Все, что касается жизни Эминема, нестабильно. Детали о его домах, отношениях, школах, работах, – все варьируется от одного воспоминания к другому, будто бы ничего из этого не длилось достаточно долго, чтобы об этом можно было сказать с уверенностью, и никому не было до этого дела, чтобы запоминать. Даже дата его рождения была предметом дебатов до недавних пор: в интервью рэпер сдвигал ее на два года вперед, желая, по-видимому, казаться еще более гениальным, чем был на самом деле. После того, как эта дата была оспорена его матерью в прошлом году, в новых публикациях постепенно начали признавать, что он родился 17 октября 1972 года. И в то же мгновение все другие «факты» и даты, касающиеся его жизни до славы, приняли твердую, более правдоподобную позицию. Тем не менее все еще многие вещи остались неясными, возможно, оно и к лучшему. Можете сами дать им название. Но до того, как весь мир узнал о музыканте, он всегда был Маршаллом Мэтерсом.
Его мать, Дебби Мэтерс-Бриггс, была во многом решающим фактором все это время, раной, которую он расчесывал с особым усердием и навязчивой жестокостью в своих последующих записях. Она была просто Дебби Бриггс, 15-летней девочкой, когда встретила 21-летнего Маршалла Брюса Мэтерса в январе 1970-го. Ее семейное древо тянулось из Скандинавии и раскинулось через Миссури и Мичиган. Семья его отца был из Уэльса, а сам он был из Дакоты. Какое-то время они вместе играли в группе Daddy Warbucks, ездили с турами по гостиницам Ramada через границу Дакота-Монтана. «Моя мать раньше слушала Джими Хендрикса и тому подобное, – вспоминал ее сын на интервью для “PHM”. – Она была ребенком цветов, выросшим в шестидесятых. Маленькая хиппи». Обычно враждебный в интервью о матери, в этот момент его тон обрел редкий оттенок любви, когда он осознал, что она прошла свой собственный бунтовской период. Его бабушка, Бетти Кресин, вспоминала, как своенравно и страстно ее несовершеннолетняя дочь добивалась свадьбы с Маршаллом Младшим[3]. Кресин рассказала «The Source» о том, как впервые отказалась давать ей свое согласие: «Она мне еще шесть месяцев угрожала: “Хорошо, если ты не разрешаешь мне выйти замуж, пока я учусь в школе, тогда я забеременею и все равно выйду замуж”». Это был типичный импульсивный подростковый ультиматум, первая любовь застилала глаза, а еще это было то самое время, когда американские подростки начали сопротивляться родителям и следовать сексуальным желаниям, как никогда раньше. Кресин сдалась, и в 1972-м Дебби и Маршалл Младший поженились. Год они жили в подвале дома родителей в Северной Дакоте. И до конца того года в Канзасе, штат Миссури, Маршалл Брюс Мэтерс III появился на свет.
Уже самая ранняя из опубликованных фотографий намекает на конфликты, которые последовали позже. На ней запечатлена Дебби, теперь 17-летняя и взявшая фамилию Мэтерс-Бриггс, с худыми руками, в футболке, с длинными черными волосами с пробором посередине, ее ноги скрещены в позе лотоса, а губы растянуты в счастливой, полной надежды улыбке. Она держит в руках малыша Маршалла, одетого в красный, по колено, комбинезон. Он отвлекся и не смотрит в камеру, а его глаза широко распахнуты в серьезном взгляде. «Он всегда выглядел голодным. И всегда счастливым, – рассказала Кресин “The Sourse”. – И, знаете, ведь большинство малышей кричат, но не он. Он разглядывал мир вокруг себя и, казалось, был так счастлив находиться здесь. Только посмотрите на эти большие голубые глаза. Он с самого начала был таким красивым внуком». Эти харизматичные голубые глаза до сих пор не изменились. И полный принятия, созерцательный настрой, который заметила Кресин, остается его естественным состоянием, когда стресс и внимание толпы исчезают. Но то, что случилось с ним в последующие 25 лет, смешало его покорный интеллект с жестокой, мстительной яростью и превратило Маршалла в Эминема.
Первый удар нанесли последствия незрелой любви его родителей. «Мы поженились такими молодыми, это было просто глупо, – признался Маршалл Младший “News Of The World” в эгоистичном интервью годами позже, – но я был счастлив, когда твоя мама забеременела». И все же, страсть быстро угасла, и, переехав в собственную квартиру, молодые родители скоро устали друг от друга. Мэтерс-Бриггс утверждала, хотя доказано это не было, что ее муж напивался и принимал наркотики, а когда она рожала Маршалла, он вообще проводил время с ее лучшей подругой. Отец Эминема все отрицал. Даже характер их неизбежного развода остается предметом споров. Мэтерс-Бриггс сказала, что он просто ушел, как очередной представитель поколения сбежавших отцов. Маршалл Младший написал трагическую картину того, как однажды, вернувшись в квартиру, застал ее пустой как «Мария Целеста»[4], и он объезжал город неделями, по его словам, безуспешно пытаясь найти свою семью. Мужчина утверждал, что в итоге развод происходил через юристов, что у него не было ни единого шанса найти сына, которого он любил. Итак, в 1975-м он женился заново и продолжил жить дальше.
Если судить по воспоминаниям Маршалла, не остается никаких сомнений, что его отец врал как минимум частично, и что его отсутствие оставило глубокую рану на душе сына. Мальчику было почти шесть месяцев, когда, по какой бы то ни было причине, его отец переехал в Калифорнию. Он был слишком юн, чтобы запомнить, что у него вообще когда-то был отец. Тем не менее Кресин помнит те его детские попытки связаться с ним. «Маршалл раскрашивал милые цветные картинки и отдавал их мне, – рассказывала она “The Source”. – Он говорил: “Бабуля, можешь отдать их папе?”» Она передавала их родственникам, о которых знала, что они поддерживают связь с Маршаллом Младшим. В ранние подростковые годы он отправлял ему письма. Все приходили обратно с пометкой «Вернуть отправителю». Самым болезненным доказательством того, что отец просто предпочел его игнорировать, стало то, как он в детстве навещал дом тети Маршалла Младшего. Уже взрослый музыкант пересказывает эту сцену «The Source» с кристальной точностью и эмоциями, которые все еще были живыми и настоящими. «Каждый раз, когда бывал там, он всегда туда звонил. Я раскрашивал, сидя на полу. Я помню! – восклицал он, будто в детской попытке заставить хоть кого-то ему поверить. – Я был там и просто слушал. Он разговаривал со всеми, но никогда не просил позвать меня к телефону».
