ФЛЭШБЕК. В Детройте невозможно вернуться назад. Люди, которые разглагольствуют о смерти американской мечты, говорят так только потому, что никогда не были в этом месте и не видели своими глазами этот заржавевший искромсанный труп века обманутых надежд. Почитайте книги по истории перед тем, как приехать сюда, и вы поймете, что город, в котором Эминему пришлось пробиваться в мир, – конец всех путей в Америке.

Его становление было стремительным и довольно многообещающим. В начале 19 века это был лишь участок посреди среднезападной дикой местности, поселение, известное разве что охотникам из французской Канады, с которой оно почти соприкасалось. «De troit» на французском значило «пролив» или «узкая речка», вниз по которой гребли охотники, оказываясь в другой культурной среде. Но к 1805-му первый губернатор штата Мичиган, судья Огастус Вудворд, уже планировал превратить эту деревушку в «Париж Запада», идеальный новый город с рационально продуманными парками и бульварами. Это была первая мечта, рухнувшая в Детройте.

В 1825-м, когда канал Эри соединил канадские Великие Озера и Нью-Йорк, он был выбран перевалочным пунктом для поселения на северо-западе Америки. В 1884-м железнодорожные пути, соединяющие Детройт и Чикаго, только усилили его значение в развивающемся государстве: это был один из первых построенных подобных путей. К рассвету 20 века центр города был оживленным и процветал в стиле крупных городов Америки, вроде Нью-Йорка, с заводами, барами, общественными зданиями и домами, кучкующимися вместе. Но Детройт стал последним таким городским районом, который попытались создать в Америке, пока новая пригородная жизнь расцветала, и он пережил самое отвратительное падение.

Такая незавидная судьба могла показаться немыслимой в 1925-м. Тогда Генри Форд, родившийся недалеко в Дирборне, наблюдал за миллионной партией Model Т, вышедшей с его завода в Детройте. Бизнесмен превратил город в центр автомобильной промышленности, который сам запустил и возглавил. Высокие зарплаты на его заводе привлекли семьи из таких дальних краев, как Палестина, Восточная Европа и Дальний Юг Америки. Они бунтовали у его ворот, требуя работу, и к 1921-му население Детройта выросло в четыре раза, до миллиона. Военная деятельность в сороковых принесла новую волну работников, многие из них были чернокожими с Юга, ищущими возможности сбежать подальше от угнетающей их родины. Детройт стал «арсеналом демократии», или, если проще, «городом моторов» (Motor Town): там были самые высокооплачиваемые «синие воротнички» Америки, его заводы простирались на мили, станки работали беспрерывно, рост, казалось, стал неизменным состоянием города. Но сегрегированная, мрачная пустошь, которую Эминем называл «Амитивилль» или просто «Шитвилль», уже начинала разрастаться за всей этой показухой.

Разделение черных и белых граждан теперь так же определяло Детройт, как и Model T когда-то. Эта бомба замедленного действия была установлена на пике сороковых, тогда чернокожее население города удвоилось, но список улиц, на которых они могли жить, практически не менялся. Соглашения об аренде недвижимости запрещали заселяться черным, а враждебность и правительственный сговор держали их привязанными к разлагающимся районам вроде Нижнего Ист-Сайда, также известного как «крысиная аллея» из-за грызунов, от укусов которых страдали его стесненные жители. Белые домовладельцы сдавали в аренду жилье, разваливающееся на части, а цены на аренду взлетели до небес в гетто, набитом почти до отказа. Жизни семей стали напряженными, жители быстро сменяли друг друга, преступность и нищета росли. Предубеждения белых подтверждались. И когда в сороковых автоиндустрия, рожденная в Детройте, стала переезжать в более дешевый пригород, белые граждане последовали за ней. Легализация гражданских прав бросила вызов расовым соглашениям в городе, белые переехали на новые загородные территории, что оставило за собой почти бесконечную бесплодную пустошь. Находящиеся за северной границей Детройта, длинным восьмимильным шоссе, эти поселки не отделялись от города. Но юридически эта обширная сеть загородных домов, «врезанная» в черту города и школьные округа, была неприкосновенна. Защищенный скрытой расовой дискриминацией рынка жилья и ассоциацией соседей, притесняющих и нападающих на черных «захватчиков», как раньше было в городе, этот пригород стал миром белых.

