Маршалл и Ким все еще жили в доме его матери. Хотя любовь Мэтерс-Бриггс к ее сыну была уничтожена жестокими словами и поступками, когда ему было двадцать, а с Ким у них была взаимная ненависть, Маршалл все еще зависел от женщины. «Вплоть до его 26-летия я заботилась о его финансах – у него не было своего банковского счета – и о страховке его машины, – рассказала она “Mail On Sunday”. – Когда он начал работать поваром, кто учил его готовить? Я. Когда он разругался с друзьями, кто решил это? Я». Невозможность их троих выжить по отдельности, продолжающееся недовольство и условное поддержание такой жизни, вероятно, выжимали из них все соки.

Тем временем та работа – повар закусок в Gilbert’s Lodge. То, что он смог сохранять ее годами, как вспоминала его коллега и любовница Дженнифер Йезбак, идти к друзьям или в клубы читать рэп сразу после смены, показывает эту тихую серьезную целеустремленность, которая не вяжется с его поздней «да мне похуй» репутацией. Он не боялся работы, когда понимал, что она нужна. Никакие легкие пути рэп-звезд из гетто, никакая наркоторговля или перестрелки не могли сбить его с пути. Вместо этого он готовил мясные рулеты и гамбургеры, скрытый от глаз в семейном ресторане, немногословный, кажется, приятный и заурядный, как и в школе, он планировал свой побег. «Он был хорошим работником, – рассказал его менеджер Пит Карагяурис “Rolling Stone”. – Но он за работой зачитывал заказы рэпом, и иногда мне приходилось просить его быть потише. Музыка всегда была для него самой важной вещью». Йезбак считает, он наслаждался проведенным здесь временем. «Ну, он постоянно возвращался. Его увольняли, он увольнялся, но всегда приходил обратно. И все это за – Боже – пять лет? Думаю, хоть немного ему тут нравилось. Люди здесь довольно хорошие, владелец заведения работает с ними. Думаю, поэтому мы все здесь. Поэтому мне кажется, что ему тут нравилось. Да и когда родилась Хейли, Ким особо не работала. Поэтому ему приходилось делать это за двоих».

Беременность Ким в 1996-м девочкой, которую они впоследствии назовут Хейли Джейд Мэтерс, была, пожалуй, одним из важнейших моментов в жизни Маршалла. На его плечи свалился еще больший груз ответственности: он должен был зарабатывать деньги, чего-то добиться в жизни. Это дало ему шанс проявить отцовские инстинкты, которые он уже показывал в отношениях со своим сводным братом Натаном; он хотел стать лучше, чем его исчезнувший отец и ненавидимая мать. Это также распалило его и без того конфликтные отношения с Ким, пока их любовь, как и в случае с его матерью, не превратилась во взаимную ненависть.

Некоторые люди из ее окружения уже чувствовали это. «Когда она забеременела, она вернулась домой к своей матери и не давала Маршаллу увидеться ни с ней, ни с малышом, – рассказала Бетти Кресин “Sydney Sun-Herald”. – Наконец, ее отчим встретил его с пистолетом и сказал: “Если ты еще раз к ней подойдешь, я тебя застрелю”. Два года спустя они поженились. Ким сделала это только ради денег. Я пыталась его предупредить».

«Меня о Ким лучше не спрашивать, – вспоминает Йезбак девушку, с которой она иногда боролась за внимание Маршалла. – Мы с ней не ладим. Она просто была такой мстительной по отношению к нему. Она забеременела в юном возрасте, едва работала, зависела от него, но при этом не хотела быть с ним, потом передумала, и все снова повторилось. Она звонила ему сюда, и постоянно начиналась какая-то драма. Он не мог трезво соображать, потому что она всегда издевалась над ним. В стиле: “Ты не увидишь свою дочь”. Позже она захотела денег, из-за чего жила с ним какое-то время. Ох… Да. Она просто чудо. Она достаточно сделала в прошлом, чтобы он говорил о ней так, как на записях, поверьте мне. Она ненормальная».

Когда их отношения испортились окончательно, после того как они с Ким, едва поженившись, были близки к горькому разводу, Маршалл тоже находил мало приятного во времени, что они проводили вместе. «Detroit Free Press» спросили его, поддерживала ли его Ким, когда он пытался стать рэпером, и он ответил: «Хотите, чтобы я ответил честно? Когда как. Когда мы были моложе, она поддерживала меня во всем, что я делал. Чем старше мы становились, тем сильнее проявлялась реальность. Она была из таких людей, знаете, приземленных что ли: “Алло! Ты живешь фантазиями. Такие вещи не происходят с людьми вроде нас”. А я всегда был оптимистом: “Йо, я заставлю это произойти”. И я продолжал ради этого жопу рвать. Если честно, не думаю, что меня много кто поддерживал. Никто ни в моей семье, ни в ее. Только парочка друзей. И я сам».

К Ким с его записей он относился с еще меньшим сочувствием, увековечив ее в «Bonny & Clyde» и «Kim» в 1997-м, сделав лирической грушей для битья, беспомощной жертвой выдуманных криков, перерезанного горла и удушения, чей все еще теплый труп в итоге был оттащен к озеру и сброшен в воду. «Bonnie & Clyde» была написана, когда она все еще не пускала его к Хейли, и он испытывал желание убить ее – показатель того, насколько ребенок обострил их чувства. Он даже добавил Хейли на запись, чтобы показать, кого он в самом деле любил тогда.

Песни Маршалла сделали Ким печально известной. Но она почти ничего не сказала, чтобы противостоять им. Мало что можно добавить про нее и ее значение для музыканта, кроме того, что люди отзываются о ней с неприязнью. Изучите одну из немногих опубликованных их совместных фотографий и увидите ее – немного полненькую в лице блондинку ростом с Маршалла, с аляповатой блестящей помадой и наигранной улыбкой, не достигающей ее глаз. Глаза Маршалла же, напротив, смотрят увлеченно и внимательно и, окружаемый журналистами, он держит ее за руку ненавязчиво, но крепко. Это напоминает знаменитое фото Джонна Леннона, защищающего Йоко Оно от лающей своры папарацци в 1969-м. Очевидно, что-то в Ким вдохновляло на гораздо большее, чем ненависть, за этот десяток лет, что они спорили и кричали друг на друга. Другие, на кого она нападала вербально или против кого она настроила Маршалла, возможно, чувствовали, что она ему не подходит. Но Маршалл продолжал возвращаться. Кто-то, кто «подходил», был не в его вкусе. В его отношениях с миром, полных обиды и ярости, возможно, ему нужен был кто-то, с кем можно было бы бороться, и за кого можно было бы бороться. Перед тем, как он посадил рядом с собой Хейли для «Bonnie & Clyde», он и неконтролируемая беженка из детского дома Ким были неразлучными бандитами. Даже после написания этой песни, исполнитель и другие согласились, что она была любовью его жизни.

«Вот, что мне нравится в Эме, – рассказал Пруф, который знал их с самого начала, “Rolling Stone”. – Однажды мы пришли к нему, а Ким выбросила всю его одежду на газон во дворе – причем это были лишь две пары штанов и какая-то спортивная обувь. Так что мы остались дома у моей бабушки, и Эм сказал: “Я от нее уйду и никогда не вернусь”. На следующий день – он снова с ней. Их любовь была настолько искренней, что просто нелепо. В итоге он женился на ней. Но там все время был конфликт».

«Мы с Ким прошли через наши драмы и все такое, – признался Маршалл “Q”. – Но я бы соврал, если бы сказал, что не люблю ее или что я с ней из-за моей дочери. Я с ней, потому что я хочу быть с ней».