«Думаю, что большая часть этой злости в нем из-за того, что его воспитала мать – не было никакой фигуры отца», – недавно размышляла Кресин на телепрограмме «Tonight». «Я как-то спросила его, почему он так зол на меня, – рассказала Мэтерс-Бриггс “Mail On Sunday”. – Он ответил, что это потому, что у него не было папы. Я попыталась объяснить ему, что я ушла от его отца из-за насилия с его стороны», – частично раскрывает она одну из тайн. «When you see my Dad, tell him I slit his throat in this dream I had» («Когда увидишь моего папу, скажи ему, что во сне я перерезал ему глотку»), – объявил Эминем в «My Name Is» – сингле, который показал его миру как Эминема. Но его отец больше никогда не был всерьез упомянут в последующих записях. И в этом интервью «Source» эти болезненные воспоминания из него пришлось вытягивать. Все, что он хотел сказать и говорил, было «Пошел он на хуй!» Его отец был тем, кто обидел его легче и больнее всего, просто убрав себя из его жизни. Ценой этой отверженности, которую платят многие дети, стали беспомощность и компенсирующий ее гнев, чувство потери и недостаток уверенности в себе. Маршалл проявлял все эти черты, будучи обычным ребенком. Но самый большой отпечаток, оставленный его отцом, оказала зияющая пустота в душе. В интервью и своем искусстве в целом он запечатывал эту рану, игнорировал изо всех сил и переключался на что-то другое.
С его матерью была совсем другая история.
«Мы с матерью никогда не ладили, с самой колыбели», – рассказал он «NME» в 1999-м. Его мать была 17-летней девочкой, когда осталась одна с ним на руках. Виной тому подростковый азарт, которому она позволила управлять своей жизнью, не задумываясь о последствиях, выйдя замуж и родив ребенка. В итоге, все указывает на то, что она была не лучшим воспитателем. Они застряли друг с другом. Больше, чем что-либо другое, это объясняет, почему подавленная злость, которую он уготовил для отца, была не такой сильной, как горящая, постоянная ненависть, появившаяся у него к его матери, а также почему к тому времени, когда он стал Эминемом, детская любовь обернулась мстительной войной.
Эминем в стихах и прессе критиковал своих родителей, и все, что они говорили в интервью после того, как он стал знаменитым, частично является самооправданием. Но даже его отец признавал, что в то время, когда он был с Мэтерс-Бриггс, она хорошо заботилась о сыне: он всегда был чист, хорошо накормлен, хорошо одет. «Я доверчивая и любящая, – говорила о себе Мэтерс-Бриггс “Mail On Sunday”. – Когда Маршалл был ребенком, я никогда не поднимала на него руку и не повышала на него голос. Настоящая проблема не в том, что ему было трудно, а в том, что он обижен за слишком сильное огораживание его от внешнего мира. Я любила его настолько, что, если бы он сказал мне прыгнуть ради него под поезд, сделала бы это. Я была чрезмерно оберегающей матерью, которая давала ему все, что он захочет, и даже больше». Напряженное раздражение, которое она чувствовала, воспитывая этого неуверенного в себе ребенка в одиночестве, едва ли достигшая того возраста, когда ее саму можно было бы назвать взрослой, более реалистично описано в программе «Tonight». «Я сделала все, что могла – существовали лишь он и я, – вздохнула она. – Я пыталась дать Маршаллу все, что он хотел. Меня выгоняли из магазинов из-за того, что он вел себя как избалованный паршивец: лежал между стеллажей, раскинув руки и ноги».
Желания Маршалла только росли, что стало следствием действий его матери. В одном из самых трогательных интервью, цитируемых в печально известном судебном деле его матери о клевете с его стороны, он описывал сложности своего детства безо всяких бравад, присущих ему позднее.
«Была ли ваша жизнь дома хотя бы стабильной?» – спросил интервьюер.
«Не особо, – ответил он. – Я был ребенком только двенадцать лет. Когда я был маленьким, у моей матери никогда не было работы, поэтому мы постоянно оставались жить у кого-то из семьи, пока нас не выгоняли. Кто-то из родственников жил в Канзасе, кто-то в Детройте, поэтому мы просто ездили туда-сюда. Думаю, можно сказать, мы были нахлебниками. Каждый раз, когда приезжали в Детройт, мы оставались с моей бабушкой. Наконец, моя мать в итоге сошлась с каким-то чуваком и все такое, так что у нас появился дом в восточной части Детройта, когда мне было двенадцать». Немного позже он выразил, какие чувства у него это вызывало, с оттенком одинокой печали за самого себя. «Когда ты постоянно куда-то едешь, и все вокруг все время меняется, – говорил он, – это заставляет тебя сильно нервничать и все такое, особенно когда ты такой маленький. Конечно, к черту это, сейчас все уже пройдено…»
В другом интервью, в «Spin», он больше вдался в подробности, на этот раз с покорной попыткой понять свою мать. «Я родился в Канзасе, потом, когда мне было пять, мы переехали в крайне неблагополучный район Детройта. Меня часто избивали, и мы вернулись обратно, а потом снова в Детройт, когда мне было одиннадцать. Моя мать не могла позволить себе вырастить даже меня одного, но в итоге родила моего младшего брата, – его сводного брата, Натана, – поэтому, когда мы приехали в Мичиган, мы оставались там, когда была возможность, с моей бабушкой или какой-нибудь другой семьей, которая могла нас принять. Знаю, мать пыталась сделать все возможное, но мы так часто скитались – кажется, мы переезжали каждые два или три месяца. Я сменил шесть школ за один год. Мы были на пособии, и мать никогда не работала».
