джимми Айовин из Interscope. «У него невероятная способность рассказывать истории, – рассказал он “LA Times”, – и если он продолжит тренировать этот навык, он сможет писать сценарии к фильмам, да что угодно. У него есть остроумие и воображение. Он мог бы написать “День на скачках” братьев Маркс, если бы захотел».

The Slim Shady LP был всем, чем покровители хотели бы его видеть. Теперь они ловко приступили к работе, чтобы убедиться, что их инвесторы вернутся. Маршалл был добровольным партнером в их планах. Он написал «Still Don’t Give A Fuck» по совету Пола Розенберга, успешно создав сиквел по заказу. Он также смягчил текст, когда его попросили, в «My Name Is» и других песнях, как Розенберг признался «LA Times»: «Были ли моменты, когда нам приходилось что-то менять [из-за Interscope]? Да. Эм понимает, что в его интересах, чтобы магазины наполнялись его записями, или о нем никто не услышит, так что он сделает, по большей части, все что угодно, если жалобы не совсем нелепые». Была даже заготовлена и выпущена «чистая» версия альбома, предположительно на случай потенциальных судебных разбирательств по поводу непристойности. Маршалл посчитал это позором, но все же согласился.

Когда прошел 1998-й, Interscope отправил свою новую тайную звезду в работу. Он побывал в престижном рэп-туре Lyricist Lounge, и его трек «Just Don’t Give A Fuck», который не мог проигрываться на радио, был выпущен как сингл. Маршалл наивно проговорился о рабочей стратегии elamentz.com.

«Тур Lyricist Lounge? Видимо, моя продюсерская компания к нему подключилась… На самом деле, я не уверен. Все, что я знаю, это что Interscope Records подошли ко мне и сказали: “Ты отправляешься в тур”. Сингл, который выходит, он по большей части для Lyricist Lounge. Они выпускают пластинку и все такое, чтобы раздать. Знаете, чтобы пробудить интерес. Они пытаются повысить интерес в андеграунде. Потом они собираются выпустить второй сингл, скорее всего, прямо перед альбомом. А потом, эм… второй сингл будет называться “My Name Is”. Это песня, которую спродюсировал Дре».

Между тем к Маршаллу к тому времени уже был неподдельный интерес от тех, кто слышал The Slim Shady EP или его случайные куплеты на инди-синглах вроде «5 Star Generals» Шабаама Сахдика (записанный ради денег и забытый в его дни без договора, внезапно начавший продаваться) или видел его на баттле (он ранее уже бывал в туре Lyricist Lounge). Но движение из андеграунда в масс-маркет, при этом без потери авторитета, теперь был отлажено. Для альбома была подготовлена слегка скандальная обложка. На лицевой стороне были изображены Маршалл и Хейли, уставившиеся в воду, стоящие на краю пирса под зловещей луной. Ноги «Ким» можно заметить торчащими из багажника автомобиля, стоящего неподалеку. На обратной стороне Маршалл, подсвеченный голубым, с голой грудью, закрыл глаза и держится за голову – изображение тревожного смазливого мальчика. К выпуску альбома были организованы сотни интервью вместе с взрывающими мозг, объединяющими людей турами, где приходилось исполнять сначала для рок-, потом для рэп-аудитории в один и тот же день, не пропуская ни одного слушателя. Маршалл не жаловался. Он усердно работал, готовя мясные рулеты. Он будет усердно работать и ради этого.

Настоящий секрет массового принятия The Slim Shady LP был довольно простым: «My Name Is» и его видеоклип.

Маршалл до этого уже снимал одно видео для «Just Don’t Give A Fuck» в 1998-м. В основном черно-белое, без цензуры в тексте, оно было дешево снято для «интереса в андеграунде». Оно пыталось представить его как угрожающего би-боя[16], подчеркивая его мускулистые руки и окружая его женщинами ростом ниже, чем он. Маршалл хмурился на камеру, бил старушку и двигался как убийца из слешеров. Но картинка была банальной и несвязной, и Маршалл был апатичным и неубедительным в ущерб его песне. Он выглядел как очередной детройтский хулиган.