Его первые, но не забытые записи не стесняясь показали эту любовь так, как Слим Шейди бы спрятал. Его дебютный альбом Infinite был выпущен в 1996-м во время беременности Ким. Он был во многом спродюсирован братьями Басс и выпущен их собственным Web Entertainment, после того как возможная сделка с филиалом крупного лейбла, Jive Records, сорвалась. Подгруппа D12 – The 5 Elements – Пруф и Кон Артис, которые были сопродюсерами, плюс Тайм и Ай-Кью – поделили между собой чтение рэпа на пластинке, которая продалась тиражом в менее чем 1000 экземпляров и никогда не покинула задний двор своих создателей в Детройте.

Позднее в интервью Infinite традиционно пропускали, будто он на самом деле и не был альбомом вовсе, а Эминем появился целых три года спустя с The Slim Shady LP. «Infinite был моей попыткой понять, каким я хотел видеть свой стиль в рэпе, – рассказал он “Rolling Stone”, – как я хотел звучать через микрофон и преподносить себя. Это была стадия роста. Я считаю, Infinite был скорее демо, которое было выпущено».

«Этот первый альбом сильно отличался от того, что он делает сейчас, – рассказал “Newsweek” его будущий менеджер Пол Розенберг, которому Маршалл напомнил о своем существовании, отправив копию в его юридическую фирму в Нью-Йорке. – Он только начинал и пытался попасть в ротацию, так что он сделал запись, которая, как он думал, подошла бы к тому, что происходило в рэпе в то время. Песни были немного жизнерадостнее».

«Это было прямо перед тем, как родилась моя дочь, – добавил Маршалл “Rolling Stone”, – так что все, о чем я говорил, было ради того, чтобы у нее было будущее. Это было очень в стиле хип-хоп, как у Naz или AZ – этот стиль рифмовки был популярен в то время. Я всегда был всезнайкой-комедиантом, и поэтому этот альбом не был особенным».

Братья Басс постарались, чтобы эта редкая, недостаточно хорошая работа их протеже никогда не переиздавалась. Сейчас она существует только в бутлегах, заказанных и записанных через интернет, или в виде стихов, переписанных фанатами. Но, учитывая участие большинства тех же продюсеров и рэперов, как и в его последующих, прославленных работах, это определенно дебютный альбом Эминема, а не «демо». И он выражает его тогдашнюю жизнь, с правдой без цензуры, которая сделала его знаменитым, но без рычащего налета циничности Слима. Это запись от любящего, неуверенного, амбициозного Маршалла Мэтерса, которого помнят все его друзья, семья, учителя и коллеги, несмотря на его публичный имидж.

Большую часть Infinite занимают хвастливые и боевые рифмы – стандартная тема для хип-хопа и сильная сторона Маршалла в детройтской схеме. Заглавный трек, единственный достойный включения в его книгу стихов, «Angry Blonde», на самом деле берет начало на открытом микрофоне в Hip-Hop Shop. «Это было в 96-м, – вспоминает Маршалл, представляя трек, – эра рифмы ради рифмы. Кстати, в какой-то момент люди сказали, что я звучу как Nas, потому что я использовал все эти большие слова. Это тема вроде покажи-свои-навыки».

Невинное плавание в словарном запасе без особой цели в «Infinite», как поток мыслей из словаря, который Маршалл заглотил в подростковом возрасте, был типичен для него тогда. «My thesis will smash a stereo into pieces (Мой тезис разобьет стерео на куски), – читал он. – My a cappella releases plastic masterpieces through telekinesis / And eases you mentally, gently, sentimentally, instrumentally / With entity, dementedly meant to be Infinite (Моя а капелла выпускает пластиковые шедевры через телекинез / И облегчает тебя ментально, аккуратно, сентиментально, инструментально / С сущностью, как безумною, что должна стать Безграничной)».

«D313» (телефонный код Детройта), «Tonight» и «Open Mic» продолжили позволять Маршаллу раскрывать себя через диссы на рэп-соперников, иногда за счет сверхъестественной образности, которая витала в воздухе, когда он обсуждал хип-хоп, его священное спасение: «Invisible like magicians with mystical mic traditions / … So feel the force of my spiritual images» («Невидимый, как волшебник с мистическими традициями исполнения /… Так почувствуй мощь моих духовных образов»). Но «Infinite» заключала в себе более скромные, нервные мысли: «I never packed a tool or acted cool, it wasn’t practical / … This is for my family… / Plus the man who never had a Plan B / Be all you can be, ‘cos once you make an instant hit / I’m tense to be tempted when I see the sins my friends commit» («Я никогда не носил ствол, не притворялся крутым – это было непрактично /… Это ради моей семьи… / И человек, у которого никогда не было плана «Б» / Будь тем, кем можешь быть, потому что однажды ты создашь мгновенный хит / Меня напрягает искушение, когда я вижу грехи, что совершают мои друзья»). После важность этого альбома затерялась в мечтах и глубоких страхах Маршалла.

«Never 2 Far», например, колебалась где-то на границе между отчаянием и верой, казалось, написанная из настоящего диалога, произошедшего между Маршаллом и его друзьями. В его начале он встречает одного из них на углу улицы Детройта, и они шарятся в поисках оплаты за проезд на автобусе, решая, стоит ли обмануть водителя, пока Маршалл не срывается. «You know what, look, I’m sick of taking this damn bus everywhere, man («Знаешь что, слушай, меня достало ездить повсюду в этом чертовом автобусе, чувак»), – кричит он. – I got a baby on the way, I don’t even got a car / … I still stay with my moms, 21 and still with my moms / Look, hey, we gotta make some hit records or something / You know what I’m saying? ‘Cos I’m tired of being broke («У меня скоро родится ребенок, а у меня даже нет машины /… Я все еще живу с мамой, 21 год и все еще с мамой / Послушай, эй, нам надо записать хит или вроде того / Понимаешь, о чем я? Потому что я устал быть нищим»)». Он уже тогда врал о своем возрасте (ему было двадцать три).

Он разложил перед глазами ужас молодого бедного человека, у которого вся жизнь впереди, и никакой гарантии на то, что она станет лучше, придет ли он к чему-то или будет ли вообще способен выбраться из-под крыла своей матери (без критики). Но припев с оттенком эйфории, общественного мышления «Everybody Is A Star» (1970) Слая Стоуна, показал, что Маршалл держится на плаву благодаря своей вере в хип-хоп версию американской мечты: «No matter wherever you are, you’re never too far / From revenue, huh, ‘cos you can be a king / You can rule the world, you can do anything / It’s on you, baby, ‘cos you can be a star / …A million dollars ain’t even that far away, man» («Где бы ты ни был, ты никогда не находишься слишком далеко / От дохода, ха, потому что ты можешь стать королем / Ты можешь править миром, ты можешь все / Все в твоих руках, детка, ведь ты можешь стать звездой /…Миллион долларов не так уж и далек, чувак»).

Требуется особая сила поддерживать такое мировоззрение, переворачивая котлетки для гамбургеров в детройтской столовой и возвращаясь домой к своей матери и беременной жене, которых ты не можешь обеспечить. За пределами Америки это может выглядеть как бред. Но песня доказала, что Маршалл не собирался просто мечтать и ничего не делать со своей жизнью, когда он знал, что упорная работа над рэпом может спасти ее: «Yo, I’m not about to chance it and dismiss handling business / I’m cancelling Christmas to gamble and risk this» («Йо, я не собираюсь оставлять это на волю случая и игнорировать ведение бизнеса / Я отменяю Рождество, чтобы рискнуть»). И он не чувствовал себя одиноким. Что впоследствии окажется правдой, когда рэпер станет знаменитым и слишком подозрительным по отношению к мотивам остальных, чтобы заводить новых друзей; он уже решил, что D12 – его товарищи, которые помогают ему на этом пути. Снова музыкант обращался к духовным мотивам: «The few that I trust, them’s the people that I still got / … we move through into time, my crew’s true and divine…» («Я доверяю немногим, и это люди, которые все еще со мной /…мы путешествуем сквозь время, моя команда честная и священная»).