Юг 8-й мили – обычная дорога, такая же непроходимая, как Берлинская стена. Черные были брошены на произвол судьбы среди останков заводов, которые выманили их из Дикси. Налоги направлялись также в пригород. В черном мире в центре Детройта работы, денег и надежды становилось меньше с каждым днем. И в 1967-м это место невидимой политики сегрегации стало площадкой расовой войны, итогом того, во что может превратиться творящееся беззаконие.

Однажды здесь уже состоялся расовый конфликт, в 1943 году, вскоре после того, как в журнале «Life» написали: «Детройт – это динамит: он взорвет либо Гитлера, либо Соединенные Штаты». Тогда в трехдневном сражении, завершенном федеральными войсками, погибли 34 человека, из них 25 черных. Это подожгло фитиль. Взрыв произошел в 1967 году, в декаду расовых бунтов, самый жестокий в Америке со времен Гражданской войны. В других городах в шестидесятые в разрушениях была закономерность: обилие предприятий, принадлежавших белым, было сожжено в знак протеста. В Детройте все зашло слишком далеко. Искрой стал полицейский рейд на нелегальный бар одной жаркой июльской ночью, по итогам которого черные бунтовщики начали беспорядочные поджоги. К подавлению беспорядков были привлечены вьетнамский генерал и почти 5000 десантников. За пять дней бунтов были убиты 43 человека, из них 30 – полицейскими, 7231 человек арестован, 2509 зданий разграблены или разрушены. Дома, опустевшие за эти дни, до сих пор украшают Детройт. «Это выглядит как Берлин в 1945-м», – сказал мэр Джером Кавана, наблюдая разрушенный город. «Первый американский город Третьего мира», – также добавил он.

Эти события произошли за пять лет до рождения Эминема. Прах бунта тогда еще не был развеян. В 1967-м треть населения Детройта была чернокожей. Теперь же составляла 80 %. Качество жизни в районе белого пригорода оставалось довольно высоким, но в самом городе как будто началось органическое необратимое гниение. С 1950-го его население снизилось на миллион. Более 10 000 домов и 60 000 участков остались пустовать. Треть его граждан находилась за порогом бедности. Многие жили в районах крайне высокой безработицы, бесперспективности. В семидесятых и восьмидесятых, когда в других американских городах расовое разделение размывалось, в Детройте оно лишь усиливалось. Он был заброшенным мертвецом, а 8-я миля была шрамом, отражающим его характер.

Но есть и светлая сторона истории, наследником которой стал Эминем, – невероятно богатое музыкальное наследие. В ранних шестидесятых черные жители Детройта Берри Горди и Смоки Робинсон основали лейбл Motown (сокращение от Motor Town – «город моторов») и быстро набрали местные таланты, включая Марвина Гэйя, Стиви Уандера, The Temptations, The Supremes, Марту Ривз и The Four Troups. Взяв начало в скромном домике Горди с деревянным знаком «HITSVILLE U.S.A.» («Хитсвилль С.Ш.А.») на крыше, был основан завод хитов, не уступающий заводу Генри Форда. Отдел развития артистов взращивал чистый подростковый талант, пока сессионные музыканты из The Funk Brothers и писатели-продюсеры, включая Робинсона и Холланда, Dozier & Holland, соблюдали безупречные стандарты, выпуская такие хиты, как «Stop! In the Name of Love» и «I Heard It Through The Grapevine». Отправляя своих звезд в довольно опасный тур по Югу, находящемуся в состоянии сегрегации, в 1962-м, Горди предупредил их, что они представляют «весь Детройт». И, согласно привычным для Горди убеждениям, эти пластинки, записанные в кипящем расколотом городе, большую часть шестидесятых занимали места в поп-чартах, выражая стремление к лучшему, пока, наконец, не воплотили его мечту стать «голосом молодой Америки».

Между тем реакция детройцев на эту музыку была более сложной, резкой: «Dancing In The Street» группы Martha & The Vandellas стала боевым кличем тысяч людей в адском пламени 1967-го. И когда лейбл переехал в Лос-Анджелес в 1972-м, Детройт лишился еще одной мечты.

