Эминем полностью вернулся в строй в 2004-м, последовательно месяц за месяцем. Сначала он выполнил свои обязанности по отношению к D12, второй альбом которой, D12 World, был выпущен 27 апреля. Его фанаты из более общих кругов все еще терпели группу, хоть и с неохотой, благодаря участию в ней их звезды. Идея того, что D12 были просто его удачливыми лакеями, была представлена наиболее непрозрачно в первом сингле альбома «My Band», рисковая драматизация самых худших подозрений о том, какие взаимоотношения в группе были на самом деле за закрытыми дверьми.

В забавном клипе к песне был показан избалованный Эминем, которого лапали групи, которому делали массаж (раздетому, чего он не скрывал, это можно увидеть, если поставить на паузу определенный момент и посмотреть очень внимательно), и который перетягивал на себя внимание на сцене, когда остальные безнадежно ворчали за его спиной в их тесной гримерке. «I think everybody’s all jealous and shit, because I’m the lead singer of the band (Мне кажется, остальные завидуют и прочее дерьмо, потому что я вокалист в группе), – эгоистично признается Эм. – This rock star and shit – it’s the life for me, and all the other guys they just despise me (Быть рок-звездой и все такое – это жизнь для меня, и все остальные парни, они просто ненавидят меня)». Когда остальные пытаются набраться смелости, чтобы обсудить с их кормильцем дрянное к ним отношение, очень белый капризный Эминем спрашивает: «You got something to SAY?» («Вам есть, что СКАЗАТЬ?») – из-за сцены, это затыкает их. Поднимается тема и реального кипящего пренебрежения, когда D12 резко падают в популярности, как это обычно бывает, во время гастролей со своим звездным участником («they say the lead singer’s rock, and all the group is not» («говорят, что вокалист – настоящий рок, а остальная группа – нет!»)), о том, что интервьюеров не интересует ничего, кроме Эма («fuck Marshall, ask us the questions!» («похуй на Маршалла, задавайте нам вопросы!»)). «My Band» заканчивается тем, что непристойный, с сальным чувством юмора главарь Бизарр заявляет, что это он настоящий талант и начинает сольную карьеру (кстати, довольно аппетитная перспектива).

Продолжающиеся противоречия по поводу существования D12 более серьезно были адресованы в интервью. «У нас часто спрашивают про Эминема, – пожаловался Кон Артис “Hip-Hop Connection” с нескрываемой обидой. – Я понимаю это. То есть, мы, в конце концов, на его лейбле, но иногда они задают десять вопросов, и девять из них про Эминема. И я такой: “Так а почему вы тогда интервьюируете меня?”»

Ответ был очевидным и неприятным. D12 были как будто девушкой, которую только Эминем знал, почему любит, но другим приходилось терпеть, чтобы подобраться к нему. Кунива не питал иллюзий по поводу дисбаланса таких отношений. Но также он осознавал, что эти отношения были созависимы, чего не могли увидеть посторонние. «Есть миллион вещей, которыми Эм мог заняться вместо того, чтобы записывать альбом с D12, – признался он “Rolling Stone”. – Но мы – единственные настоящие друзья, которые у него есть. Мы выросли вместе, жили вместе, переворачивали бургеры вместе. Между нами связь, которую никто не может разорвать. А еще есть целая история про то, что он чувствует, будто должен нам. Он знает, что без D12 никогда не было бы Слима Шейди».

Глубина этой юношеской преданности была открыта, когда в первый раз Бизарр вспомнил об отчаянных попытках Эминема исполнить клятву, данную группой на крови, что тот, кто выберется оттуда «живым», вернется за остальными. В первые свои недели в Лос-Анджелесе после подписания договора в 1998-м, когда Дре как по волшебству изгонял нищету из его жизни, и начались обязанности в том, чтобы отплатить Доктору взамен хорошей работой, Эминем умолял своего спасителя подписать контракт с D12. «Маршалл пытался пропихнуть нас к Дре, – сказал Бизарр. – “Это мои парни! D12!” И Дре сказал: “Погоди минутку – речь идет о тебе!” Дре сказал ему: “Сначала построй дом себе, а потом приглашай туда друзей”».

«Они мой фундамент, – просто объяснил Эминем. – Если у меня не будет фундамента, то что останется? Просто быть собой на большой чертовой горе, как мелкий одинокий богатенький ублюдок? К тому же, эти парни мои друзья. Я не доверяю ни одному новому знакомому. Вообще».