«It’s OK», второй трек на Infinite, был более специфичный и душевный. Он описывал усилие, которое необходимо было приложить, чтобы произнести его название («Все в порядке») в Детройте. Ай-Кью вложил в него онемевший припев о бессоннице и отчужденности, тогда как Маршалл предложил другую версию своей страны грез: «One day I plan to be a family man happily married / I wanna grow to be so old that I have to be carried / … And have at least a half a million for my baby girl / It may be early to be planning this stuff / ‘Cos I’m struggling hard to be the man, and it’s tough… / I’m on a quest to seize all, my own label to call / Way before my baby is able to crawl» («Однажды я хочу стать семейным человеком в счастливом браке / Я хочу дожить до такой глубокой старости, чтобы меня приходилось переносить /… И иметь хотя бы полмиллиона для моей малышки / Наверное, еще рано планировать все это / Потому что я изо всех сил пытаюсь быть мужчиной, это сложно… / Я на пути к тому, чтобы завладеть всем, иметь собственный лейбл / Еще до того, как моя малышка научится ползать»). Успех, которого в итоге он добился, избавил бы его от необходимости бороться за жизнь или оставил бы его удовлетворенным. И Хейли уже научилась ходить к тому времени, как он получил свой первый миллион и основал Shady Records. Но, помимо этого, он в точности следовал своему изначальному плану.

«It’s OK» очевидно раскрыла его персонажа как тихого, забавного студента и повара, а обезумевший, бьющий машину сын и бойфренд были скрыты. Но она также открыла то, как этот напряженный, невыносимый этап его жизни и ответственность, которую он чувствовал за окружающих его людей, действовали на его сознание: «Praying for sleep / Dreaming with a watering mouth / Wishing for a better life for my daughter and spouse» («Молюсь, чтобы заснуть / Вижу сны и слюни текут / Мечтаю о лучшей жизни для моей дочери и супруги»). В первый и в последний раз на записи, без отчужденного сарказма Слима, он расширил свой взгляд за границы собственной бедности, чтобы представить все гетто, из которого он пытался сбежать. Он видел «своего младшего брата» (либо Натана, либо самого себя, юного и запуганного), пытающегося учиться в школе, а потом бегом возвращающегося домой сквозь улицы, кишащие крэком и детьми, стреляющими друг в друга за одежду. У мальчика астма, Маршалл чувствует, как его легкие отключаются и кровеносные сосуды лопаются, как если бы они тонули в развалившемся городе – чувство, которое появляется при визите в Детройт, как мы уже убедились сами.

Наконец, он перешел к еще одному религиозному озарению, уровню его сознания, которое он держал в секрете с тех пор, не считая его хип-хоп вознесения в «Revelation». Он видит мир как падший («It’s been Hell on this Earth since I fell on this Earth» («На Земле творился ад с тех пор, как я на нее упал»)) и презирает алчных наркоторговцев вокруг себя: «the root of all evil» («корень всего зла»). Так что Маршалл находит другой путь: «in the midst of this insanity, I found my Christianity / Through God, and there’s a wish he granted me / He showed me how to cope with the streets / And hope for the best, instead of mope and depressed» («в эпицентре безумия я нашел для себя христианство / Через Бога я исполнил свое желание / Он показал мне, как приспособиться к улицам / И как надеяться на лучшее вместо хандры и депрессии»).

Его последующее презрение к телевизионным проповедникам в The Marshall Mathers LP в этом свете становится менее клишированным и более серьезным. Одного хип-хопа было недостаточно, чтобы поддерживать в нем жизнь со всеми ее трудностями. Он так же молился Богу, как любой хороший мальчик со среднего Запада, и получил ответ. Его безразличие к типичной для звезд-рэперов привычке хвалиться своими материальными ценностями, когда он заработал свои миллионы, также можно объяснить этой забытой песней. В ней, борющийся с «корнем всего зла», он звучит больше как Иисус, рассеивающий Храм ростовщиков, чем как Пафф Дэдди, обмазанный «сказочным гетто» с золотом и купленными женщинами.

Возможно, не в его интересах подчеркивать свою моральную чистоту этих дней, когда мир любит Слима Шейди с его небрежным безумием. Но христианство, которое он «нашел» в свои ранние двадцать было не временной вещью. «Он не ненавистник, он встает на колени каждую ночь и молится вместе со своей дочерью», – рассказала его мать «Sydney Sun-Herald». И он с радостью сообщил репортерам, что это правда. Как и полу-пригородное происхождение, его молитвы – еще одна его сторона, которой пренебрегают, чтобы сохранить его публичный злой облик.

Один из самых постыдных зарытых секретов в Infinity, между тем, может быть «Searchin’» – одна из трех песен, позднее усложнявших громкое женоненавистничество Слима. Она бесстыдно слащавая, преданно укладывающая его любовь у ног Ким, будто подростковая в своем неумелом, пылком обожании. Маршалл не может спать, говорить, его колени дрожат при мысли о ней, не может думать ни о чем другом, когда он не с ней. Это не штуки вроде «займемся сексом» Ар Келли и не «одна из дам». Маршалл потерялся в любви к Ким, игнорируя условность хип-хопа о жесткости ради строк, которые ученик старшей школы мог с щенячьими глазами подсунуть своей девушке на уроке: «The way your lips sparkle and glare at the sun / You got your hair in a bun, no matter what you’re wearing you stun» («Мне нравится, как твои губы искрятся и блестят на солнце / Твои волосы убраны в пучок, неважно, во что ты одета, ты сногсшибательна»). Его более серьезные надежды и недовольство отношениями в то время переданы в конце: «I see you grasping to trust, but my intentions are good / ‘Cos I just need to see how much I’m eager to be / Your man legally wed» («Я вижу, как ты хватаешься за доверие, но мои намерения чисты / Потому что я просто хочу понять, насколько я готов стать / Твоим мужчиной, законным супругом»). Семена убийственной мстительности «Kim» уже посажены здесь, в этой ранней, взволнованно раскрытой, в какой-то момент сорванной нужды.

В «Jealousy Woes II», очевидно, тоже о Ким, эти семена всходят. Женский голос громко спорит (один из диалогов, от которого он позднее откажется), он рисует образ девушки, подделывающей поцелуи, ссорящейся с ним из-за денег, обыскивающей его из-за женских номеров, заставляющей его унижаться с помощью гробового молчания, смеющейся над ним, когда ему больно и он плачет. Но стрелка поворачивается в знакомое направление: «So I’m a wait for your evacuation / ‘Cos every accusation makes me wanna smack your face in» («Так что я жду твоей эвакуации / Потому что каждое обвинение пробуждает во мне желание ударить тебя по лицу»). В итоге он узнает, что она встречалась с другим мужчиной – обвинение, которое после разорвет их отношения. Но боль, которую она могла заставить чувствовать этого в сущности мягкого парня, когда они были младше, когда все, чего он хотел, это быть рэпером и жениться на ней, пронизывает эту песню. Может, он и хотел бы «ударить тебя по лицу» в стиле настоящего Слима Шейди, но, как и всегда в реальной жизни, он этого не делал. Как последняя «женская» песня в Infinite, «Maxine» – о распутной женщине, возможно, болеющей СПИДом, зависимой от крэка. Текст более обдуманный и менее отвратительный, чем позднее в «“I refrain from getting angry” (“Я сдерживаю злость”)», – благородно говорит Кон Артис Максин; на The Eminem Show, схожим по тематике, лишенным чувства юмора «Drips», Эминем ищет «ho», что созвучно с «whore» – «шлюха» с английского, чтобы придушить ее. Все еще любящий Ким, пока не озлобленный на нее, 23-летний Маршалл не был женоненавистником.