Клип на «My Name Is» нес в себе более индивидуальный подход. «Дело в том, что, касаемо видео, их продюсируют много людей и все такое, – поделилась со мной Дженнифер Йезбак, – но, говорю тебе, это его идеи. Он есть там! У него очень богатое воображение. Он креативный. Он артист».

Этот клип отличается от «Just Don’t Give A Fuck» глубиной, чуждой MTV, и чувством контролируемого хаоса, цветами и весельем, как в лучших детских телепередачах, которые захватывают зрителей. Все начинается в потной гостиной стереотипной белой семьи: он – жирная свинья в майке, щелкающая орехи, она – развратная бродяга в тапочках, потягивающая виски, – и когда они устраиваются, испытывающие отвращение друг к другу, чтобы посмотреть полуденное плохое телевидение, их бессмысленное перещелкивание каналов останавливается на «The Slim Shady Show – Starring Marshall Mathers» («Шоу Слима Шейди – в главной роли Маршалл Мэтерс»).

Первый Маршалл, которого мы видим, это нерд в очках, машущий рукой на крыльце типичного пригородного дома в стиле пятидесятых, гетеросексуальная белая американская версия идеала его уорренского трейлера. Скомканная газета почти ударяет его в лицо. Немного сконфуженный такой враждебностью, он храбро продолжает улыбаться. Маршалл Мэтерс действительно носил очки в школе и был когда-то таким же мирным чудиком. Но The Slim Shady Show не могло быть только о нем.

Каналы снова перескакивают под прыгающие биты песни, но на этот раз Маршалла-Шейди показывают везде – обычная деконструкция целостности клипа, дающая яркое представление о том, что происходит в голове Шейди. Он и играющий в гольф профи шоу-бизнеса, и кукла чревовещателя, и Мэрилин Мэнсон, и президент Клинтон, в разнообразных костюмах и париках. Сцены тоже постоянно меняются, даже кинопленка, вместе с тем, как разнообразие сценариев, которые умещает Маршалл, с каждым куплетом становится все более неприемлемо: он, пьяный, выпадает из своей машины на «Их разыскивают в Америке», его вышвыривают из клуба возмущенные стриптизерши, он рьяно нравоучает с президентского подиума, пока мы не увидим, что его штаны спущены, и двойник Левински появляется, виновато вытирая губы, и уносится со скоростью Бенни Хилла (задолго до того, как он стянет штаны с президента в своем творчестве).

Но наиболее впечатляющим и в этом клипе, как и в его альбоме в целом, был тот образ, который он продолжал развивать, многие состояния Слима Шейди, которые он заставлял вас увидеть. Прыжок в исполнительских навыках и собственное раскрытие после анонимного «Just Don’t Give A Fuck» был очевидным. Он больше не был угрюмым плохим парнем. Каждое его действие выглядело оригинально: вот он – клоун класса в школе имени Линкольна и саркастичный повар в Gilbert’s Lodge, здесь – похабный и развязный участник D12, затем – злобный Слим Шейди. Все эти роли сплавлялись с уверенным и находчивым Маршаллом Мэтерсом, в какого превратил его калифорнийский успех. Неважно, был ли он в смирительной рубашке (опять же, не в последний раз за его видео-карьеру), допрашиваемый Дре, или во сне с «мамой» – стоящей с оттопыренными бедрами снаружи захламленного сарая, – или в виде самого себя – умника в спортивном костюме, – он по максимуму использует свои глаза и рот, преувеличивая выражение лица, и двигает кистями и руками намного интереснее, чем похожий на дорожного регулировщика би-бой, с которого он начал. Каким бы он ни был смешным, его харизматичные глаза напоминали черные дыры. Для кого-то, кто окажется опытным сценическим исполнителем, он смог в неплохой степени освоить этот навык еще в самом начале карьеры. Он также остался верен своим корням и поднимал социально-важную тему в эти отведенные ему четыре минуты. Можно наблюдать, как эта парочка белого отребья оживает, когда они смотрят его, они перестают быть просто неряхами, но шумят и привязываются друг к другу, благодаря кому-то настолько же бесстыдному, как и они.