Более жестокие реалии Детройта в шестидесятых были выражены не только позднее в пластинках от Motown вроде What’s Going On Гэйя, но и в скрежещущем прото-панковском гаражном роке MC5 и The Stooges Игги Попа. Поп сказал, что его звук был отчасти рожден из грохота оставшихся в городе автозаводов, и гаражный рок продолжал процветать в Детройте, игнорируя моду, с такими группами, как The White Stripes и Von Bondies.

Не менее важным ключевым событием стало создание в начале восьмидесятых детройт-техно тремя молодыми чернокожими представителями рабочего класса: Дерриком Мэйем, Хуаном Аткинсом и Кевином Сандерсоном, которые жили в пригородном Белвилле, в 30 милях от города. Как-то Аткинс поделился с Саймоном Рейнольдсом малоизвестным фактом: депрессивный Детройт – «[также] город самых состоятельных чернокожих в стране». Молодые музыканты создали танцевальный пост-индастриал, вдохновляясь среди прочих Kraftwerk и Джорджем Клинтоном. В треках, подобных «Strings Of Life» Мэйя, они сделали свое звучание мрачным и причудливо прекрасным, перекликающимся со скрежетом закрытых заводов, которые теперь заполняли Детройт, где группа не пользовалась большой любовью.

Значительно вдохновив европейскую рейв сцену, Мэй тонко повлиял на творчество рэпера. Хотя отклонение от популярной музыки, выражающей стремление и амбиции, в сторону культовой музыки опустошения проявляется более четко в творчестве Эминема, когда он вступает в детройтское наследство.

В музыкальном, промышленном и политическом планах он жил в месте, где дни славы почти прошли. В нации, которой к девяностым управлял хип-хоп от Восточного побережья до Западного, он читал рэп в пустоту. Он был как рабочий, все еще пытающийся найти себе применение на автомобильном заводе. Он жил на родине «Хитсвилла», который к тому времени уже закрылся.

Прогуляйтесь сейчас по Детройту и увидите новые достопримечательности, перевалочные пункты жизненного пути Эминема. Как и его музыка, они неотделимы от падшего, разбитого на куски состояния самого города.

Центр – хорошее место, чтобы начать. Прогуляйтесь по кампусу университета Уэйна, отправляйтесь навстречу грандиозному промышленному небоскребу, что когда-то был сердцем города, и попадете в чуждый пейзаж, состоящий из всего того, что Детройт когда-то потерял. Можно пройти 15 минут и не увидеть ни души – будто Помпеи после извержения вулкана. Чувство какой-то природной катастрофы въелось в каждое пустое здание. Краска на стенах того, что когда-то было заводом, слезает. Эти улицы будто были вытащены из-под воды. Асбест оставили лежать на улице, сотни окон просто-напросто выбиты. Крыша одного из огромных домов снесена, а внутри него будто разбился огромный самолет, набитый мусором, пробивший его до первого этажа и заполнивший до самого верха. Ветер гуляет сквозь обломки, будто живой. Недалеко простираются огромные пустые парковки, давно опустошенные аллеи, заросли травы. Эта практически беззвучная разруха может быть мирной и успокаивающей для туриста. И только когда замечаете вдалеке скучающую молодежь, вспоминаете, что здесь вообще-то должны жить и работать люди, и что Детройт теперь опасен по ночам, потому что они не могут этого сделать.

Поверните направо вдоль старой границы города, по Гранд-бульвару, и окажетесь в Нижнем Ист-Сайде, все еще гниющем сердце гетто. Обугленные каркасы домов, сожженных дотла, треснувшие крыши, огромные участки, залитые грязью. Разрушенное здесь не восстанавливают, а оставляют как есть, что делает это место похожим на пропасть, призрак прошлого. Какое-то время Эминем жил здесь с Ким и Хэйли. Но недостаточно долго, чтобы задержать здесь свое внимание. Добраться до следующего пункта назначения можно, срезав через Грейшет-авеню, автостраду, разделяющую этот старый район. Путь быстрый и непримечательный, как и любило большинство белых из пригорода; это объясняет, почему место стало таким заброшенным. Но у Эминема тогда не было машины, и если вы выберете более долгую дорогу, то сможете ознакомиться с его маршрутом.