Только один трек действительно намекал на его будущий образ. «Backstabber»[11] еще за год до этого был его дебютным синглом, выпущенным с выручки от возврата налога на прибыль. Простая, зловещая, дешевая история в стиле комиксов о погоне за изворотливым суперзлодеем, ее звучание снова немного неуклюжее в сравнении с последующими работами. Но Предатель нес в себе больше, чем мимолетную схожесть со Слимом. Побег из психиатрической лечебницы, как в видео The Real Slim Shady: «he’ll stab you with a sword, don’t be fooled by his charm… / He has a mean stare, but usually cracks jokes» («он пронзит тебя мечом, не будь обманут его очарованием… / Его взгляд суров, но обычно он травит анекдоты»). Рассказчик в этот раз полицейский, но его методы ареста стали первым проблеском жестокого, безумного юмора: «He’s shed his skin, then he promised to come clean / I took his butcher knife and jabbed him under his spleen / Cut him at the seam then dragged the fella home / Beating him over the head with a telephone» («Он переобулся, потом обещал во всем признаться / Я взял его разделочный нож и воткнул ему под селезенку / Порезал на кусочки, затем потащил приятеля домой / Разбивая его голову телефоном»). В «Open Mic» Маршалл тоже гнался за врагами «in a Jason mask» («в маске Джейсона»[12]). Infinite, может, и был юношеским произведением, но у него уже был потенциал.

Между тем, абсолютный провал записи стал одним из тех «пинков», которые нужны были для того, чтобы этот потенциал всплыл на поверхность; и такие удары в следующий кошмарный год, были сильными и быстрыми. «Infinite, знаете, из-за него [братья Басс] потеряли деньги, – рассказал Маршалл elamentz.com. – Они пытались выпустить местную кассету в Детройте, немного продалось, но этого не хватило даже на то, чтобы она окупилась. И тогда я был уже почти готов сказать типа: “К чету это все”. А потом мы все же поняли, что на кону слишком много. Я принимал участие в слишком многих шоу и получал слишком большой отклик».

«Когда это стало провалом, – вспоминает Пол Розенберг для “Newsweek”, – он решил перестать пытаться соответствовать обществу и просто делать ту музыку, которую он любил. Тогда-то он и начал экспериментировать с персонажем Слим Шейди».

«После этой записи каждый стих, который я писал, становился злее и злее, – подтверждает Маршалл “Rolling Stone”. – По большей части из-за отклика, который я получил. Ублюдки говорили: “Ты белый мальчик, какого черта ты читаешь рэп? Почему бы тебе не пойти в рок-н-ролл?” И это дерьмо начало меня раздражать».

Были еще более значимые причины, которые помогли превратить робкого рэпера из Infinite в печально известного Мистера Хайда, Слима. Хейли родилась в Рождество 1996-го, после того как надежды, вложенные в Infinite, уже были разбиты. Отчаянное желание Маршалла сделать все лучше, чем в его собственном раздробленном детстве, казалось, было обречено тоже разбиться, потопляемое жизнью в Детройте. «Было пыткой понимать, что у меня есть маленькая девочка, и я не могу позволить себе растить ее, – рассказал он “Rolling Stone”. – “Черт, я не могу позволить себе купить своей дочке подгузники”. У меня не было буквально ни черта. И когда мне исполнилось двадцать три [скорее всего, он имеет в виду двадцать пять, конец 1997-го], это стало для меня моментом пробуждения: хватит, мне надо хоть что-нибудь сделать. И тогда я начал участвовать в каждом баттле в Детройте. Каждом соревновании. Для меня это был вопрос жизни и смерти».

Между тем Ким «пришлось заняться стриптизом, чтобы заработать денег», – рассказал он «Newsweek». Он также чувствовал, что должен получить деньги любой ценой. «У меня не было ничего. Я подумывал о том, чтобы ограбить кого-нибудь или продавать наркотики, чтобы выбраться из этой ситуации», – вспоминает он для «Q». Моральный компас, который вел его в Infinite, сбивался.

Места, в которых паре приходилось жить, теперь, когда от них зависела чья-то жизнь, еще сильнее омрачали его настроение. «Я работал 50–60-часовые недели за 6,50 долларов в час [в Gilbert’s Lodge] только ради того, чтобы заплатить аренду, – рассказал он “NME”. – И мне все еще не хватало. В западном Детройте можно жить в полноценных дешевых домах за что-то около 200 долларов в месяц, но, когда родилась моя дочь, мне не хватало на это. Так что мы переезжали каждые шесть недель или типа того». Схожесть с тем, как его безденежная мать кочевала, когда он был мальчишкой, за что он ее так ненавидел, должно быть, отвращала его. Теперь «все вокруг менялось» и для его дочки тоже, цикл нищеты поймал его в ловушку. И когда они наконец смогли обосноваться в одном доме, он находился в зоне, полной крэка, вдоль 7-й мили. Шальная пуля впилась в стену рядом с головой Ким одним вечером, когда она мыла посуду.

Дальше последовало больше криминальных событий. «Районы, в которых мы жили, были чертовски отвратительными, – рассказала Ким “Rolling Stone”. – Я прошла через четыре медикамента высокого риска и имела дело с пятью группами реагирования на кризисные ситуации за два года». Виноваты в этом были издевки одного наркомана. После того, как в первый раз вломился в дом, он вернулся несколькими ночами позднее, чтобы сделать сэндвич и пометить свою территорию. «Он оставил арахисовое масло, джем и все такое на виду и ничего не украл, – плевался Маршалл в интервью для “Rolling Stone”. – Ну разве он не чертов ублюдок? Но потом он вернулся снова и забрал все, кроме диванов и кроватей. Подушки, одежду, столовые приборы – все. Мы были в полной жопе».

Нагноившееся расовое напряжение, повредившее его попытки построить рэп-карьеру, последовало за ним до дома. «Маленькие дети проходили мимо по улице и говорили: “Посмотри на этого белого малыша!”, – вспоминал он в “Spin”. – Все было “белый то, белый это”. Мы сидели на нашем крыльце, и, если прислушаться, можно было бы услышать: “Бу-бу-бу, белый”. Потом я поймал этого парня, который вламывался в мой дом уже в пятый раз, и сказал: “Йо, к черту это! Оно того не стоит, я сваливаю отсюда!” В тот день я хотел бросить рэп и купить дом в чертовом пригороде. Я спорил со своей девушкой: “Ты разве не понимаешь, они не хотят нас здесь видеть?” Я сильно изменился. Я правда перестал писать на пять или шесть месяцев и уже был готов все бросить. Но я просто не мог этого сделать. Я продолжал ходить по клубам и получать издевки. Но я возвращался домой и пробивал кулаком стену. Если вы послушаете Слима Шейди, то услышите все это недовольство, выходящее наружу».

Тогда он был наиболее уязвим к ощущению себя меньшинством и был как никогда близок к тому, чтобы признать, что его цвет кожи действительно имел значение. Он мог сорваться под постоянными издевательствами и «вернуться туда, откуда пришел», как многие чернокожие первопроходцы в этом городе до него; принять белую пригородную жизнь, в которой он частично рос и мог хотя бы скрыться там. Неудивительно, что он перестал заниматься рэпом в этот кризисный период. Если бы он покинул черную Америку, как бы он писал ее музыку?

Но в конце концов он взял себя в руки. Он и его молодая семья на время переехали обратно к его матери, с обычными для них руганью и криками. Позже он жил с друзьями, оставив Ким и Хейли – возможно, это показывало, кто больше раздражал. И из этого смятения летом 1997-го был рожден Слим Шейди, чтобы спасти их всех. Его происхождения было, как полагается, нездоровым.