В этом втором видео есть еще одна яркая перемена. Маршалл Мэтерс всегда был брюнетом. Волосы его нового героя были окрашены в платиновый блонд.

Единственным недостатком этого видео как знакомства с Эминемом было то, что в нем обязательно должна была использоваться «чистая» версия «My Name Is» (которая лишила композицию многих ее лучших строк – например, та, в которой говорилось о перерезании глотки папе, была изменена на бессмысленную «if you see my Dad / ask him if bought a porno mag, and saw my ad» («если встретишь моего папу / спроси его, купил ли он порно-журнал и видел ли мою рекламу»)). Но это сделало видео идеальным для MTV, который запустил его в активную ротацию, что было почти неслыханно для настолько новой музыки. «Они набросились на это видео еще до того, как оно вообще было сделано, когда только увидели начальные наброски, – рассказал Маршалл. – Они просили: “Доделывайте. Мы хотим сразу же его поставить”. Так что спустя два или три дня они стали показывать его. И благодаря MTV радио тоже на него набросилось». И снова Interscope крепко держали аудиторию, запустив на станции клип, в котором Дре и Мисси Эллиотт пели дифирамбы этому новому рэперу. Было также выкуплено рекламное время в прайм-тайм телешоу Говарда Стерна, на котором показывали «My Name Is».

«My Name Is» и The Slim Shady LP, наконец, добрались до американских магазинов 23 февраля 1999 года. Жажда предложения Эминема оказалась намного сильнее, чем кто-либо мог предположить, даже после такого внимательного взращивания его таланта. С 280 000 проданными в первую неделю копиями альбом вошел в поп-чарт «Billboard», заняв второе место. Вместе с этим альбом стал первым в R&B – двойной успех в стиле Элвиса. В марте «My Name Is» стала хитом в Великобритании, после чего с тем же успехом вышел The Slim Shady LP 10 апреля. К концу месяца только в Америке было продано 2 миллиона копий альбома.

Отзывы мало что значили на фоне такого безумия. Да и критики все равно в большинстве своем увидели в нем интересного, если не без сомнения талантливого рэпера, рок-пресса отмечала внезапное, но приглушенное недовольство словами об избиении женщин. «Rolling Stone» сравнили его с комиками Родни Дэнджерфилдом и Пи-Ви Германом, а также с высокоголосыми рэперами вроде Ad-Rock из Beasties и B-Real из Cypress Hill; отмечая, что «нападки на сук быстро надоедают», а также проницательно одинокость его белого голоса на записи («у него вряд ли есть друзья»), что ставило под сомнение его «заработанный интерес как к настоящей рэп-звезде». От Стивена Уэллса из «NME» последовал менее серьезный британский ответ, он назвал его «Wonda-Wigga» и «писклявым ублюдком» с «комедийным альбомом», идеальным, «если ты умственно отсталый, укуренный или 12-летний». После он задумался, почему «все женщины здесь заканчивают изнасилованными, избитыми или убитыми белым мясом», с любовью представляя день, когда «крепкая лесбуха треснет его промеж этих голубых глаз». «As The World Turns» уже представляла что-то подобное, конечно, зачерпнув вдохновение из жизни Маршалла. Но это был знак приближающегося конфликта.

Где-то в этом всем Маршалл Мэтерс, никому не известный, подвергающийся насилию парень из Детройта, который за год до этого видел только пустоту жизни, попытавшийся поиграть со смертью, исчез. Как минимум для всего мира его личность была больше не важна. Он был будто Кларк Кент – скучное прикрытие для того, кто по-настоящему имел значение. С этого момента, кроме как для тех немногих из Детройта, кто знал настоящего Маршалла, каким он остался в их сердцах, он стал Эминемом.

В свободное время он задумывался о своей позиции. «На своем пути я прошел через кучу дерьма, – рассказал он “Rolling Stone”. – Когда так происходит, учишься жить сегодняшним днем. Когда все это случилось, я глубоко выдохнул: “Я сделал это”».