Продолжая путь прямо через Гранд-бульвар, вы вскоре окажетесь на 8-й миле. Эминем так часто упоминал ее в интервью, называя «расовой границей», даже назвал свой фильм «Восьмая миля» – настолько сильно шоссе отпечаталось в его мыслях, – что вы ожидаете увидеть бурлящее гетто. Это, в самом деле, главная отличительная черта Детройта и итог его расовой истории, граница, которую Эминем решительно переступил, чтобы создавать «черную» рэп-музыку. И идти можно как угодно далеко – шоссе тянется по всей северной границе Детройта, – но ту силу можно так и не заметить. 8-я миля выглядит как и любое другое американское шоссе. По его краям расположились автосалоны, склады и дешевые мотели. Только выбрав правильное направление, вы сможете раскрыть его тайну и по-настоящему последовать по стопам Эминема.

Поверните направо, обратно в сторону Детройта, к 7-й миле (номера здесь считать можно долго, они доходят до 19-й мили и обратно до бесконечности). В зависимости от выбранного перекрестка, можно оказаться по разные стороны жизненного пути Эминема. Продолжайте путь и окажетесь в утопающем в зелени английском пригороде с каменными домами в тюдоровском стиле, ассоциирующимися с достатком. Только с тем отличием, что люди здесь чернокожие. Это Багли, один из старейших районов Детройта для чернокожих среднего класса. Идите дальше, вдоль 7-й мили, и вскоре увидите гетто. Здесь больше заводов с разбитыми окнами, сгоревших домов, зарослей. Есть и уголки жизни: школы, церкви, студии звукозаписи. И снова каждый встречный – чернокожий. В Детройте цвет кожи разделяет людей.

Здесь, на 7-й миле, некоторое время жил Эминем. Здесь находился магазин Hip-Hop Shop (сейчас он переехал), где музыкант оттачивал свои навыки рэпера, здесь же были и его чернокожие друзья из D12. Будучи подростком, он жил со своей матерью немного южнее 8-й мили в маленьком двухэтажном доме (они стали одной из трех белых семей в районе) прямо за огромным уродливым торговым центром Bel-Air. Как раз возле него чернокожие подростки однажды раздели его до нижнего белья и приставили пистолет к его голове за цвет кожи. Спас мальчика проезжающий мимо вооруженный белый водитель грузовика.

«Если бы они выросли в Детройте, в городе, – жаловался Эминем журналу “City Detroit” на своих критиков, когда еще только начал обретать популярность, – они бы знали, какого черта происходит. Они бы знали, почему я чувствую то, что чувствую, и говорю то, что говорю. Когда ты белый и находишься в сфере хип-хопа, все хотят знать о твоем прошлом. Ты должен быть выходцем с района. А я не вижу в этом смысла. Но, ладно, окей, если все в мире хотят узнать, откуда я, то я именно из тех мест. И я вам это докажу».

За день до интервью рэпер привел MTV к своему старому дому за торговым центром. Но тогда он слишком старался оправдать себя и рассказал лишь половину истории. Он никогда не был каким-то белым подкидышем, брошенным на произвол судьбы в мире черных. Мальчишка, который, будучи национальной звездой, придумывал себе новые имена и личности по желанию, понимал расколотое состояние Детройта с обеих сторон. Сверните в другую сторону с 8-й мили и окажетесь в белом пригороде – все еще его мир.

Теперь, согласно границам, вы покинули Детройт и оказались в городе Уоррен. Как и 8-я миля, это место осталось бы безызвестным, если бы Эминем его не покинул.

Это раскинувшаяся сеть маленьких одноэтажных домов, копий разрушающегося Ист-Сайда, который был построен в десятилетие пригородной мечты в пятидесятых. Годами после разбитые окна, поджоги и угрозы расправы встречали чернокожих детройтцев, пытавшихся присоединиться к наполняющим городок белым. Бабушка Эминема, Бетти Кресин, жила здесь в трейлерном парке, и сам рэпер провел здесь большую часть своей юности. Он называл это место «мировой столицей белого отребья». Не в последний раз он преувеличивал ради эффекта. Прогуляйтесь по Уоррену до средней школы имени Линкольна, где он провел школьные годы, и вы поймете, что того белого гетто, которое можно было бы ожидать увидеть, исходя из его интервью, просто не найти.