«Я сидел на толчке, когда задумался о Слиме Шейди, – радостно рассказал Маршалл “FHM”. – И эта идея появилась в моей голове. Это потому, что в Грязной Дюжине нужно было иметь два псевдонима. Я Эминем, но в Грязной Дюжине я – Слим Шейди. Сидя на унитазе, я думал об этом, а потом слез с толчка, даже забыл подтереть задницу, и пошел всем рассказывать». «Бум! Имя пришло ко мне в голову, и я сразу же начал думать обо всех этих словах, с которыми оно рифмуется, – немного альтернативная история происхождения в “Rolling Stone”. – Итак, – более гигиенично, – я подтер свою задницу и, эм, позвонил всем своим знакомым». «Я подумал над именем и потом написал: “Slim Shady / Brain-dead like Jim Brady” (“Слим Шейди / Мозг мертв, как у Джима Брейди”), – вспоминает он в “Angry Blonde”, – и тогда я решил использовать это имя».

Эминем как его псевдоним был просто той вещью, которая нужна была каждому рэперу, но никогда не меняла того, кем он был, на записи или вне ее. С новым именем все было иначе. Появившийся в тот момент, когда все эти назревающие проблемы в его жизни достигли точки кипения, Слим Шейди – собранный, возможно, от Шейди-лэйн, дороги неподалеку от Gilbert’s Lodge – запустил в его голове какие-то шестеренки. «Чем больше я начал писать, тем сильнее ускользал в характер Слима Шейди, тем больше он начинал становиться мной, – написал он в “Angry Blonde”. – Мои настоящие чувства вырывались наружу, и мне просто нужен был способ выплеснуть их. Мне нужен был какой-то образ. Мне нужно было оправдание тому, чтобы выпустить весь этот гнев, этот черный юмор, боль и счастье». Это было похоже на то, как если бы он придумал имя своему подсознанию; на волну несдерживаемых эмоций, которая накрывала все, к лучшему или к худшему; на экстази (которое вскоре он начал жадно глотать). То, как он рассказывал это, прошло через него самого. В период отчаяния, во время такого простого процесса, как сидение на толчке, Слим Шейди появился, чтобы подарить ему свободу.

На его плечи опустились руки поддержки, когда этот новый Маршалл показал себя. Как рассказывает Марк Басс “Sydney Sun-Herald”, братья Басс вылепили Слима – продукт не личного видения, а старого доброго шоубиза Свенгали. «Его стихи были намного спокойнее, когда он начинал, – признался Марк. – Его персонажи всегда были вызывающими, но от его собственной жизни не было ничего. Теперь же практически все, о чем он пишет, – происходящее в его жизни. Мы придумали идею шок-рэпа. В жизни Маршалла происходили несколько сумасшедшие вещи, нам отказывали лейблы, которые не хотели белого рэпера, и часть этой злости начала выходить из него. Мы сказали: “Ты должен выпустить эти чувства наружу и оседлать их”. Его ранние работы были приняты в рамках рэпа как жанра критиками, его стихи и подача не вызывали нареканий, но рынок не воспринимал ничего, пока не получил немного сквернословия, немного ненормативной лексики. Теперь они были готовы взять все от этого парня».

Разговаривая с «Mail On Sunday», Мэтерс-Бриггс, казалось, подтверждала эту историю. «Никто не должен воспринимать то, что он говорит, всерьез, – объяснила она. – Он не имеет это в виду. Он делает деньги на негативных ситуациях, потому что он не может делать их каким-либо иным путем. Когда Маршалл впервые начал писать непристойные стихи, я спросила его, почему он это делает. Он ответил, что чем более мерзким он был, тем сильнее люди его любили. Он не заработал денег на хороших вещах. Если бы он писал песни о том, как сильно он любит свою маму и младшего брата, его бы высмеяли».

Как только он стал знаменит как Эминем, Маршалл никогда не был против того, чтобы сделать все что нужно для продажи записей, и совет братьев Басс, все еще его эффективных казначеев, должно быть, имел для него вес. Но, как указал даже сам Марк, эмоции, которые сгустились в новом образе Маршалла, были искренними; Слим был его собственным произведением. «Все это дерьмо – невозможность обеспечить мою дочь, моя жизненная ситуация и так далее – просто начало накапливаться настолько, что он сам по себе появился», – вспоминает он в «Angry Blonde».

Контраст между Слимом и его предыдущим персонажем отражается в шокированной реакции даже его сквернословящих товарищей из D12, когда он исполнил для них первую песню Слима. Это были два безумных фристайл-куплета, которые он даже не потрудился озаглавить: «Stole your mother’s Acura / wrecked it and sold it back to her» («Угнал Акуру твоей матери / разбил ее и продал ей обратно») – было одной рифмой, которую он запомнил. Когда песня кончилась, Бизарр произнес нараспев: «Вы стали очевидцами белого мальчика, сидящего на наркотиках». Пруф был более потрясен, предупредив: «Тебе надо перестать говорить об этой наркотической дряни». Но пагубное влияние Слима проникло глубже, чем просто в стиль рэпа Маршалла. Его жизнь изменилась в угоду его образу. Как он описал это в «Angry Blonde», упадок в его ежедневном существовании и подъем Слима шли нога в ногу. «[Эта первая песня] выглядела так, будто была не к месту в сравнении с тем, о чем я обычно читал рэп, – написал он. – Скоро я поймал себя на том, что делаю непривычные вещи, вроде увлечения наркотиками и выпивкой. Это был поооолный пиздец. Меня задолбало все. У нас с Ким была Хейли, мои продюсеры с FBT [официальное название компании братьев Басс] были близки к тому, чтобы махнуть на меня рукой, мы не платили аренду моей маме, и вообще происходила целая куча разного ужасного дерьма».

Но сейчас, наконец, у него было оружие, чтобы отомстить. За лето 1997-го, пока обстоятельства становились все хуже, он написал три песни, которые впоследствии стали не только главными произведениями на The Slim Shady EP следующего года, но и ключевыми треками на The Slim Shady LP – альбоме, который представил его миру. Его «первая реальная песня», «Just Don’t Give A Fuck», была той самой, что вобрала в себя эссенцию его бесстрашной, обладающей черным юмором новой личности. Она была написана, когда он все еще жил у своей матери с Ким и Хейли. На записи вступление, которое читает его друг из D12 Фроггер, показывает нервную неуверенность, которую, казалось, чувствовали все вокруг Маршалла по поводу его трансформации. «A get your hands in the air, and get to clappin’ ‘em and like, back and forth because aah, this is … what you thought is wasn’t» («Поднимите руки вверх и начинайте хлопать, снова и снова, потому что, ах, это то… чего вы не ожидали»), – объявляет он, умывая руки от того, что последует дальше. На заднем плане слышен отрывистый кашель, а затем Слим Шейди врывается на винил.

«Just Don’t Give A Fuck» – это рэп-баттл в своей сути, но с большей безжалостностью, грубостью и уверенностью, которые Эминем не смог показать в Infinite. Он упоминает многих других белых рэперов – Ваниллу Айс, Эверласта, даже уважаемых 3rd Bass, а также его детройтских соперников, прежде чем признаться: «I’m ill enough to just straight up diss you for no reason» («Я достаточно ненормальный, чтобы попросту задиссить вас без причины»). Но суть рэпа была в том, чтобы спустить Слима с поводка и обозначить его с самого начала, одновременно закапывая провалившегося Эминема с Infinite: «Slim Shady, Eminem was the old initials (Bye-Bye!) / Extortion, snortin’, supportin’ abortion / Pathological liar, blowin’ shit out of proportion / … Impulsive thinker, compulsive drinker, addict / Half animal, half man / Dumpin’ your dead body inside of a trash can» («Слим Шейди, Эминем – старые инициалы (Пока-пока!) / Вымогаю, нюхаю, поддерживаю аборты / Патологический лжец, склонный к преувеличению /… Импульсивный мыслитель, компульсивный алкоголик, зависимый / Наполовину животное, наполовину человек / Сбрасываю твое мертвое тело в мусорный бак»).