Ко времени интервью с «NME» он уже рассказывал эту историю достаточно часто, чтобы быть уверенным в том, кого следовало винить. «У моей матери никогда не было работы, – подчеркивал он, – поэтому… В Канзасе, когда я был ребенком, я оставался со своими тетушками, дядюшками, а когда мы им надоедали – не столько я, сколько моя мать, она ни с кем не может поладить, – они нас выгоняли. Так мы и оказались в Детройте».
Ответ его матери был опубликован в «Mail On Sunday»: «Конечно же, я стала чрезмерно опекающей, – говорила она. – Я была одинокой, он был моим единственным сыном. Годами позже он винил меня за то, что так часто менял школы. Но правда в том, что каждый раз, когда в школе у него начинались проблемы, он приходил домой и требовал переехать. И я потакала ему».
Такие личные, частично забытые разговоры между родственниками, теперь находящимися в ожесточенном конфликте, сейчас уже нельзя проверить на достоверность. Но, по крайней мере, причина, названная Мэтерс-Бриггс, их переездам сходится с воспоминаниями Маршалла о том, как они сбегали от детройтских хулиганов в Канзас. Данные о том, как она растила его, предоставленные суду во время заседания по делу о клевете – самого публичного расследования о материнских обязанностях в истории Америки, – включая его альбомы, только подтвердили, что Маршалл учился в пяти начальных школах в четырех разных городах, когда был ребенком. Хоть это и не настолько беспорядочное образование, каким он его помнил, оно все равно было очевидно глубоко нестабильным для мальчика, который и без того чувствовал себя брошенным одним из родителей. Как он говорил, все вокруг постоянно менялось. Должно быть, из-за этого ему было трудно довериться миру.
Вместо этого в первые годы этой кочевнической жизни он был вынужден замкнуться в себе и начал развивать сознание художника. Он погрузился в телевидение и комиксы. Последние были традиционным источником вдохновения бедных чернокожих рэперов, особенно в жанре супергероики с ее броскими примитивными фантазиями о беспомощных, недопонятых юнцах с невероятными скрытыми силами – его товарищ по группе D12 Кунива подметил, что «быть рэпером в старшей школе было все равно что быть одним из Людей Икс – мутантом со скрытыми способностями». Маршалл так много набрался из комиксов, что рисовать их стало его первой мечтой, касающейся искусства, смелой для человека, вышедшего из мира с такими ограниченными возможностями в самореализации. Позже он начал появляться в видео в супергеройских костюмах и присоединился к супергеройской (и рэперской) традиции иметь псевдонимы и «тайную личность». В пять лет он обрел такую – Эминем, составленное из своих инициалов и названия его любимых конфет M’n’M. Но щуплый Маршалл Мэтерс оставался самим собой.
Этому ранимому мальчику была свойственна скрытность, защищавшая его от мира, что подтверждает его мать. «Он был очень талантливым ребенком, – рассказывала она “Mail On Sunday”. – Очень артистичным, но очень скромным, слишком скромным. Он был одиночкой и никогда не хотел заводить дружбу с другими детьми». Эминем сам объясняет это в одном из печальных интервью, цитируемых в суде: «Было очень трудно заводить друзей, когда я рос, потому что мы мотались из одного дома в другой и часто переезжали. Только когда мне было двенадцать, мы наконец смогли где-то обосноваться. Уже в школе я был робким ребенком, и мне тяжело давались знакомства. К тому же, как только я начинал сближаться с друзьями, мне снова приходилось переезжать».
«Я был отстраненным ребенком, – добавил он позднее. – Понимаете, очень отстраненным. Те друзья, которые у меня были, хорошо меня знали, но их было немного».
«Drugs is what they used to say I was on / They say I never knew which way I was goin’ (Они говорили, что я сижу на наркотиках / Они говорили, что я не знал, куда иду), – рассказывает он в строках своего рэпа “Brain Damage” о том, как, должно быть, выглядел в глазах окружающих. – Wore spectacles with taped frames and a freckled nose / A corny-lookin’ white boy, scrawny… (Очки, замотанные скотчем, и нос в веснушках / Слащавый белый мальчик, тощий…)». То, что его боль со временем никуда не делась, подтверждает Брайан Грейзер, продюсер его фильма «Восьмая миля», встречавшийся с ним недавно. «Он был очень скромный, – удивлялся Грейзер. – Говорил о своих корнях так, что я почувствовал… его боль».
О том, каково было психическое состояние самой Мэтерс-Бриггс в эти первые годы жизни Маршалла, когда ей было около двадцати, можно лишь предполагать. Существование, зависящее от все более скудеющей благотворительности родственников и невозможности (или нежелания) работать, должно быть, было изматывающим и ощущалось безнадежным. Полные свободы дни своенравной «цыпочки-хиппи», в которые Маршалл был зачат, после его рождения остались позади. Ее собственное описание своих методов воспитания в интервью очевидно идеализировано, построено на самооправдании в самой непрозрачной манере. Но когда она упоминает ссоры с сыном – истерики на полу супермаркета, то, как он обвинял ее в отсутствии отца, просьбы уйти из школ, где он постоянно подвергался травле, проблемы с тем, чтобы завести друзей, – ее слова звучат так, словно эти воспоминания все еще яркие, отпечатавшиеся в ее памяти в подробностях. Они позволяют нам увидеть мать, которой было очень трудно понять своего ребенка, которая считала его воспитание слишком сложным, чтобы вынести это снова.
Единственным, что не изменилось в ее жизни с тех беспечных дней, в которые был зачат ее сын, была сексуальная жизнь. «У моей дочери было много бойфрендов, – рассказала Кресин “Sydney Sun-Herald”. – Дебби была не лучшей матерью». Не стоит критиковать такую молодую женщину за то, что она остается сексуально активной и ищет партнера. Но, как намекают воспоминания Маршалла, она едва ли огораживала его от потока мужчин, заменявших его отца.