Этот город создает впечатление тихого английского прибрежного городка вне туристического сезона. Очевидно, это дом не для людей, которые стали богатыми только из-за белого цвета кожи. Это просто место, куда представители рабочего класса перебрались из Детройта, когда их собственное будущее попало под угрозу. Здесь нет прогуливающихся подростков с 7-й мили, тесной суеты Нижнего Ист-Сайда. Взрослые здесь передвигаются на машинах, кто-то – все еще на работу на завод. Больше детей остаются в школе. Американские флаги развеваются во дворах. Повсюду висят знаки «Соседского дозора». Те немногие белые люди, которых можно встретить, работают в своих маленьких садиках. Их не сильно, но решительно различающиеся деревянные домики часто в сколах, как и те, что стоят на другой стороне шоссе. Несколько игрушек неряшливо, но без опаски оставлены на улицах. Некоторые из них разделяют широкие глиняные аллеи. Складывается впечатление, будто это место просто пытается удержаться на плаву, поэтому «белое отребье» – слишком жесткое название.

Средняя школа имени Линкольна располагается на углу одной из широких аллей. Пиццерия с едой навынос, сервис по ремонту автомобилей и пожарная станция – ближайшие достопримечательности. «Наши мысли и молитвы со спасателями и жертвами», – гласит табличка, поставленная после 11 сентября. В этой умиротворяющей, типичной американской глубинке подозрительно рано утром белый мальчик размашистым шагом пересекает большую школьную парковку в рэперских джинсах с низкой посадкой.

Эминем учился здесь с 1986 по 1989-й, а в четырнадцать он бросил учебу ради рэпа. Это единственная школа, в которой он проучился достаточно долго, чтобы завести друзей. Когда его кочующая мать переехала обратно в Детройт, он каждый день возвращался сюда пешком две мили, чтобы поддерживать эту дружбу. Это самое близкое описание его школьной жизни, которое вы можете услышать.

Конечно, это было больше десятилетия назад. Но длинные коридоры, металлические шкафчики и энергичные подростки вряд ли сильно изменились. Только несколько чернокожих ребят и еще немного белых мальчиков с обнадеживающим намеком на хип-хоп стиль напоминают о том, что с того момента прошло много времени. Директор Пол Янг держит свой пост уже третий десяток. Когда Эминем учился здесь, он был учителем английского. Его взгляд на Уоррен значительно отличается от взгляда его бывшего ученика.

«По большей части это район “синих воротничков”, работящих, честных людей, – рассказывает он, сидя в своем кабинете. – Здесь есть очень бедные районы, есть те, где живут люди с относительно хорошим достатком. Довольно много семей переехали сюда с юга, чтобы работать в автоиндустрии. В каком-то смысле он пострадал из-за падения этой отрасли. И это старые районы. Некоторые жители, ушедшие на пенсию, переехали дальше на север. Этот район стал в какой-то мере более непостоянным. Большинство выставляющихся на продажу домов в итоге стали сдавать в аренду. В результате население здесь оживилось и потеряло то чувство общности, которое царило когда-то. Но оно всегда поддерживало школы».

Его взгляд на 8-ю милю, пролегающую в нескольких минутах ходьбы от школьных ворот, тоже оптимистичен. «Однажды здесь были некоторые расовые проблемы, – признается он, – но я думаю, что символизм, вкладываемый в это шоссе, сейчас уже не так правдоподобен как раньше, когда Эминем был юнцом. Думаю, одна из причин в том, что многие из белых, переехавших в Уоррен с юга, ушли на пенсию и переключились на свои заботы. Теперь здесь живут их дети, более образованные культурно и более толерантные к разнообразию. Наша школа стала намного многообразнее, чем была 10 лет назад, когда он учился здесь».

Сама жизнь Эминема свидетельствует о том, насколько расовое разделение в Детройте вдоль 8-й мили стерлось в последние годы. Но если задуматься, насколько много чернокожих живет не дальше, чем в миле к югу от школы, и насколько мало черных ребят учатся в классе, можно заметить контраст. Прогуляйтесь по школьным коридорам вместе с Полом Янгом и заметите белых и черных детей, опасающихся незнакомцев и смотрящих на вас с подозрением.