В последнем куплете скандальные мысли Слима смешиваются с реальными моментами из жизни Маршалла, что стало его визиткой; проклиная мытье посуды в Gilbert’s Lodge, вспоминая, каким тихим он был в школе, он после представляет, будто бы он был наркозависимым учащимся старшей школы и в тринадцать изнасиловал женскую команду по плаванию. Но что делает эту песню «первой» полностью реализованной смесью Эминема/Слима, так это насмешливый припев: «Screamin’ “Fuck this world” like Tupac / I just don’t give a FUUUUUCK!» («Кричу “К черту этот мир” как Тупак / Мне просто ПОООООХУЙ!») Этот объединяющий клич был непреодолимым. В реальном мире, хватаясь за работу, чтобы обеспечить малыша и девушку, Маршалла заботило все слишком сильно. Но то, насколько ему было «пооооохуй» на записи, временно заслонило все это. Это был его первый с наслаждением поднятый всем средний палец.

«If I Had», напротив, сбрасывала всю браваду и утопала в проблемах, которые породили Слима. Сестра «It’s OK» из Infinite, она отбросила эту артистическую отвлеченность трека, чтобы стать одной из самых откровенно депрессивных, усталых песен хип-хопа. Маршалл съехал от матери, чтобы жить с другом и его соседями по комнате в этот момент. Ему все еще было нелегко. «Я написал эту хрень в ту же неделю, когда моя машина сломалась, – вспомнил он в “Angry Blonde”. – Мой чертов двигатель взорвался, и одновременно происходила куча разного червового дерьма».

«Life… by Marshall Mathers (Жизнь… от Маршалла Мэтерса)» начинается как школьный доклад или секретный дневник подростка. Она исполнена ровно, почти ноюще, обычным голосом Маршалла под едва изменяющийся мрачный барабанный трек ее исполнительного продюсера DJ Хэда. Для версии на пластинке братья Басс включили нисходящий зацикленный звук органа и мягкий женский голос. В любом случае, это была зацикленная музыка без выхода, выражающая настоящие чувства Маршалла безо всякого восхищения; существование Слима теперь позволяло ему быть честным, как будучи самим собой, так и из-за этой темной маски.

Его мысли были безрадостны. Жизнь была «big obstacle» («большим препятствием»), друзья были «really your enemies» («на самом деле твоими врагами»), деньги были, как и в «It’s OK», все еще «root of evil» («корнем зла»); все было направлено на то, чтобы обмануть его и ударить в спину. «”What is life?” (“Что такое жизнь?”), – задумывался он. – “I’m tired of life” (“Я устал от жизни”)». И еще 38 раз он говорил «устал», перечисляя трудности, которые истощали его. Тощие друзья, сидящие на крэке, перестрелки из машин, зарплата размера минимального прожиточного минимума и мелочные начальники, диджеи, ставящие плохих рэперов, но его – никогда, его собственная слабость к алкоголю, «using plastic silverware … not being a millionaire» («[устал] использовать пластиковые столовые приборы… [устал] не быть миллионером»), все это утомляло его. Он «tired of being white trash, broke and always poor … tired of being stared at» («устал быть белым отребьем, бедным и постоянно нищим… устал, что на него пялятся») – последнее, что иронично, только ухудшится с достижением успеха. Слим вмешался в припев с мстительной фантазией: «If I had one wish / I would ask for a big enough ass for the whole world to kiss» («Если бы у меня было одно желание / Я бы попросил задницу, настолько огромную, чтобы ее мог целовать весь мир»). Но общее настроение песни было редким смирением: «Just fed up / That’s my world» («Просто сыт по горло / Это мой мир»). Это была песня не кого-то, кто ждал успеха или все еще заботился о требованиях к хип-хопу. Она была просто о том, что бедность оставила ее автора потерявшим надежду и отчаявшимся. Находясь на границе между жалостью к себе и паранойей, как и положено этим чувствам, ее бесстыдное саморазоблачение было одной из причин, почему скоро он был брошен Interscope в новую, состоятельную жизнь.

«Just The Two Of Us» – трек на мини-альбоме, переименованный в «’97 Bonnie & Clyde» на лонгплее, был чем-то особенным. Он был написан позднее, летом 1997-го, когда Маршалл и Ким временно расстались, и Ким угрожала ему запретительным судебным приказом, чтобы держать его подальше от Хейли. Они оба встречались с другими людьми; если верить песне, ходили разговоры о том, что Ким собирается сделать своего нового парня и его сына новой приемной семьей Хейли, окончательно сжигая мосты к Маршаллу. Кроме того, отчим Ким якобы тоже угрожал ему, и негодование и очевидное бессилие над ситуацией с Хейли, которые ощущал Маршалл, заставили его огрызнуться с этой быстрой печально известной песней о часах после того, как он убил Ким.

Но, в отличие от ее еще более знаменитого приквела 1999-го «Kim», это не абсолютно женоненавистническая, жестокая песня. Как написал Маршалл в «Angry Blonde», все началось с его желания написать о себе самом и его дочери. «Но я подумал: “Как я могу написать песню о Хейли?” Я не хотел делать чего-то банального или типа того, я просто пытался выбесить Ким». По поводу серьезного вторжения в личную жизнь Ким, которое за этим последовало, он пояснил: «Я думал, что об этом максимум заговорят в Детройте, но я не сообразил, что получу сделку, и это услышит вся страна». Кроме того, чтобы максимально разозлить Ким, он использовал Хейли как со-вокалиста. «Я обманул Ким, сказав ей, что отведу [Хейли] в Chuck E. Cheese[13] в тот день, – рассказал он “Rolling Stone” об участии его дочери. – Но я привел ее в студию. Когда [Ким] узнала, ее к черту разорвало от злости. Мы только снова сошлись пару недель назад. Потом я сыграл ей песню, и она свалила».

Это был не последний раз, когда он сделает наивный сюрприз в ответ на такой гнев от Ким после оскорблений. Но присутствие Хейли на этом треке, ее детский лепет при разговоре с папой, когда ей еще не было и года, в самом деле делает песню мягче, оставляя ее центральной темой его любовь к ней, как он и планировал. Его страх быть «банальным» – о чем он не переживал, когда написал «Searchin’», и в проникновенной «The Hailie’s Song» с The Eminem Show – между тем шел рука об руку с жуткой тревогой. Под сказочную колеблющуюся мелодию арфы он успокаивает булькающие вопросы Хейли о том, почему мама спит в багажнике и пахнет так плохо, почему у нее «that little boo-boo on her throat» («эта маленькая бо-бо на шее»), «it’s just a little scratch – it don’t hurt» («это маленькая царапина – она не болит») и почему она не говорит со своим ребенком, а хочет «поплавать» в озере поздно ночью.

В его объяснениях есть печальная шутливость: «See, honey, there’s a place called heaven and there’s a place called hell / A place called prison and a place called jail / And Da-da’s probably on his way to all of ‘em except one» («Смотри, милая, есть место под названием рай и есть место под названием ад / Место под названием тюрьма и место под названием камера / И папочка, скорее всего, на пути во все эти места, кроме одного»).