«Худшим местом была квартира в большом доме в Детройте, где пять семей жили в разных комнатах, – сказал он “Bliss”. – Друзья парней моей мамы постоянно приходили туда все вместе и устраивали всякое. Это было ужасно».
Поддерживаемая за счет пособий, их жизнь была бедной, и эта бедность так же сильно выделяла из толпы скромного Маршалла, как и постоянный статус новенького в классе – то, чего обычно стыдятся дети.
«Люди всегда находили во мне что-то, что можно высмеять, – рассказал он “Bliss”. – Мои волосы, то, как я одеваюсь – все что угодно. Иногда мать отправляла меня в школу в голубых пижамах. Никогда их не забуду. Я подворачивал их летом и говорил, что это были шорты. После школы из-за этого меня били».
Во время первого периода жизни в детройтском Ист-Сайде, с пяти лет, он едва справлялся с тем, чтобы выжить в нескольких начальных школах из-за жестоких угроз, что стало еще одной причиной отчуждения от мира когда-то такого счастливого мальчика. Его преследовали и избивали банды, другие дети, местные алкаши и наркоманы. «На меня постоянно нападали, братан, – рассказывал он “Guardian”, – по пути в школу, по пути со школы. До меня постоянно доебывались. Я был тощий, тихий. Доебываемый».
«Маршалл был крохой, у которого не было шанса в драке», – подтвердила его мать «Mail On Sunday», когда его собственная репутация жестокого плохого парня была на пике.
Это страшное детство достигло бунтарского пика в событии, описанном в «Brain Damage», – в тот полдень, когда ему, десятилетнему, разбил голову о сугроб на игровой площадке начальной школы Дорт 12-летний Д’Анджело Бейли. Эта песня – темная фантазия на тему операций на мозге Франкенштейна, голых школьных медсестер и мести задирам с помощью метлы в стиле супергероев. Но наполняющие ее обида, неумолимый страх и события в ее основе – правдивы.
«Один пацан надирал мне задницу каждый день, – рассказал он “FHM”. – Я был в четвертом классе, а он был шестиклассником [восьмиклассником в тексте песни, типичная для него невнятная неточность]. Все его боялись. Но я никогда не был жополизом, так что он бил меня».
Маршалл упоминает Бейли в «Brain Damage» как толстого чернокожего ребенка, сына боксера. Он перечисляет, как задира ежедневно заталкивал его в шкафчик, занимал его место во время ланча, воровал апельсиновый сок и шоколадное молоко – жалкие, беспомощные страдания маленького мальчика. Потом однажды Бейли подошел сзади, когда он справлял нужду в школьный писсуар, и начал бить его головой об эмаль, пока его нос не оказался сломан, а сам он не начал истекать кровью. Тогда он схватил его за горло, игнорируя мольбы Маршалла, и просто посмотрел в его глаза со словами: «Ты сдохнешь, снежок». С этого момента песня уходит в чистейшую фантазию: школьный директор заходит, помогая избивать мальчика, весь куплет звучит как сон о смерти, ночной кошмар о том, что могло бы случиться пару минут спустя со схваченным школьником, покрытом синяками и порезами. В самом деле, в «Brain Damage» запечатлены две худшие драки с Бейли.
«Все в этой песне правда, – рассказал Маршалл “Rolling Stone”. – Он выбивал все дерьмо из меня. Я был весь в моче. Но это еще не самый пиздец».
По некоторым сведениям, нападение Бейли на свою жертву, произошедшее на игровой площадке Дорта, было четвертым. Предметом дискуссий остаются обстоятельства: учился ли Маршалл в этой школе или на него напали на перемене или на выходных, но сама суть того, что именно здесь случилось, не подвергается сомнениям. Он оскорбил друга Бейли, а в ответ, как он рассказал «Rolling Stone», школьный хулиган «прибежал ко мне через весь двор и так сильно ударил меня о сугроб, что я потерял сознание».
«Он был предметом наших издевок, – радостно подтверждает журналу уже взрослый Бейли, женатый и с детьми. – Нас было много, тех, кто его обижал. Знаете, то, что обычно делают задиры. Нам было весело. Иногда он отбивался – в зависимости от его настроения. Да, мы перевернули его прямо на голову на перемене. Когда мы увидели, что он не двигается, мы убежали. Мы соврали, что он поскользнулся на льду».
«Brain Damage» рассказывает, что было прямо после атаки: «…Made it home, later that same day / Started reading a comic and suddenly everything became grey / I couldn’t even see what I was tryin’ to read / I went deaf, and my left ear started to bleed» («…Добрался домой, позднее тем же днем / Начал читать комикс, и вдруг все стало серым / Я даже не видел, что пытаюсь прочесть / Я оглох, и из левого уха потекла кровь»).
Реакция его матери в песне – крик: «What, are you on drugs?» («Ты что, под кайфом?»), – когда она, недовольная тем, что он пачкает кровью ковер, затем бьет его по голове пультом от телевизора, пока его мозг не выпадет из черепа – другой фантастический мотив, в котором все же есть доля правды. Его попытка сесть и прочесть комикс по возвращению домой после такого жестокого нападения, попытка тихонько делать вид, что ничего не произошло, несомненно, отражает то, как подавленно он жил в свои десять лет. И клинически жуткие описания его симптомов говорят о том, что он чувствовал, когда эта жизнь почти прервалась. Зрение, потом слух беспощадно отключались, кровь капала из его уха. Как и любой ребенок, он, должно быть, чувствовал растерянность и беспомощную панику, бесконечный страх. Мать привезла его в больницу на сканирование мозга, и он впал в кому. Он пережил кровоизлияние в мозг и не мог полностью прийти в себя пять дней. «Я помню, как очнулся и сказал: “Я могу написать «слон»”», – рассказал он «Rolling Stone».