Загляните в школьную столовую, где раньше обедал Эминем, и сможете разглядеть ребенка, которым он был когда-то. Еда дешевая, порции расставлены в маленькой служебной комнатке теми, кого в Британии называют буфетчицами. Мальчики и девочки сидят за маленькими круглыми столиками и тихо едят. Один мальчик одет как кадет. У другого розовые волосы и панковская стрижка. Но никто из ребят здесь не думает о том, что тут когда-то сидел Эминем.

«Когда он тут учился, он был Маршаллом Мэтерсом, – рассказывает Янг. – Я даже не знал о нем, потому что не вел уроки в его классе. Да и его посещаемость была не самой лучшей. Конечно, сейчас он знаменитая личность. Сюда приходили люди из съемочных групп и репортеры из газет, которые хотели посмотреть школу и пообщаться с детьми. Но он учился здесь всего три года, и после того, как он ушел, я о нем ничего не слышал. Я как-то сверялся со школьным советом, но у нас не было записей о том, что какое-то другое учебное заведение запрашивало его данные. Однажды я услышал, что он, возможно, перешел куда-то на программу образования для взрослых. Но он не был выпускником. Доучился только до девятого класса.

У нас еще работают пара учителей, которые вели занятия в его классе. Но он ничем не выделялся. Его не оставляли после уроков особенно часто, он редко с кем-то конфликтовал, был довольно хорошим ребенком.

Я проверил школьные записи и не нашел информации о том, что он был отчислен или отстранен от обучения. Не особо хорошая посещаемость, не лучшие оценки, сам был довольно сдержан, не создавал проблем и был довольно невзрачен. Ничего грандиозного».

Когда Эминем упоминает школу имени Линкольна в интервью, то чаще всего в контексте злости на одного из учителей, который сказал ему, что он никогда ничего не добьется. С иронией и сладким чувством мести он напоминает, что теперь о нем говорят в этих школьных коридорах именно потому, что он успешен сейчас.

«Мне интересен факт того, что он добился успеха, – говорит Янг. – Это так круто, когда я говорю детям: “Маршалл Мэтерс ходил в среднюю школу имени Линкольна”, а они отвечают: “О, прикольно!”».

Есть еще одно место, куда стоит заглянуть перед уходом. За массивной тяжелой дверью располагается темный актовый зал. Из теней за простой деревянной полукруглой сценой наблюдают ряды сидений. Здесь Эминем однажды участвовал в шоу талантов – первый раз, когда этот скромный, невзрачный мальчик вытолкнул себя навстречу толпе. Конечно, он не победил. Его талант тогда еще не был обнаружен.

Есть еще одна школа здесь, в пригороде, которая играет важную роль в его истории. Чтобы добраться до нее, следует пройти на северо-восток, покинуть Уоррен и дойти до 10-й мили, до городка Розвилл. Опрятные ряды одинаковых двухэтажных дощатых домов послужат сигналом о том, что теперь вы в немного более благополучном районе.

Начальная школа Дорт – маленькое низкое здание – выглядит приятным местом для первых лет обучения. Но детская площадка этой школы стала местом, где десятилетнего Эминема засунул в сугроб Д’Анджэло Бейли, школьник несколько старше него, задиравший его неделями, так сильно, что произошло кровоизлияние в мозг, и мальчик впал в кому на пять дней. Песня «Brain Damage» с альбома Slim Shady LP рассказывает как раз об этом событии. Как оно повлияло на его жизнь и сознание, остается только гадать. Согласно интервью, это случилось на перемене во время учебного дня. Но здесь пребывание Эминема, кажется, оставило даже меньше следов, чем в школе имени Линкольна.

Директор Бетти Йи пришла сюда 11 лет назад, намного позже инцидента. Первым делом она решила в этом разобраться. «Знаете, почему Дорт стала такой знаменитой? – спрашивает она проходящего мимо учителя. – Потому что люди думают, что Эминем учился здесь когда-то давно! С ним случился несчастный случай на площадке. И теперь, видимо, про нас пишут в газетах. Но у нас нет записей о том, что он ходил сюда, кроме той, описывающей ситуацию, произошедшую на игровой площадке много лет назад. И знаете что? Насколько я помню, это случилось в выходной день».