Его связь с Дре была такой же сильной. «Дре спас мою жизнь, буквально спас мою жизнь просто тем, что дал мне шанс, – рассказал он “Vanity Fair”. – Для меня он босс; если ему нужно, чтобы что-то было сделано, я бросаю свои дела – так проявляется моя преданность ему». Люди, которые оставались с ним, когда он, казалось, был обречен, и люди, которые вытащили его из бездны – всех их он любил не как коллег, а как семью. Как Хейли, как его сводный брат Натан (как и его восьмилетняя племянница по линии Ким, Алайна, которая теперь тоже жила с ним), теперь они были частью особого эмоционального стержня, который он возвел, чтобы заменить своих родителей и выстоять под давящим весом его славы. Безоговорочная, невинная мощь преданности Эминема его тесному ближайшему окружению, в котором он мог быть собой, затмевали причуды карьеры и мнения критиков. Преданный своим собственным сознанием практически с рождения, оцениваемый каждым новым знакомым сквозь призму звездного образа, он был готов заслонить их от пули, потому что они помогали ему жить. В свете всего этого вопросы о том, был ли Кон Артис достаточно хорош, чтобы делить с ним микрофон, были жалкими размышлениями.

Между тем покупателям D12 World альбом показался весьма актуальным. Эминем, конечно, хорошо осознавал дисбаланс между его статусом и статусом его друзей и пошел дальше «My Band», чтобы разобраться с этим. Во-первых, он использовал себя как рекламную приманку. Во втором сингле «How Come» снова доминировал он, сокрушаясь о дружеских отношениях, построенных в Детройте, которые не пережили его славы. Пруф прочитал куплет. Но это был сингл Эминема во всех отношениях.

«How Come» помог D12 удержаться на поверхности благодаря сиянию их звезды. Но дальнейшее прослушивание показывало, как Эминем отступил, будто теперь хотел, чтобы D12 либо пошли ко дну, либо начали плыть сами по себе. Хотя бы увлекающая энергичная «Get My Gun» с вызывающей дерзостью в стиле песен шестидесятых про копов и Слимом с его коронной резкостью стоила денег фанатов. И хотя он спродюсировал почти половину треков альбома, он полностью избавил его от своего присутствия во всех остальных. Только неизменные безобразные выпады Бизарра, насилующего бабушек над раковиной и растящего маленьких крэкозависимых сутенеров, перебивали длинные куплеты. Стремительные продажи более 3 миллионов копий между тем показали, что D12 это нечто большее, чем благотворительный проект. Как они заключили на «Keep Talkin’»: «We ain’t stoppin’. We ain’t got to prove shit to y’all» («Мы не остановимся / Мы ни хера не должны вам доказывать»).

Первый новый сольный проект Эминема за два года, «Just Lose It», был выпущен 8 ноября вместе с альбомом Encore, на следующей неделе, что показало, что его создатель тоже не собирался «ни хера доказывать». Этот трек был настолько похож на его предыдущие успешные первые синглы с альбомов, что он цитировал «Lose Yourself» и «Without Me», и даже Эминем звучал заскучавшим, снова спрашивая: «Guess who’s back? Back again?» («Угадайте кто вернулся? Вернулся снова?») Название альбома предполагало краткий эпилог его оригинальной экстраординарной трилогии, и знамения были дурные.

Когда «XXL» усомнились в его выборе сингла, человек, который к тому времени продал уже 50 миллионов копий альбомов и был самым ценным достоянием Interscope, продемонстрировал свое нежелание хвастаться своим влиянием, граничащее с трусостью. «Ну, понимаете, мы обсуждали это – я и Дре, – подстраховался он. – И тут не только я всем заведую. Не только отдаю приказы. Я, так сказать, не совсем свой собственный босс. Между мной, лейблом и Дре, это решение должно быть общим. Нам что, выпустить [серьезный сингл] сразу с разбега, настолько серьезный и мрачный, чтобы люди даже не поняли, что выходит альбом, потому что его не играют на радио?» Между тем даже ультраконсервативный мир американского радиоэфира сделал для Эминема исключение. Благодарность, которая оставалась к тем, кто спас его в 1998-м, перемежалась с выжженной осторожностью человека, который однажды был неспособен обеспечить свою семью (в 2004-м он все еще говорил о сбережениях для колледжа для Хейли, хотя к тому моменту он мог сам основать для нее колледж). Он оставался странной смесью пылкого радикального и скромного в компании человека.

Клип к «Just Loose It» также возвращался к игривому стилю «Without Me». В нем Эминем пригласил знаменитую MTV-наследницу Пэрис Хилтон, чтобы она дала ему пощечину, и пародировал павших звезд восьмидесятых: Пи-Ви Германа, МС Хаммера и Майкла Джексона. «What else could I possibly do to make noise?» («Что бы еще мне сделать, чтобы поднять шум?»), – задумывался он. – «I’ve done touched on everything except little boys?» («Я уже коснулся всего, кроме маленьких мальчиков»). Эти строки сопровождаются кадрами, в которых Эминем одет как Джексон, его нос отваливается, волосы загораются (судьба Джексона в рекламе Pepsi), и он прыгает на кровати с детьми, что оставило бывшего короля поп-музыки, погрязшего в обвинениях о совращении детей на его ранчо Неверленд, в ярости. Он назвал видео «унизительным и бестактным». Еще одна увядающая легенда Детройта Стиви Уандер, который поддерживал Эминема в предыдущих скандалах, пошел дальше, назвав его расистом: «Я был разочарован тем, что он опустится до такого уровня. Его успех держится на спинах людей, в большинстве своем с низкой заработной платой, людей с другим цветом кожи. И для него открыться с такой стороны – полная чушь».