Но даже это не стало концом его испытаний. «Это был кошмар наяву, – вспоминает его мать в “Tonight”. – Доктора махнули на него рукой через пару месяцев и хотели оставить Маршалла в больнице. Они сказали, что не уверены, что могут еще как-то ему помочь, кроме того, чтобы держать его на лекарствах от судорог. Я решила: “Я забираю его домой. Я им займусь, и он восстановится”. И он восстановился. Это потребовало нескольких месяцев и много усердной работы». «Ему пришлось заново учиться говорить и есть, – добавила она в “Mail On Sunday”, – и одним из побочных эффектов от травмы головы, я думаю, были его поведенческие проблемы».
Никто никогда не отрицал того, что Мэтерс-Бриггс сделала хотя бы это для своего сына. И серьезность его травмы в таком раннем возрасте была настолько тяжелой, насколько она говорила. Ему повезло не только пережить кровоизлияние в мозг, но и остаться дееспособным. Настроение и название «Brain Damage» выражает его реакцию уже как взрослого на этот ключевой в его жизни инцидент. Все и так считали его каким-то психическим нездоровым, странным ребенком, который не вписывался в общество, грушей для битья. И песня, мрачно рассказывающая о его болезни, утверждает, что из больницы он выписался не вполне нормальным. «It’s probably brain damage… I got brain damage» («Должно быть, это повреждение мозга… У меня повреждение мозга»), – бормочет он, пока песня угасает. По правде, никто не может знать, как такая тяжелая травма его мозга и восстановление его функций в таком раннем возрасте повлияли на него. Может, это стало синаптическим триггером для этой абсолютно беспрецедентной стихотворной волны, которой он, уже взрослый, разорвет на части Бейли и других своих врагов. Но даже если так, трудно быть за это благодарным.
«Д’Анжело Бейли – никогда не забуду этого парня, – печально рассмеялся Маршалл в интервью для “Rolling Stone”. – Этот сукин сын чуть не убил меня…»
«Эй, а у тебя есть его номер?» – весело спросил у журнала тот, кто когда-то был этим бандитом.
Вскоре после этого случая Маршалл и его мать вернулись в относительно безопасный Канзас. Когда у них снова не осталось вариантов и они вновь оказались на территории Детройта, Маршаллу было, насколько можно понять по его собственным несколько несовпадающим сведениям, одиннадцать лет. Приближающиеся подростковые годы только усилят страхи и разочарования, терзающие его. Но, прожив первые пару лет в пригородном трейлере своей бабушки, он также впервые почувствовал что-то вроде стабильности. Начиная с седьмого класса в средней школе имени Линкольна в 1986-м, в двенадцать, у него даже хватило уверенности завести друзей.
«Я был в седьмом классе, когда у меня начали появляться друзья, – подтвердил он Говарду Стерну. – Я не особо открывался людям до восьмого-девятого классов. Я не хотел покидать эту школу, когда мы переехали в Детройт, в Ист-Сайд, так что на занятия шел две мили. Мой выбор сводился к тому, хотел ли я оставаться в школе имени Линкольна и сохранить дружбу, или начать все заново в новой школе».
Он выбирал долгие прогулки, показав важность этих зарождающихся социальных связей для него и степень независимости, решительную свободу от выбора своей матери, не проявлявшуюся ранее так явно. Но, взрослый, про школу имени Линкольна он тоже говорит без особо теплых воспоминаний. Он все еще был тощим, забавно выглядящим, даже не близким к «крутым» ребятам за маленькими круглыми столиками в школьной столовой. И юный музыкант не придавал этому значение, пока учился в школе, чаще всего все еще оставаясь замкнутым. Но именно здесь, как и в целом в подростковый период, его гнев за то, как с ним обращались, наконец, начал вскипать.
«Я был немного ботаном, братан, – рассказал он “The Source”. – Я пытался одеваться в стиле хип-хоп, а мои волосы были настоящим кошмаром. Кажется, в начале года в девятом классе у меня был чертов маллет или типа того, пока я не начал носить фейд. Все по бокам и сзади было выбрито, а волосы торчали вверх, типа флэттоп». Он был тихим, угрюмым, учился с неохотой – тот мальчик, который вырастет, чтобы по-новому скандировать «We don’t need no education» Pink Floyd в «Revelation» D12. «Я был вроде как умником, – поделился он. – Учителя грузили меня, потому что я никогда не ходил в школу. Потом, когда я объявлялся, они до меня доебывались. Они были такие: “О, мистер Мэтерс решил сегодня к нам присоединиться”». Это был обычный учительский сарказм, к тому же не то чтобы незаслуженный. Но однажды один преподаватель зашел слишком далеко – достаточно, чтобы отпечататься в памяти Маршалла, – усомнившись в нем с таким презрением, что это воспоминание стало подстегивающим раздражителем, от которого он смог избавиться, только доказав ему обратное.
«Был один учитель, – рассказывает он “The Source”, – который вызвал меня и сказал, что из меня ни черта не получится. Все в классе засмеялись. Я даже не помню, почему он это сказал. Но это осталось в моей памяти… Это сильно задело мои чувства, и я думал, что это было неправильно. Это сказал какой-то чувак, на которого мне было плевать, но меня это все равно ранило».
Он все еще вспоминал этот инцидент в тексте «Revelation», написанной, когда ему было двадцать восемь. Учитывая сокрушающее давление на его самоуверенность из-за отсутствующего отца, неустойчивую домашнюю жизнь, очевидную бедность и постоянные избиения на улицах, для борьбы с которыми он был слишком слаб, неудивительно, что такие слова легко могли его ранить. Но эти аспекты также слились в ярость, которая сделала из него артиста, в необходимость проявить себя и совершить ответный удар или исчезнуть. «Меня подпитывает возмездие», – сказал он в своем самом откровенном интервью, и это были годы, когда он накапливал в себе эту энергию.