Если бы Эминем в детстве и правда ходил в школу Дорт, помимо того злополучного выходного дня, судя по тому, как выглядит школа сейчас, ему бы сильно повезло. Здесь есть все, что могло бы помочь ему: от музыкальной комнаты до специалистов, которые работают с учениками, которым нужен «особый подход». Дети здесь выглядят счастливыми и вовлеченными в учебу. Она настолько далеко от гетто или любого пригородного ада, насколько это возможно. А еще она довольно далеко от трейлерного парка, в котором Эминем провел много времени, по эту сторону от 8-й мили. Но когда Йи продолжает рассказ, начинаешь задумываться: все те ужасные вещи, которые травмировали его, – могли ли быть им виной места, в которых он рос?

«Розвилл – это сообщество “синих воротничков”, трудящихся родителей, которые в самом деле хотят лучшего для своих детей, – говорит она, почти эхом повторяя за директором школы имени Линкольна. – Я считаю это общество хорошим».

Дойдя до той самой игровой площадки, где произошло то страшное событие, когда он был еще мальчишкой, проще представить вероятность возникновения той жестокости. Простая площадка на открытом воздухе с бетонным покрытием, на которой сейчас нет детей, только карусели чуть поодаль.

«Да, могу представить, – говорит Йи, осматривая место. – Площадка практически не изменилась, мы только добавили качели и турники. Их не было в те времена, когда его толкнули».

Уходя от этого жестокого памятника, Йи встречает бывшую ученицу, которую помнит лучше, чем, кажется, любое образовательное учреждение помнит Эминема. Подросток с радостью пересказывает девиз, который выучила, еще когда училась в Дорте: «Если моим мыслям это подвластно, если я верю в это всем сердцем, если я буду упорно трудиться, то я смогу этого добиться».

«Мы повторяем это каждый день после нашей клятвы верности», – объясняет Йи. Это заставляет задуматься: а что, если бы в какой-нибудь другой жизни, которая бы направила его в Дорт, Эминем бы научился такому истинно американскому обещанию, в противовес той насмешке от учителя в старшей школе? Каким бы был его совершенно американский путь к созданию своей судьбы и успеху? Но единственное, что любой, знающий о произошедшем здесь с ним, может сказать с полной уверенностью, это то, что он пролил кровь на этом бетоне и как близок из-за этого он был к смерти».

Последняя остановка ждет нас на юго-востоке. Покидая Розвилл, вы окажетесь на пути к Сент-Клер Шорс, неподалеку от эпицентра состоятельного белого анклава, и к озеру Сент-Клер, где протекает река Детройт. Вместе с этим вы покидаете школьные дни Эминема и видите на горизонте важный этап уже его взрослой жизни – Gilbert’s Lodge, ресторан, где он работал в 1996–1998 годы прямо перед тем, как всемирная известность оторвала его от всего, что он знал до этого.

Направляйтесь в сторону Харпера, но немного ниже 9-й мили. Переулок Шейди находится справа – будущий «Слим» видел его каждый день. Пройдите через парковку Gilbert’s Lodge, и медвежьи следы, вылитые из цемента, приведут вас прямо к подобию охотничьего домика. Чучела фазана, медведя, осетра и снегоступы украшают стены. «ПОКУПАЙ АМЕРИКАНСКОЕ. ЕШЬ ЗДЕСЬ», – гласит вывеска. Еда здесь прямо-таки домашняя – бургеры и мясные рулеты. Это место, где тогда еще не известный никому Эминем работал дольше всего: скрытый от глаз, прямо за тем баром, готовил закуски. Официантка подходит принять ваш заказ. Ее зовут Дженнифер Йезбак. И наконец путь, которому вы следовали, ранее казавшийся таким неясным, заливается ярким светом. Она говорит так, будто Эминем только что покинул комнату.

«Он сейчас здесь, в Детройте. Я только что с ним говорила, – рассказывает она. – Когда у него есть дела в центре, он приходит сюда – по вечерам в пятницу и субботу. А потом тут становится слишком безумно, и ему приходится уйти. Он верен Детройту. Все еще посещает все бары в центре – Lush, Pure и разные клубы, бывает в Marilyn’s on Monroe. Ему приходится звонить туда заранее, чтобы не возникло проблем с людьми. Но он все равно туда наведывается».