Кассета, на которой Эминем использует слово «ниггер» в рэпе, практически была слышна сквозь слова Уандера, которые намекали на то, что все, касающееся чернокожих, было вне зоны доступа для сатиры белого человека, который все еще находился под подозрением. Эминем довольствовался тем, что отмел жалобы Джексона. «Думаю, они раздули из мухи слона, – рассказал он MTV. – Майкл Джексон, сидящий на краю кровати, пока на ней прыгают маленькие мальчики, – не то чтобы он сам не рассказывал нам об этом».

Второй трек, выпущенный прямо перед Encore, дразнил намного более опасного врага. «Mosh», выпущенный как видео в интернете за семь дней до выборов в США 2 ноября, стал кульминацией анти-Бушевской злобы The Eminem Show, самым дерзким политическим заявлением крупной поп-звезды за годы и доказательством силы Эминема как громоотвода для еще вспыхивающего подсознательного шторма его страны.

Выборы в 2004-м были самыми яростно противоречивыми с тех пор, как Никсон закатал в асфальт идеалистического либерала Джорджа Макговерна в 1972 году, когда Вьетнам все еще был в шатком состоянии, антивоенные протесты во время съездов жестоко подавлялись, а Уотергейт ждал своего часа. Война с Ираком и продажность Буша, как и Никсона, схожим образом раскололи Америку. И так, несмотря на то что кандидат от демократов Джон Керри был слаб, шансы сместить Буша на время оттаяли после событий 9 сентября, парализующих якобы радикальных национальных рок-звезд. Брюс Спрингстин, R.E.M., Нил Янг, Джон Фогерти из Credence Clear Water Revival, Dixie Chicks и Bright Eyes вместе собрались в туре Vote for Change как раз ко времени, чтобы пронестись по штатам во время кульминации кампании. Намерения были похвальными, но аудитория этих в большинстве своем стареющих «классических» рок-звезд была узкой. И записанная реакция R.E.M. на эти времена, Around The Sun, как и The Rising Springsteen, показала их неясно мямлящими, слишком слабо старающимися, чтобы повлиять на сознание людей. Забытая традиция песен-протестов – вместе с тем, как антивоенные протесты снова захлестнули мир – была воскрешена в сильной, личной работе инди андеграундных личностей, таких как Bright Eyes и Уилли Мейсон. И ранее аполитичные старые панки Green Day выбились на первое место по всему миру сразу после выборов с American Idiot, концептуальным альбомом об отчужденной молодежи в Америке Буша. Между тем, в целом, в этот жизненно важный момент рок болезненно упустил свой шанс отстоять свою позицию и немного изменить ситуацию.

Эминем же, напротив, включился в свою ярость и позволил ей прорваться. «Mosh» переключилась на боевой бит, песнопения рабов на галере и атмосферу обрушившейся грозы и хлещущего дождя. Она звучала неумолимо и апокалиптично. Ее слова «final hour» («последний час») могли одинаково относиться, как и к отсчету до выборов, так и к «последним дням», знакомым обоим христианам – Бушу и Эминему. Как и в «White America» она переосмысливала раздраженных поваров бургерных из «The Real Slim Shady», находивших свое предназначение за пределами плевков в еду, становясь армией революции, ведомой «искрой» Эминема у ворот Белого дома. В этой песне он размышлял о том, что если шторм, разразившийся над их головами, был проклятьем Господа за то, что их страна проголосовала за Буша, перед тем, как выдвинуть это мятежное обращение: «Maybe we can reach al Quaeda with my speech / Let the President answer our high anarchy / Strap him with an AK-47 / Let him fight his own war / Let him impress Daddy that way… no more blood for oil» («Может, мы можем достучаться до Аль-Каиды моей речью / Пусть президент ответит нашей высокой анархии / Пристегните к нему АК-47 / Пусть он сражается в своей собственной войне / Пусть он впечатлит папочку таким образом… никакой больше крови ради нефти»).