Когда Маршаллу было около тринадцати, его мать уехала из Уоррена в детройтский Ист-Сайд, скорее всего следуя за своим молодым человеком. За этим последовали новые жестокие конфликты, поставившие под угрозу его жизнь. Живя среди чернокожих соседей и заводя друзей среди чернокожих ребят, все еще переходя 8-ю милю в уорренскую школу каждый день, он будто беспечно пересекал Берлинскую стену. Маршалл и его друзья старались игнорировать расовую блокаду в их городе. Но другие хладнокровно следовали ей. «Я не различаю цветов, для меня это не было проблемой, – рассказывала Мэтерс-Бриггс “Rolling Stone”. – Но более юное поколение в этом районе приносило нам неприятности. На Маршалла часто нападали».
«Чаще всего было относительно спокойно, – делится он со “Spin”, – но иногда меня избивали, потому что я гулял по району, и дети меня не знали. Однажды на меня напали, кажется, шестеро парней без какой-либо причины».
Был случай еще хуже, когда его юная, хрупкая жизнь, едва не оборвалась во второй раз. Тогда он, 16-летний (15-летний по одной из версий), возвращался из дома друга вечером через супермаркет Bel-Air, что находился на шоссе. «Все эти черные чуваки проезжали мимо на машине, показывая мне средний палец, – рассказал он “Rolling Stone”. – Я ответил тем же, они уехали, и я даже не стал об этом задумываться». Но они припарковались и пошли за ним. «Один подошел, ударил меня по лицу и сбил с ног, – продолжает Маршалл. – Потом он вытащил пистолет. Я отдал им свою обувь, братан. Думал, они этого хотят». Он бежал в слезах, как он сам признался журналу. «Мне было пятнадцать, я не знал, какого черта должен был делать». Но они продолжали преследовать его и, приставив к нему пистолет, сняли с него одежду. Только белый водитель грузовика остановился, выбрался из машины и распугал нападавших, наставив на них уже свое оружие. Водитель довез его до дома – это было недалеко. «Когда он пришел домой, из одежды на нем были только носки и нижнее белье, – вспомнила его мать. – Они сняли с него его спортивный костюм, отобрали его бумбокс. Они могли и его жизнь отнять». Когда на следующий день он шел по тому же пути, Маршалл нашел свои спортивные штаны там, где их и оставил. «Так я понял, что это было связано с расой», – сказал он. В том же году в него стрелял чернокожий член банды. Он не знал, предназначалась ли пуля для того, чтобы припугнуть его или убить.
Будучи представителем белого меньшинства, пострадавшим и дважды почти убитым чернокожими, Маршалл мог бы и сам склониться к расизму. Племенная натура городской враждебности везде так работает, больше всего в Америке, а еще больше – в детройтском тесном, оторванном от мира обществе. Но, что очень важно для его будущей карьеры, он принял противоположную точку зрения. Все-таки он также видел, как белые байкеры наставляют пушки на его чернокожего друга Пруфа, насмехаясь над ним за то, что тот посмел сунуться в Уоррен, когда Маршалл там жил. Они выстрелили в него прямо за дверью дома его матери, когда Маршалл бросил им вызов. В таком случае его юность, полная скитаний, наконец, принесла ему что-то хорошее. Он ходил между белой и черной Америкой так часто, что его шаги стерли границу. Он видел обе стороны своими глазами, изнутри и снаружи. Он знал слишком много, чтобы быть расистом. Вместо этого жизнь в Детройте сделала его нечеловечески чувствительным к расизму по отношению ко всем цветам кожи.
В доме его жизнь тоже становилась все более сложной. В 1986-м родился его сводный брат Натан. «Маршаллу было тринадцать, когда я забеременела, – вспоминает Мэтерс-Бриггс в “Mail On Sunday”. – Он был очень рад». Наконец, их воспоминания сходятся. Натан пробудил в Маршалле нужду выражать родительскую любовь, которой, как он чувствовал, сам он был лишен. «Думаю, я родитель от природы, – рассказал он “Spin” после того, как у него родилась дочь Хейли. – Мой младший брат родился, когда мне было одиннадцать [в тот момент он все еще врал по поводу своего возраста], так что, по сути, я его с пеленок растил». Мальчики остались верными друг другу.
Два года спустя в семье произошло более разрушающее пополнение, которое впоследствии нитью протянулось сквозь всю его жизнь и музыку, спровоцировавшее тексты песен, полные жестокости и ярости, едва ли не тюремное заключение, женитьбу и безнадежную любовь. «Я всегда любила детей, – вспоминает Мэтерс-Бриггс в “Mail On Sunday”, – и приютила четверых. Дом был всегда полон беспризорников и бездомных. Одной из этих несчастных душ была Ким Скотт, которая переехала к нам, когда ей было двенадцать. Маршаллу было около пятнадцати в тот момент, девочка соврала о своем возрасте, сказав, что его ровесница. Они сошлись, и вот. Воцарился хаос».
У Ким и ее сестры-близнеца были собственные истории о трудной жизни: их часто отправляли в сиротский дом за бродяжничество, они постоянно оттуда сбегали. По какой бы то ни было случайности, она не была в доме в тот день, когда встретила Маршалла. Он, как это часто бывало, проводил свое утро, прогуливая школу с другом – как только они узнавали, что мать его друга ушла на работу, они приходили к нему домой и погромче включали стерео, чтобы послушать рэп-новинки. Ким заходила к сестре его друга. «У меня был красный “Kangol”[5], – говорит Маршалл, все еще способный вспомнить каждую деталь этого момента, произошедшего 14 лет назад, в “The Source”. – Я прыгал на кофейном столике, подпевая песне LL – мне она очень нравилась. Я заметил ее краем глаза в дверном проеме и продолжал выпендриваться. Она смотрела, пока песня не закончилась, а потом сестра друга нас представила».
Они ругались и дрались как брат и сестра поначалу, но вскоре стали неразлучны, а спустя несколько лет влюбились друг в друга. Воспоминания Мэтерс-Бриггс о начале того, что остается единственными серьезными отношениями Маршалла, настолько всепоглощающими и изнурительными, что, кажется, в нем не осталось ничего для кого-то еще, и которые разжигали этот гнев, который он выражал в рэпе об удушении Ким, звучат правдиво.