Между тем в газетах пишут, что Эминему теперь приходится жить далеко и от центра, и от Уоррена, в каком-то роскошном аванпосте состоятельных людей. И когда Йезбак вспоминает причины, попутно буднично избегая личных моментов его жизни, понимаешь, что корнями он, по крайней мере здесь, довольно прочно.

«Да, в его прошлом доме у него было много проблем, – говорит девушка. – Он был на главной улице, люди могли просто так заходить на его задний двор. Они заглядывали в окна, воровали всякое из дома, из почтового ящика, с газона. Поэтому он сейчас живет на огороженной территории. Его главная цель – прожить нормальную честную жизнь со своей дочерью, которая для него является всем, и он хочет, чтобы ее жизнь была настолько обыкновенной, насколько это возможно. Хейли понимает, кто ее отец: знает, что папа не может пойти с ней в кино, как это может сделать родитель какого-нибудь Джо. Хотя он ходит: надевает бейсболку и идет с ней в кинотеатр. Я ему: “Ты чокнутый!” Но он тихонько прокрадывается внутрь, а после точно так же – наружу. Но теперь девочка учится в школе, и другие дети знают, кто она такая. Это трудно, очень трудно. Люди слишком помешаны на знаменитостях. Все просто в шоке от того, что кто-то родом из здешних мест смог чего-то добиться, и к нему можно просто взять и подойти. И они это делают».

Вам, должно быть, интересно, каким он был, когда работал здесь, когда был просто Маршаллом Мэтерсом. Йезбак отвечает открыто, не опасаясь, что самый влиятельный из детройтцев проследит за ней и отомстит. Кажется, даже сейчас здесь есть друзья Эминема, которым он может доверять.

«Я знаю его, и он совсем для меня не изменился, – делится она. – Он очень хороший парень, не такой, каким показывает себя публике. Когда работал здесь, он был очень тихим. То есть, конечно, он всегда был саркастичным умником, но только местами. Он никогда не был грубым и не причинял никому вреда, хотя мы с ним часто спорили, он был из тех, кто за словом в карман не полезет. Здесь у него не было врагов. Он просто выполнял свою работу и очень увлекался музыкой, всегда. Даже больше, чем девочками. Он был с Ким и никогда не увлекался выпивкой, не принимал наркотики, ничего такого. Он приносил с собой на работу сменную одежду, и когда смена заканчивалась, переодевался в комнате отдыха и отправлялся к своему другу читать рэп. Мы знали, чем он занимается, и были очень за него рады. Когда он тут работал, то постоянно повторял: “Все, чем я хочу заниматься, – это рэп”. Маршалл всегда был вовлечен в жизнь центра. Он ходил на “открытые микрофоны” и все такое. Я через многое прошла с ним за эти годы. Мы то встречались, то расходились. Он хороший парень. В каком-то смысле это все ради шоу. Мы говорим про Маршалла», – между делом сообщает она менеджеру.

Вы перевариваете непреднамеренно возникшие сплетни о том, что Йезбак, возможно, встречалась с Эминемом во время его нестабильных, печально известных отношений с Ким, его теперь уже бывшей женой, матерью его ребенка и объектом жестокости в его песнях. Моментом позже разговор подходит к финалу.

«А кто спрашивает? – вежливо интересуется Йезбак. – Чтобы я ему передала».

Вы называете ей свое имя, зная, что это – самое близкое ваше взаимодействие с Эминемом из возможных. И все же спрашиваете, удастся ли поговорить с ним, как это делает она.

«Нет, – девушка улыбается, – ему не нравится, даже когда я с ним разговариваю так долго».

Вы прощаетесь и покидаете Детройт, возвращаетесь домой и начинаете обдумывать то, что увидели и услышали. Становится ясно, что нравится Эминему в этом падшем, забытом городе. Это место наглядно показывает, как раса и деньги работают в Америке каждый раз, когда человек выходит на улицу. Это место такое тяжелое, что не оставляет места для иллюзий, распространяемых на берегах этой страны. Это то, почему музыкант делает такую музыку. Конечно, Эминем – не только отражение города, в котором он вырос. Он и отражение собственных поступков и людей, окружавших его. Поэтому вы возвращаетесь снова к тому дню, когда он родился.