«Mosh» подняла ставки настолько высоко, насколько это было возможно для поп-песни, Эминем взял на себя лидерство поколением, обещая: «I won’t steer you wrong» («Я не подведу вас»), даже когда он просил их дать ему «надежду» и «силу», когда они маршируют плечом к плечу. Это был не пассивный протест «We Shall Overcome», напротив, он описывал мятежный «слэм у Овального кабинета». «Stomp, push, shove, mush, fuck Bush, until they bring our troops home, COME ON («Затаптывайте, толкайте, пихайте, давите, трахайте Буша, пока они не вернут наши войска назад, ДАВАЙТЕ ЖЕ»), – призывал Эминем, его неподдельная ярость в этих финальных словах ударяла сильнее полемики. Его патриотическая любовь к своей стране, ее гражданам и свободе слова, которую она гарантировала – и которую он так долго испытывал, – борьба напрямую с ядом маккартизма, который выпустила на свободу война с терроризмом, борьба, конец которой он видел только в собственном заказном убийстве: «No more psychological warfare to trick us into thinking we ain’t loyal / …Look into his eyes it’s all lies the Stars and Stripes have been swiped / washed out and wiped and replaced with his own face / Mosh now or die / If I get sniped tonight, you’ll know why» («Больше никакая психологическая война не заставит нас считать себя неверными /…Посмотрите в его глаза, это все ложь, звезды и полосы были украдены / вымыты и стерты, и заменены его собственным лицом / Прорвитесь сейчас или умрите / Если меня застрелят сегодня, вы будете знать, почему»).

Клип к «Mosh» сделал его намерения еще более ясными. Изначально распространяемый через вебсайт Guerrilla News Network и созданный откровенным представителем левого крыла Йеном Инабой, этот результат сотрудничества Эминема с настолько дерзкими радикалами отвел его далеко за пределы коммерческих каналов. Только его товарищ из рабочего класса, мичиганец Майкл Мур, был настолько левым, при этом находясь в американском мейнстримном медиа. Анимированное видео показывало Эминема, со злостью читающего с доски, на которой прикреплены вырезки о декларации войны Буша и снижении налогов для богатых, а после надевающего черное худи и выходящего на улицу. В других уголках Америки черный мужчина подвергся насилию полицейским, молодой солдат перераспределен в Ирак, а мать-одиночка выселена из ее дома. Все надевают черные худи и присоединяются к массовому маршу у Белого дома – новая армия ночи. Видео заканчивается тем, что они прорываются через полицейское оцепление и голосуют.

«Мы все в самом деле верим, что оно может значительно повлиять [на выборы]», – рассказал «NME» один из его создателей, Стив Огден. Его коллега, артист Кевин Элам, добавил: «Думаю, это видео имеет мало общего с продвижением Encore. Я верю, что мистер Мэтерс по праву представляет гимн, чтобы бороться против коррумпированной системы и скрытной администрации Буша».

«Большинство всего этого в песне, и я бы предпочел так все и оставить, – рассказал Эминем “Vanity Fair”. – Но мое личное мнение – и я всего лишь один человек, который, так получилось, общается со многими людьми, – это то, что мы живем в лучшей стране, которая существует, и этот парень ее теряет. В Ираке умирают люди, и мы не можем получить прямого ответа, зачем. На мой взгляд, когда случилось 11 сентября, у вас был бен Ладен. Это было нападение на Америку одного парня, и вдруг внезапно мы преследуем того, о ком не слышали чертовы 10–12 лет. Это, как если бы стояли два человека, и один из них ударил бы тебя по лицу, а ты ему ничем не отвечаешь – ты бьешь по лицу другого парня».

«У нас там молодые люди умирают, парни-подростки, едва 20-летние, у которых впереди должно быть будущее. И ради чего? – спросил он “Rolling Stone”. – Я не на 100 миллионов процентов за Керри. Я не согласен со всем, что он говорит, но я надеюсь, что он верен своему слову о его плане вывести войска. Надеюсь, мы сможем выгнать оттуда Буша, и надеюсь, что “Mosh” не опоздал. Что он может повлиять на некоторых голосующих или открыть умы и глаза людей, чтобы они увидели этого чувака. Не хочу видеть, как призывают моего младшего брата. Каждый чертов голос считается».

Конечно, когда голоса были посчитаны, Буш все-таки победил с существенным отрывом. Даже если бы Эминем полностью отдался своему радикализму и сделал «Mosh» первым синглом Encore, результат бы не изменился. Он все равно был активным участником детройтской кампании по регистрации голосующих ранее в этом году, так что мог гордиться собой. Но окончательный нервный срыв из-за релиза «Mosh» все еще преследовал его, когда он говорил с MTV.

«Мне кажется, что эти выборы были большим разочарованием, – сказал он. – Мы сделали все, что могли, чтобы выпустить “Mosh” настолько рано, насколько это возможно. Но хотелось бы мне, чтобы он мог выйти на две недели раньше? Да». Это показало окрепшую решимость после его разгромного признания «XXL»: «Мы пытались выпустить “Just Loose It”. Мы не хотели выпускать “Mosh” и быть слишком политизированными. Эминем никогда не был слишком политизированным». Теперь в этом никто не верил.