«Он прошел через многое с Ким, – рассказывает она “Sydney Sun-Herald”. – Большая часть его гнева корнями оттуда. Я поняла, когда они слишком сдружились. Ким ревновала Маршалла к его друзьям, к любому, кто отвлекал его внимание от нее, включая меня. В доме был полный хаос».
«До этого Маршалл был обычным счастливым мальчиком, – добавила женщина в интервью для “Mail On Sunday”. – Она изменила его. Она заводила его, и у них были самые ужасные ссоры. Мне приходилось прекращать их ругань друг с другом. Эта девочка подпитывается ссорами. Но Маршалл никогда не был с ней жесток. Да, он может читать рэп о том, как изнасиловал и убил ее, но он никогда ее и пальцем не тронул. Когда у них была ссора, он вымещал гнев на своей машине, он приходил и с криком бил по ней. Никогда не видела транспорт с таким количеством вмятин».
«Ким меня предала, – печально призналась она “Tonight”, когда ее отношения с сыном дали трещину. – Произошло много такого, о чем Маршалл даже не догадывается».
Его дом теперь стал конвейером для конфликтов, обостряя комплексы и нужды, эмоциональным полем битвы. Привычка Мэтерс-Бриггс серийно принимать у себя детей, при этом живя на пособия, вдобавок к ее ранней беременности Маршаллом, показывает ее как женщину, которая пытается как можно быстрее почувствовать себя любимой и самодостаточной. Мужчины приходят и уходят из ее жизни, но ведь дети наверняка будут любить ее? Это громче любых слов говорит о ее слабостях и желаниях. С кучей детей дома и Ким, зависимой от конфликтов, которая теперь тоже жила с ними, нужда, должно быть, ощущалась особенно остро. Трудно сказать, кому в этом доме было труднее всего. Ким объединялась с Маршаллом против его матери в те моменты, когда сама не ссорилась с ним. Нездоровый контроль и манипуляции, казалось, наполняли отношения этих двух молодых женщин, гнев и неприязнь стали нормой, и это только добавило несчастий в жизнь мальчика-подростка и позднее – женоненавистничество в его музыке.
Мэтерс-Бриггс тем временем продолжала менять адреса, на этот раз, согласно словам Маршалла, прямо перед тем, как платить аренду. Он прятал еду с пособий, когда приходили друзья, все еще стыдясь своей бедности. И примерно в то время, когда появилась Ким, и, по его словам, ему исполнилось пятнадцать, финансовые трудности заставили его безработную мать отправить его работать. Мальчик все равно только что уже в третий раз не смог закончить девятый класс в школе имени Линкольна. Но он видел в прерванном школьном образовании еще один способ родительского насилия.
«Как только мне исполнилось пятнадцать, – рассказал он “Rolling Stone”, – моя мать сразу сказала: “Найди чертову работу и помоги мне со счетами или проваливай”. А потом она все равно меня к черту вышвырнула». Его мать отрицала это в интервью журналу: «Друг сказал мне: “Дебби, он говорит это все ради публичности”. У него всегда все было в достатке». Но он остался верен своей истории, добавляя гневные детали для «Rap Pages»: «Меня по итогу выгоняли каждый ебаный день, буквально ни за что. Иногда за то, что я поздно возвращался с прогулок с друзьями. Моя мать считала, я был слишком маленьким, чтобы бегать по улицам. Это были ее оправдания».
Его описания собственной повседневности были опустошающими. «Это была сложная штука, потому что моя мать принимала много наркотиков, из-за чего у нее постоянно были перепады настроения. Она могла лечь подремать три или четыре раза за день, а потом вскочить и начать носиться по дому, топая, – “В этом доме чертов бардак”, – и начать бросаться вещами, бить посуду и все такое, “Убирайся, ублюдок, убирайся и никогда…”, – бла-бла-бла. По итогу я уходил жить у друга на какое-то время».
Когда его мать судилась с ним из-за этих и других комментариев, он стал говорить конкретнее, признавшись, что под наркотиками имел в виду прописанные ей антидепрессанты: валиум и викодин. Она рассказала свою версию о том, как принимала их, «Mail On Sunday»: «Маршалл обвинил меня в зависимости от рецептурных таблеток, – объявила она. – Ну, тогда, в 1990-м, меня сбил пьяный водитель. Мне пришлось есть детское питание, потому что я не могла глотать, и в этот период времени я принимала лекарства. Я не наедалась таблетками и, что бы он там ни говорил, я растила Маршалла в доме, свободном от алкоголя, наркотиков и курения». Тем не менее, ее регулярный прием антидепрессантов не оспаривался в суде; что бы она ни делала со своим сыном, ее собственная жизнь, видимо, была несчастная и неопределенная. Что касается его выселений, его бабушка подтвердила, что он регулярно появлялся у ее двери в Уоррене ночью со вздохом: «Бабуль, она меня опять выгнала». Кресин добавила, что иногда ее дочь и к ней тоже проявляла насилие. «Она начинала злиться на меня и наказывала тем, что не давала ему видеться со мной и сыном, дядей Маршалла, Ронни. Они были лучшими друзьями и очень близкими, а она не давала им встречаться друг с другом».
В интервью для «Rap Pages» Маршалл добавил детали по поводу его ситуации: «Я как-то работал на заводе, подметал полы, в миле от дома. Хорошо справлялся. Моя мать забирала всю мою получку себе и давала мне около 40 баксов с каждой, а я зарабатывал больше 140. Моя мать оставляла себе сотню и оплачивала счет за телефон или за свет. Такие были условия. В итоге она меня вышвырнула, и я остался на это время дома у друга, в трех милях оттуда, и потерял эту работу».