Но здесь есть также тревожная эгоистичная уверенность в его отношении, которая еще будет всплывать на поверхность в его будущих конфликтах с Ким и Дебби, так как Слим заставил его внезапно решительно прийти в ярость спустя годы страданий под властью двух женщин. «Just me and you, baby, is all we need in this world» («Лишь ты и я, малышка, все, что нам нужно в этом мире»), – блаженно бормочет он, не давая своему ребенку выбор после того, как он обманом заставил ее помочь ему сбросить маму в озеро. В последующие годы он перетянет на свою сторону не только Хейли, но и своего сводного брата Натана, чтобы они жили с ним вместо матерей, вполне уверенный, что делает все к лучшему. Эта песня показывает рождение этой патологии, представляя его больше похожим на отнявшего малыша папу, чем на убийцу, перед тем, как достигнуть последних строк, которые заключают в себе все то, что он на самом деле хотел сказать: «If you even need anything, just ASK / Da-da will be right there … I love you, baby» («Если тебе что-то понадобится, просто ПОПРОСИ / Папочка будет рядом… я люблю тебя, малышка»).

Убийственный поворот в этой истории, который легко пропустить, остался незавершенным. Когда тело Ким, ногами привязанное к камням, погружается на дно озера, он просит Хейли: «just help Dad with two more things out the trunk» («просто помоги папе вытащить еще две штуки из багажника»). Это были новый парень Ким и его сын, как откроется в приквеле. Но в то время жертвами этого убийственного марафона могли быть кто угодно. Его мать? Ванилла Айс? Больной Слим Шейди не оставил улик.

«Just Don’t Give A Fuck», «If I Had» и «Just The Two Of Us» стали поразительным подъемом восьмитрекового The Slim Shady EP по сравнению с Infinite, когда он записал его за две недели зимой 1997-го. Но, как можно догадаться по мрачному настрою песен, это было не время креативных волнений, но подкрадывающихся отчаяния и страха. Слим Шейди и мини-альбом с его именем были частью последнего броска кубика, который прокатился сквозь конец 1997-го. Если бы Маршалл проиграл в этой игре, то обрек бы себя на жизнь в тупике.

«Моей дочери тогда был год, – рассказал он launch.com. – Я не мог позволить купить ей подгузники. У меня не было работы. Я менял одну за другой, но меня просто постоянно увольняли. Я три раза провалил девятый класс. У меня, по сути, не было будущего. Когда я записал The Slim Shady EP, я сказал продюсерам: “Йо, если это не сработает, мне скоро исполнится 23 [25, конечно], я это брошу, найду работу, сделаю что-нибудь”».

С этим чувством последнего шанса было связно и приглашение прочитать рэп в Лос-Анджелесе, мифическом доме его героев гангста-рэпа. Предложение пришло от Венди Дэй, которая однажды была белым вице-президентом компании по производству ликера, но в 1992-м уволилась и потратила 500 000 долларов своих денег на Rap Coalition, – организацию, созданную, чтобы бороться с часто эксплуатируемым статусом молодых рэперов в звукозаписывающей индустрии. Согласно одному репортажу, она познакомилась с Маршаллом, когда он и D12, в рамках его последнего отчаянного шага приехали в Майами на семинар по индустрии и подарили ей кассету с Infinite; другие говорят, что это было на съезде в Детройте. В любом случае, Infinite убедил ее позвонить Маршаллу и пригласить его на Рэп Олимпиаду, спонсируемую Rap Coalition, на крупный баттл, проводимый в центральном южном Лос-Анджелесе в этом октябре. Она оплатила его авиабилеты. Призом за первое место были 500 долларов и часы Rolex.

Необходимость победить для Маршалла возросла за неделю до соревнований. Он все еще был разлучен от Ким и Хейли. Его жизнь с другом и другими соседями по комнате в тесной квартире прекратилась, когда знакомый предложил более дешевую аренду, если он и его друг переедут в дом напротив. Но знакомый присвоил их деньги вместо того, чтобы передать их арендодателю. «Так, однажды мы пришли домой, и все наши шмотки были на чертовой лужайке перед домом, – написал Маршалл в “Angry Blonde”. – Мы так и не смогли поймать этого ублюдка. По сей день мы его не поймали. Это был реально ебанутый период моей жизни (неудивительно), и я чувствовал, будто упал на самое дно». Он написал песню с таким названием («Rock Bottom») в ту же неделю, работу даже лучше, чем «If I Had», которая тоже попала на The Slim Shady LP. Она начинается с посвящения к «all the happy people who have real nice lives / And who have no idea what it’s like to be broke as fuck» («всем счастливым людям, у которых реально хорошая жизнь / И которые понятия не имеют, что это такое, быть охуенно бедным»). Скорее всего, он написал это в ночь, когда улетал в Лос-Анджелес, когда, бездомному, ему пришлось врываться обратно в дом, из которого его выселили. «Мне было больше некуда идти, – рассказал он “Rolling Stone”. – Там не было ни отопления, ни воды, ни электричества. Я спал на полу, проснулся и отправился в Лос-Анджелес. Я был просто взбешен».

Бездомность уничтожает чувство безопасности и уверенности в себе, те сильные стороны, которых Маршаллу и без того не хватало. Но, как обычно, он провел полет, превращая свое отчаяние в железную целеустремленность. Теперь ему нужно было выиграть 500 долларов. И он выиграет. А еще он получит контракт на запись. Он оценил своих соперников, когда самолет приближался к Лос-Анджелесу, готовя оскорбительные выпады в адрес единственного рэпера, который, как он думал, мог состязаться с ним – парень по имени Kwest the Mad Lad. Он убедил себя, что все его надежды сходятся к тому, что он сделает сегодня в этом незнакомом городе. Мучаясь месяцами позже, он поймет, что был прав.

27 октября в пятницу он прибыл. Рэп Олимпиада проходила недалеко от клуба Proud Bird в Инглвуде, прямо рядом с аэропортом. Британский журналист Уильям Холл был здесь тем вечером, проводя свое фундаментальное исследование юных подающих надежды рэперов юга центральной части, «Westriders». Перед тем, как начался первый раунд, Маршалл присоединился к другим участникам состязания, собравшимся в нервные группки, практикующим фристайл, настраивающимся. Он был единственным белым парнем в этом месте. Холл мимолетом взглянул на сцену, когда «М + М» – как он подумал – был объявлен, удивленный и разочарованный цветом его кожи, а затем вернулся к его диалогу с бывшим участником World Class Wreckin’ Cru, который однажды включал Доктора Дре в число участников. Взрыв аплодисментов заставил Холла взглянуть снова. Он понял, что этот белый парень был тем, кто рвал своих соперников на куски. «What you need to do (Что тебе нужно), – были первыми словами, услышанными Холлом, – is practice your freestyle / ‘Cos you come up missin’ more than Snoop Doggy Dogg’s police file… (это практиковать свой фристайл / Потому что тебе не хватает умений, как и полиции дела на Снуп Догги Догга)». «Он жесткий», – мужчина рядом с Холлом одобрительно закричал.

Пол Розенберг, которого Infinite убедил стать менеджером Маршалла, тоже был в толпе, желающий увидеть своего друга. «О, Боже, – рассказал он “Rolling Stone”. – В толпе рядом со мной сидел черный парень. После первого раунда он закричал: “Отдайте победу белому чуваку. Это конец. Отдайте ее белому чуваку”».

Отличие лос-анджелесской толпы от расово враждебной, встречающейся Маршаллу в Детройте, проявило себя, когда он перешел ко второму раунду. Стоя лицом к лицу со своим новым чернокожим соперником, последний опустил язвительный комментарий по поводу цвета кожи Маршалла, за что был освистан. Маршалл, привыкший к таким нападкам, отразил этот выпад и уничтожил этого грубого соперника. «Everybody in this place I miss you (Каждый в этом месте, я буду по вам скучать), – зачитал он. – If you try and turn my facial tissue / Into a racial issue… (Если вы попробуете сделать из моей кожи / Расовую проблему)». В его адрес снова раздались одобрительные возгласы.