История с «Mosh» еще не до конца закончилась. Песня завершалась преданностью к «будущему нашего следующего поколения» и детскими голосами, со смехом спрашивающими: «Вы нас слышите?» Большинство молодых голосующих объединились против Буша, и переснятая концовка видео к «Mosh» обращалась к ним. Вместо того, чтобы голосовать, армия Эминема в худи теперь маршировала в Верховный суд с плакатами, протестуя против всего – от войны до нарушений Первой поправки к конституции. Вице-президент Дик Чейни появился, чтобы получить очередной сердечный приступ, пока Дональд Рамсфелд бессильно корчил рожи, а Джон Керри плакал от радости. «Голосование было лишь частью его видеосообщения, – объяснил директор Йен Инаба. – Это был более масштабный призыв к поколению, отчужденному системой, которая видит в молодых людях только потребителей, преступников и пушечное мясо. В этом альтернативном финале мы напоминаем тем, кого вдохновила первая версия, не бросать борьбу. В нашей контролируемой корпорациями дуополии приходится прибегать к другим мерам, чтобы твой голос был услышан».

«Mosh» застала своего писателя восторженно сравниваемым экспертом по терроризму из «Asian Times» с теми, кто в мае 1986-го был на баррикадах в Париже, и была объявлена «самым важным произведением общественного несогласия с 60-х» журналом «New York». И хотя выпуск всего альбома вызывал сомнения и, возможно, не принес результата, это придало Эминему, не так давно «народному дьяволу», которого опасались, уверенности в себе.

Сам Encore вышел 12 ноября, на три дня раньше запланированного, чтобы предотвратить уже привычные интернет-сливы. Заклятым врагом Эминема на его пятом альбоме, казалось, была зрелость, которая успокоила его личную жизнь. Encore разгромил ожидания одновременно принятием этой зрелости и тем, что стал его самой по-юношески возмутительной, надрывающей животики, смешной работой со времен The Slim Shady LP.

«Mosh» была частью первого залпа, обращенного к записям в его дневнике с последней нашей встречи: расистские стихи, его конфликт с «The Source» и кокаиновый крах Ким. Как он отсылал в своем рэпе к предполагаемому финалу The Eminem Show, «the curtain just don’t close for me» («занавес для меня просто не опускается»). Но в своем последнем акте он шокировал новой степенью риска: признанием, что он вырос и больше не живет по юношеским правилам рэпа. Оскорбив либералов и цензоров шестью годами гомофобии, женоненавистничества и убийств, он воспользовался единственным оставшимся шансом – собственным сводом правил мачо рэпа – и спрыгнул.

«Like Toy Soldiers» породила слухи. Она сэмплировала забытую «Toy Soldiers» звезды 80-х Мартики, хит номер один о подростковой героиновой зависимости, в припеве ускоренную до самогармонии, будто под гелием, эта песня исчерпывающе уточняла детали конфликта между 50 Cent, Джа Рулом, Эминемом и «The Source». Уставший от тщетных контактов, опасающийся гибели в стиле Тупака, Эминем единолично обезоруживал: «Don’t get it twisted / It’s not a plea that I’m coppin’ / I’m just willing to be the bigger man… ‘cause frankly I’m sick of talkin’ / I’m not gonna let someone else’s coffin rest on my conscience» («Не поймите неправильно / Я ни к чему вас не призываю / Я просто хочу стать лучше… потому что, честно говоря, я устал говорить / Я не позволю чьему-то гробу покоиться на моем сознании»). Внезапно Эминем был благородным родителем, не ребенком на игровой площадке. Вместо того, чтобы буянить, он уходил. В отличие от состояния, частично основанного на обмене уличными оскорблениями в стиле «дюжины», это было новой территорией. Эминем теперь придерживал рэп-баттлы для президента.

Следующее переосмысление касалось его отношения к женщинам. Где раньше позитивные мысли были запрятаны подальше в странных фразах и сменах тона, три песни о Ким на Encore в первый раз показывали завершенную картину. «Puke» показала его реакцию на хаос, в котором из-за ее тюремного заключения погрязла их семья, фонтанирующего рвотой при мысли о ней. Но это было очень далеко от убийственной низости «Kim», и он признавал остатки любви: «If you only knew, how much I hated you / For every motherfucking thing you’ve ever put us through / Then I wouldn’t be standing here, crying over you» («Если бы ты только знала, как сильно я тебя ненавижу / За каждую ебаную вещь, через которую из-за тебя нам пришлось пройти / Тогда я бы не стоял здесь, плача по тебе»). Он мягко заключает: «But what else can I do? / I haven’t got a clue / Now I guess I’ll just move on / I have no choice but to» («Но что еще мне остается? / Я понятия не имею / Теперь, наверное, я просто буду двигаться дальше / У меня нет другого выбора»). Даже сквозь рвотные позывы он звучал сбитым с толку от гибели их любовных отношений.