В интервью для «NME» он раскрыл всю глубину своей обиды и боли от этих постоянных перемен в его жизни и сопровождавших их громких ссор. «Мне приходилось жить у друзей месяца по два подряд, – жаловался он. – Я мотался от дома к дому. Это было дерьмово. У меня было много друзей, у которых я мог оставаться, и их родители были всегда спокойнее, чем моя мать. Я записывал, как мать вышвыривала меня, и проигрывал это родителям своих друзей, просто чтобы показать им, насколько она была чокнутая. Я оставался дома у Пруфа, и его матери было неважно, чем мы занимаемся, лишь бы с нами все было хорошо. Родителям моих друзей я нравился! – внезапно заявил он, будто хотел, чтобы какие-нибудь свидетели подтвердили, что он не был никчемным. – Я им нравился! Я был человеком, который может понравиться людям, это просто мы с моей матерью не ладили». Он покачал головой, сказав будто самому себе: «Это была не моя вина. Это была не моя вина».
С таким же самоанализом он размышлял о своих подростковых годах. «Ты только потом понимаешь, насколько плохо было. Я оглядываюсь сейчас, братан, и я понимаю, что жил чокнутую жизнь. В том плане, что меня постоянно выгоняли, у меня не было денег, на меня все время нападали. Я провалил девятый класс трижды и потом отчислился из школы. Я был раздолбаем». Потом он задумывается, как раннее оправдывал себя, но теперь с неуверенностью и желанием справедливости, которые на самом деле никогда его не покидали, даже в его самые возмутительные моменты: «Но это не была целиком моя вина».
Посреди всего этого беспорядка, там, где многие подростки то и дело сбивались с пути, Маршалл имел дело с детройтской полицией лишь дважды. В первый раз – за то, что защищал свою мать – еще одно доказательство тому, что отношения между ними не всегда были такими отравляющими, но иногда наполнялись преданностью и любовью. В его ранние подростковые годы женщина из их района угрожала Мэтерс-Бриггс и тыкала пальцем ей в лицо. Маршалл прыгнул между ними и закричал: «Не смей обижать мою маму!» После муж этой женщины напал на него с бейсбольной битой, которую Маршалл отобрал у него в драке. В этот момент приехала полиция и забрала Маршалла. Но достаточно соседей стали свидетелями ссоры, чтобы доказать его невиновность.
Позднее произошли два других судьбоносных инцидента, связанных друг с другом, травмировавших его еще больше и подорвавших его любовь к матери окончательно. В 1991-м, когда ему было девятнадцать, его дядя Ронни – сын Кресин и брат Мэтерс-Бриггс – покончил с собой из-за неразделенной любви. Причина его смерти не пошла на пользу Маршаллу и его возрастающему враждебному отношению к женщинам, когда они и так конфликтовали в его доме. Но сам факт смерти Ронни был хуже всего.
«Их разница в возрасте составляла всего шесть недель, и они были больше как братья, – рассказала Мэтерс-Бриггс “Mail On Sunday”. – Они все делали вместе. Но когда им было около шестнадцати, Маршалл увлекся рэпом, а Ронни – Боном Джови. Они разошлись и не общались два года. Когда Ронни покончил с собой, Маршалл был в отчаянии».
«Я не знаю, можно ли назвать самоубийство смелым или максимально трусливым поступком, – задумался Маршалл, который позднее и сам предпринял попытку суицида, как и его жена, в интервью для “Rolling Stone”. – Я пока не разобрался во всем этом. Что касается моего дяди, я просто хотел бы с ним поговорить перед этим, чтобы понять, какого черта творится у него в голове». В то время он был просто разбит. «Я не говорил несколько дней, – рассказал он “Q”. – Я не мог даже присутствовать на похоронах». Имя его дяди стало одной из татуировок, посвященных самым важным людям в его жизни.
Тема самоубийства Ронни всплыла на поверхность снова во время очередного ожесточенного конфликта между его сестрой и племянником. «Луше бы ты умер, – кричала Мэтерс-Бриггс, – а Ронни все еще был с нами!» Случается, что матери желают такое сыновьям-подросткам во время срыва; она пожалела об этом в ту же секунду, и мы не знаем, что ее спровоцировало. Не стоит забывать и о ее собственном горе из-за потери брата. Но в Маршалле, эмоционально хрупком и без того обиженном, в этот момент что-то сломалось. «Стало тихо, – вспоминает он в “Source”. – Я видел лица моих друзей. Даже они смотрели на меня типа: “Черт, это жесть!”» Он сфокусировался на этой гневной фразе матери так же сильно, как на том учителе из школы имени Линкольна, отвергнувшем его надежды. Он не забыл и не простил. «Она сказала это, – вспомнил он, а затем, промолчав, продолжил. – И я буду для нее настолько мертв, насколько смогу».
Никто не сказал, когда именно это произошло. Но, учитывая круг его друзей и то, что ему и Ронни было по девятнадцать, скорее всего это случилось незадолго до двадцатилетия. Тогда он второй раз столкнулся с законом, и этот случай сильно отличался от первого. Его мать вызвала полицию, чтобы обвинить его в нападении и нанесении побоев. Когда-то тощий, Маршалл начал качаться с семнадцати лет, через год после того, как побывал настолько близко к жестокой расправе. На фотографиях с его матерью, где он уже взрослый, он возвышается над ней со своими мускулистыми руками. Мысль о том, что он ударил ее, неприятна. Но, возможно, как и то пожелание ему смерти, это просто отражение того, насколько гнетущей стала их жизнь друг с другом. Теперь оба были доведены до того, чтобы срываться друг на друга без ограничений. Их отношения двигались к тому, чтобы в будущем стать нескрываемой войной.
Ронни совершил ключевой поступок в жизни своего племянника, когда был еще жив. Мэтерс-Бриггс, может, помнит о различиях в их музыкальных вкусах. Но Маршалл знал, что его дядя оставил ему подарок, который позволил ему сохранить те остатки здравомыслия, без которых его жизнь бы попросту развалилась. В одиннадцать лет Ронни поставил ему его первую рэп-запись.