Маршалл продолжал, раунд за раундом. Это было как в кино, как будто это была его судьба – победить, как он заставил себя поверить, когда покидал свою разбитую жизнь в Детройте ради этой ночи. Но в финале кое-что произошло. Он встретился не с Kwest, соперником, к которому он готовился, а с незнакомцем. Другой рэпер ушел, когда Маршалл вышел на баттл с ним, встав за экраном проектора неподалеку, уничтожая драму противостояния. Все равно музыкант был уверен, что уничтожит его. «Он был мусором», – сказал он после Холлу. Но почему-то судьи решили иначе. И внезапно его шанс изменить свою жизнь исчез. «Он в самом деле выглядел так, будто был готов заплакать», – вспомнил Розенберг.

«Эм был настолько далеко впереди во всем этом соревновании, это было просто смешно, – рассказал “NME” Дэн Гейстлингер, тогда 18-летний интерн Дре в Interscope Records, который в будущем был повышен до главы A&R отдела за то, что видел той ночью. – Думаю, причина, по которой он не выиграл, была в том, что ему бы пришлось противостоять МС соревнования – парню, которого называют Джус, если бы победил. Не думаю, что он смог бы вынести такое унижение. Эм просто разрушал каждого той ночью». Потрясенного Маршалла нельзя было утешить. «Когда я проиграл, я был готов убить кого-нибудь», – рассказал он launch.com.

Он сидел с Розенбергом, уставший и злой, когда подошли двое мужчин. Ведомые Дэном Гейстлингером, они оба работали на Interscope. Они внимательно наблюдали за ним. «Он подошел ко мне после, а я не знал, кем он был и откуда, – рассказал Маршалл “The Source”. – Он был такой: “Йо, у тебя есть кассета или что-то вроде?” Я все еще был раздражен, так что ответил типа: “Да, вот, просто забирай”». Он сунул им демо The Slim Shady EP. Он не видел в этом ничего такого. Кто-то еще подошел к нему и попросил прийти на местное радио шоу Sway & Tech следующим утром, и он пришел, а затем улетел обратно в Детройт, практически сломленный.

Он наладил отношения с Ким, вернулся на работу в Gilbert’s Lodge, намереваясь работать внеурочно на Рождество, чтобы купить подарок на первый день рождения Хейли. Он держался за последнюю надежду на будущее в качестве рэпера – обещание сделки с крупным лейблом. Потом, за последнюю неделю декабря, даже эти маленькие надежды рухнули. Он думал, что достиг дна раньше в этом году. Но именно сейчас он ударился об это дно, разлетевшись на кусочки. В эту неделю он думал об убийстве. Кого-нибудь – ради денег. Или себя – чтобы покончить со всем этим.

Сначала он потерял работу. «Это было худшим периодом в моей жизни, – рассказал он “NME”. – До Рождества оставалось пять дней, как и до дня рождения Хейли, а у меня оставалось 40 долларов. Я был поваром, и этот новый шеф уволил всех. Он рассказал мне причину: я тогда не надел свою поварскую рубашку. Я был зол: “Я работал тут три года, и ты увольняешь меня, потому что в один день я не надел нужную рубашку?” Я чуть не придушил его».

Потом, в канун Рождества, когда он записал «Rock Bottom», песню, написанную, когда он остался бездомным в октябре, ему сказали, что мужчина, который обещал ему сделку с крупным лейблом, оказался мошенником, который работал в почтовом отделе лейбла. «Я не думал, когда писал ее, что она получится такой грустной, – сказал он в “Angry Blonde” о песне, поглотившей его той ночью. – Я планировал, что она будет жизнеутверждающей песней, но, когда сидел и записывал трек, у Хэда был сэмпл, который мы сыграли поверх этого бита, и он оказался очень грустным. Я сказал: “К черту, давай возьмем его”».

«Rock Bottom» устало рассказывала те детали из жизни, которые расстраивали его: зависть более успешным рэперам, отвращение к тому, как испортили их деньги, и тревога за его собственную группу сверстников, сидящих на наркотиках. Она описывала вызванный бедностью упадок сил, из-за которого он не мог позволить купить своей дочери подгузники: «yesterday went by so quick / It seems like it was just today / My daughter wants to throw the ball but I’m too stressed to play / Live half of my life, and throw the rest away» («вчерашний день прошел так быстро / Кажется, будто это было только сегодня / Моя дочь хочет покидать мяч, но я слишком напряжен, чтобы играть / Прожил половину своей жизни, выбросил все остальное»). Само время заканчивалось для него, растворяясь, потому что у него не было сил использовать его – классический результат безработицы и приема наркотиков. Но настоящий знак в «Rock Bottom» того, что он провалился глубже, чем во время схожих «It’s OK» и «If I Had», был в его решении, принятом в последнем куплете. Когда он вздрагивает в «house with no furnace, unfurnished» («доме без камина, без мебели»), где он, скорее всего, и написал эту песню, он понимает, что он сам стал «злом» и хочет денег и известности любой ценой. Раньше в песне этот христианин мог «pray that God answers» («помолиться, чтобы Бог ответил»), но к концу песни он смирился с тем, что попадет в «ад». Для не имеющего ничего, беззаботная платежеспособность других выглядит как оскорбление, и он собирается отобрать это, «убить»: «My daughter’s feet ain’t got no shoes or socks on ‘em / And them rings you wearing look like they got a few rocks on ‘em» («На ногах моей дочери нет ни обуви, ни носков / А вы носите кольца, на которых, кажется, есть несколько камней»). Но перед тем, как он смог отвернуться от мира и по-настоящему пропасть, неудачи, воплотившие «Rock Bottom» в жизнь, сменили его цель. Во время перерыва на записи вместо совершения преступления он выбрал убить себя.

«Был один момент, когда я по-настоящему почувствовал, что хочу сделать что-нибудь, чтобы изменить свою жизнь, – рассказал он music365, вспоминая эти часы в студии, – и неважно, будет ли это что-то, о чем я пожалею, или что-то, связанное с рэпом, или типа того. Куча всего происходила в моей личной жизни в то время, и я просто принял чертову гору таблеток и выблевал все это дерьмо. Я не хотел ехать в больницу, но мой чертов живот так сильно болел. У меня была небольшая проблема, и я просто принял слишком много. Не знаю, действительно ли пытался убить себя, но я правда был в депрессии и продолжал думать: больше таблеток, больше таблеток, и просто продолжал их глотать. Наверное, я принял около 20 [обезболивающих] таблеток за два часа. Поэтому мне нравится возвращаться к прослушиванию моего альбома и думать о том, что я чувствовал тогда».

Хотя он называл себя «преступником» в последующих песнях, все эти убийства, что были у него на уме, Маршалл обращал во враждебность к самому себе. Даже после того, как появился Слим Шейди, он все еще был слишком мягкосердечным, чтобы по-настоящему навредить другим, и слишком остро осознавал свою вину, чтобы винить кого-то еще. И взрыв его самых суровых эмоций с этой наполовину сознательной попыткой суицида пошли ему на пользу. Эти часы депрессии, агония в животе и таблетки, которыми его стошнило, благодаря чему он выжил, на самом деле были худшим периодом в его жизни. Это было похоже на тест, который он прошел, или на то, что его молитвы все-таки были услышаны. Потому что в начале 1998-го его самые безумные подростковые мечты сбылись, все одновременно. Как рассказали Уильяму Холлу, Джефф Басс был тем, кто пришел к Маршаллу в детройтский мотель и рассказал новости.

«У нас встреча с Interscope Records в понедельник», – сказал Басс.

«Ну да», – ответил Маршалл.

«Да, один доктор…»

«Доктор? Ты о чем?»

«Об одном парне, который зовет себя доктор Дре».

У Маршалла внутри все перевернулось. Его мозг отказывался в это верить. Он просто продолжал выкрикивать одни и те же слова несколько минут подряд. «Только, блядь, не ври мне, чувак. Только, блядь, не ври мне…»