«Mockingbird» и «Crazy In Love» открыли свежие эмоциональные перспективы. В первой под мелодию детского стихотворения «Daddy’s Gonna Buy You A Mockingbird», подхваченную пианино Луиса Ресто, он попытался объяснить своим детям, почему Ким ушла. Хвастаясь своим рабочим вокалом, он вспоминал ее хорошие качества как матери тогда, когда они выживали вместе, – когда она притворялась, что некоторые ее подарки для Хейли были от него, когда он не мог себе их позволить, и как она плакала, когда 1000 долларов, сэкономленные, чтобы отложить на колледж для Хейли, были украдены. Никогда до этого он не читал рэп о женщине с такой теплотой, даже на неопытном Infinite. Казалось, каждым своим словом он отвечал на боль во взгляде Хейли и поровну разделил вину из-за развода: «Papa was a rolling stone and Mama developed a habit / And it all happened too fast for either one of us to grab it» («Папа был бродягой, а у мамы появилась привычка / И все случилось слишком быстро, чтобы кто-то из нас спохватился»). Наверняка думая о том, как его собственный отец пропал, он пообещал надежную любовь своим дочери и племяннице: «Daddy’s still here / I like the sound of that, yeah / It’s got a ring to it, don’t it / Ssshhh, mama’s only gone for a moment…» («Папочка все еще тут / Мне нравится, как это звучит / Есть в этом что-то, не так ли / Тш-ш-ш, мама ушла ненадолго…»)

Отчасти это было искуплением за серийные психотические оскорбления папой мамы, как, например, совсем недавно в «Puke», наконец пришедшее осознание, что это не шло на пользу их дочери. Очевидная сентиментальность «Mockingbird», возможно, и сама вызывала у кого-то рвоту. Но для тех, кто сопровождал Эминема на этом выстланном гневом пути к ней, ее мягкая эмоциональная экспозиция заставляла пустить слезу.

«Crazy In Love» сделала переворот в сторону экстремальной взрослой любви, секса и насилия, которые заставляли Эма и Ким возвращаться за добавкой. На тот момент лучший пример его тяги к чрезвычайно ускоренным мягким рок-сэмплам, сестры Уилсон из Heart присоединились к этому диско-соул гимну жесткой любви. Ее прототипом была «Love You More», бутлег с Straight From The Lab (теперь присутствующий официально на коллекционном издании Encore). Написанная до того, как кокаин и презрение снова развели эту пару, она была шепчуще исповедальной: единственное зрелое доказательство того, как они чувствовали себя в их отношениях. Она не была для мягкосердечных, но и они такими не были. «I punch you in the mouth (Я бью тебя по лицу), – с теплотой вспоминает он, – fist-fights, we tear this mother out… (драки, выбиваем всю дурь…)». Их любовь и ненависть были сумасшедшей связью, выражающейся одновременно и в драках, и в сексе. Рэй Дэвис из Kinks, что странно, был среди тех немногих других поп-писателей, рискнувших разоблачить эту неуютную обратную сторону страсти (в более поздних песнях, таких как «Animal»). Эминем, возможно, воодушевленный отчасти забытым экспериментом «Love You More», теперь вернулся к теме.

«Crazy In Love» была немного приукрашена. «Технически, это песня о том, как я нахожу девушку своей мечты, с которой у меня могли бы быть такого рода отношения, но которую я, скорее всего, никогда не найду, – рассказал он “Vanity Fair”. – Но скажу, что мы с Ким были в таких раньше». Сексуальный и эмоциональный идеал Эминема: «let me beat the shit out of you before you beat the shit out of me» («дай мне выбить из тебя дерьмо до того, как ты выбьешь дерьмо из меня»), оторва (описанная как 24-летняя), достаточно жесткая, чтобы взять его на себя, но также зевающая пустота в его непостоянной семье: «жена, которая никогда не разводилась со мной». Хотя жестокость казалась ближе к правде, чем истеричное перерезание горла в «Kim», и могла быть истолкована как вызывающая беспокойство, неистовое чувство, стоящее за ней, тоже вырвалось на свободу. «You are the world that I’m looking for when I’m trying to describe how I feel inside (Ты тот мир, который я ищу, когда пытаюсь описать, что чувствую), – объявил он этой Ким из мира грез, – as crazy as I am (каким бы я ни был сумасшедшим)». Для тех, кто мог принять родственные души, которые избивают друг друга до синяков, эта проблемная, безрассудная песня раскрывала этот сексуальный аспект. Эта была избитая муза Слима.

Возвращаясь в реальный мир, он перечислил свой свод правил для родителей для «Rolling Stone», включая следующие: «Никогда не поднимай на них руку. Дай им знать, что это неправильно для мужчины – когда-либо поднимать руку на женщину. Несмотря на то, что люди могут обо мне думать, и что я говорю в своих песнях – знаете, у нас с Ким всякое было, – я пытаюсь научить их и заставить их учиться на моих ошибках».

Касаемо травмы, нанесенной их семье судами Ким, он рассказал «Vanity Fair», что это были «самые трудные времена» в его жизни. «Но когда она была в бегах от полиции, – добавил он для “Rolling Stone”, – у меня в самом деле не осталось выбора, кроме как поднять планку». Объяснить отсутствие Ким Хейли и Алайне стало «одной из самых трудных вещей, через которые мне пришлось пройти». И когда он начал говорить о том, почему забрал к себе в семью Алайну и Натана, он проговорился о том, почему настолько отчаянно хотел закрыть их от боли. «Мой младший брат был отобран государством, когда ему было восемь, девять лет, – объяснил он, проливая больше света на их жизнь с Дэбби. – Я пытался получить полную опеку, когда мне было двадцать [за три года до того, как государство вмешалось], но у меня не было средств. Они пришли и забрали его из школы. Он не знал, какого черта происходит. То же дерьмо, что происходило в моей жизни, происходило и в его. Потом родилась племянница Ким. Смотрел, как она бегает от дома к дому – просто наблюдал этот дисфункциональный цикл, и это было типа: “Боже, если я найду свое место, я прекращу все это дерьмо”, – на секунду мелькнула его гордость тем, чего он добился. – И я нашел свое место и сделал это».

В октябре его спросили о Ким. Были ли они вместе на тот момент? «Нет, не то чтобы, – ответил он “Vanity Fair”. – Но из-за того, что мы оба родители, у нас есть это взаимоуважение друг к другу [ради Хейли]». Их отношения были «в лучшем случае нейтральными», как он рассказал «Rolling Stone», романтика, казалось, «по большей части отсутствовала». Но в интервью для «Vanity Fair» он все еще не мог забыть о ней. «Есть вещи, через которые я прошел с Ким, которые я больше никогда не смогу испытать или пережить снова, – признался он. – Еще с давних пор Ким была здесь, дралась со мной, дралась с парнями. Я будто застрял здесь. Не думаю, что я когда-либо смогу снова полюбить ее. Да и вообще кого-нибудь».

Коллеги-звезды, с которыми он имел романтическую связь, были «безумнее» музыканта. «Неуверенность» не давала ему поверить в то, что кто-то любил его, а не его славу. Воспоминания и фантазии – вещи, о которых он говорил в любовных песнях с Encore, – только им он мог доверять.

В целом настроение альбома между тем было намного менее темным. Вместо этого целых восемь треков он встречал вернувшегося хихикающего Слима Шейди, никуда не девшегося после The Eminem Show, над которым витал призрак тюрьмы. Стандарты были высоки, части окончательно разделены, даже спустя шесть лет его ставших знакомыми фишек. Он намеренно невнятно соскальзывал на, казалось, фристайле, с издевкой заставляя усомниться в его таланте, а после доказывая его, как канатоходец, прыгающий на одном лишь большом пальце. Даже если 2004-й был его «самым трудным» годом, на более глубоком уровне стабильность его зрелого существования, казалось, высвободила что-то в нем, выпуская его талант в свободное плавание. Майкл Мур, может, и восхищался «Mosh», но направляющим духом Encore, казалось, был завсегдатай кабаков Барни из «Симпсонов» (сымитированный несколько раз) или «Бивис и Баттхед уделывают Америку».

Большинство этих песен Слима были результатом последнего марафона звукозаписи во Флориде с Дре (который, к удивлению, имел большее влияние на Encore, чем на любой предыдущий альбом). «Rain Man» определил смесь роста и школьного регресса записи, в нем Эминем связал себя парадоксально политически корректными узами, касаемо подлежащего отношения к гомосексуальности, с отсылками к Библии и лесбийскому порно: «Who’s to say what’s fair to say, and what’s not to say – let’s ask Dr. Dre!» («Кто может сказать, что правильно говорить, а что не говорить – давайте спросим Доктора Дре!») Эм пустился в объяснения, как мачо-игрок на футбольном поле тянется за мячом между ног другого футболиста и «случайно» падает членом прямо в его задницу. «Is it gay? (Это по-гейски?) – искренне спрашивает он. – I just need to clear things up. Till then, I’ll just walk around with a manly strut… (Мне просто нужно все разъяснить. А пока я просто пройдусь мужественной походкой…)»

Это следовало за его «признанием» о том, что он трахал Дре на The Eminem Show, и его шуткой о «пивных очках» в отношении несчастного Дока в видео к «Just Loose It» (с его повторяющейся путаницей «мальчиков» и «девочек», с которыми он хотел потанцевать). В откровенно гомофобном жанре (в котором его дружище 50 все еще мог буднично сказать в 2004-м: «Я не по пидорам. Не люблю, когда вокруг меня геи») мужчина, который однажды зачитал «hate fags? Yes» («ненавижу пидоров? Да»), теперь, казалось, чувствовал себя крайне комфортно в отношении своих сексуальных предпочтений.

Такие изменения в мировоззрении были лучшей защитой настоящей свободы слова, на которой он настаивал, но которая принесла ему так много врагов. 32-летний Эминем видел все больше от мира и его качеств, чем в детройтском гетто, и пробился сквозь свои прошлые предрассудки. Все больше и более легким путем, чем когда он пропихивал наружу женоненавистническую ярость, с которой нужно было разбираться, он стал силой добра. Если позволить кому-то выплескивать свою нецензурированную душу достаточно долго, возможно, таков будет результат.

Encore окончился звуком того, как Эминем застреливает аудиторию его последнего «шоу», прежде чем направить пистолет на себя. На CD можно было увидеть рэпера с пистолетом во рту и предсмертной запиской. Складывая это с его обещанием в завершающем треке: «I don’t wanna leave this game without at least saying goodbye» («Я не хочу выходить из игры, хотя бы не попрощавшись») и то, с каким отвращением он положил микрофон в конце видео к «Like Toy Soldiers», некоторые с энтузиазмом спекулировали, что Encore был в самом деле его последним выстрелом.

Это время, возможно, близилось. Но пока не пришло. «Я вроде как хочу сначала закончить эту мою тему с музыкой», – рассказал он «Rolling Stone» выразительной фразой, когда его спросили о его карьере в кино (касаемо последних слухов, в том числе о том, что он будет играть похожего на Маршалла подвергающегося нападкам юношу, который становится суперзлодеем, в адаптации к комиксу Марка Миллара «Особо опасен»). Вспомнив напряжение от многозадачности во время его работы одновременно и над «Восьмой милей», и над Eminem Show, он продолжил: «Думаю, я правда пренебрегал личной жизнью. Я хочу сохранять контроль над ней, быть уверенным, что я могу оставаться в городе и по ночам возвращаться к своим детям».

Encore обеспечивал стабильность его работы. Он продался тиражом в 700 000 в США в первый уикенд, интерес к нему был неизменен. В декабре появился намек на его будущее после рэпа – релиз Loyal To The Game. Девятый посмертный альбом его старого героя Тупака, он стал первым альбомом, полностью спродюсированным Эминемом.

Комментарии бесконечно преданной матери Тупака, Афени Шакур, показали рвение Эминема внести вклад. «[Многие] клянутся, что они “здесь ради меня” или “здесь ради Тупака”, что бы мне ни понадобилось, – написала она. – И все же, в том же разговоре они спрашивают, могу ли я послать им 150 000 долларов или существует ли какой-нибудь невыпущенный куплет Тупака для сингла на их новом альбоме». В контраст к этому: «дар щедрости я получила от молодого человека, который не только не попросил ничего взамен за его услуги, но отказался принимать что-либо, что я предлагала… Я должна лично поблагодарить Маршалла Мэтерса».

Это было намного более амбициозной затеей Эминема, чем Tupac: Resurrection, контраст между Encore и старым рэпом Тупака был поразителен. Тупак погряз в романтизированной преступности и мачистской вражде, которые и привели к его ранней смерти. Эминем, у которого было время повзрослеть, оставил это удушающее саморазрушение позади. Как он открыто признал во время дуэта со своим мертвым героем в «Soldier Like Me»: «I don’t walk around like no G, ‘cause that ain’t me» («Я делаю вид, что я гангстер, потому что это не я»).

Собирается ли он сделать продюсирование своей карьерой – на этот вопрос не было ответа в Loyal To The Game. Опирающаяся на скромные клавишные Луиса Ресто, его работа была попросту атмосферной, без полетов воображения настоящих студийных авторов, таких как Neptunes или Канье Уэст. Лучше всего он проявлял себя, сэмплируя неожиданных белых музыкантов, например, своих старых друзей Элтона Джона (предоставившего дуэт, от которого сексуально неуверенный в себе ‘Пак скорее всего отказался бы) и Дайдо, которая, казалось, была совсем не против, когда ее похищал человек, чей «Stan» сделал ее известной. Эти треки были частью истории и Эминема тоже, заставляли вспомнить почти забытых членов состава, дальних родственников в его растущей «семье».

Неуверенный в себе, злой мальчик, воспитанный его настоящей матерью, Дэбби, казалось, практически исчез. Его заменил мистер Мэтерс, ответственный взрослый, которого друзья его детей видели на школьных экскурсиях или читающим для класса, мужчина, который прошел через водоворот своей жизни очищенным. И тем не менее, в студии все еще дышал Слим Шейди.

«Есть эта тонкая грань, когда у тебя есть фанаты, которых ты не хочешь разочаровать, – размышлял он для “Vanity Fair”. – Я никогда не хочу стать мягким. Я не хочу, чтобы моя музыка уступала в пользу моей личной жизни. Это почти так, будто я веду двойную жизнь. Когда я прохожу эти ворота и иду домой, я папа».

Слиму может прийти конец, когда эта двойная жизнь разорвется. Его спросили, что он выберет – счастливую семью или славу. «Если настанет день, когда мне придется выбирать либо одно, либо другое, – однажды сказал он, – я уже знаю, что это будет. Я готов бросить все это, если придется».