Первой реакцией было разочарование. Когда первый сингл Эминема после «Stan», «Without Me», поставили на радио, он звучал так, будто у автора было невозможно мало материала. После попыток суицида, разводов, драк, судебных исков, террористического произвола и войн за все то время, когда его не было, это была песня, поглощенная им самим. Построенная на стихотворных отсылках к хип-хоп-прозелитическому синглу ранних восьмидесятых Малкольма МакЛарена «Buffalo Gals» и риффу саксофона из «Purple Pills», она имела по-детски светлую, скачущую приставучесть его предыдущих, представляющих его альбомы по всему миру поп-хитов «My Name Is» и «The Real Slim Shady». Просто казалось, что она могла сказать мало что нового. «Guess who’s back? Back again?» («Угадайте, кто вернулся? Вернулся снова?») – дразнил голос перед началом первого куплета. Interscope уже потрудился над тем, чтобы все знали ответ. Вопрос, который стоило задать в ответ, был: почему?

«I just settled all my lawsuits. Fuck you, Debbie!» («Я только что уладил все судебные иски. Иди на хуй, Дебби!»), казалось, бросало перчатку, по пути шлепнувшую и других врагов: Limp Bizkit, Моби, Канибуса, FFC и, наиболее запоминающееся, Линн Чейни, которую тактично предупредили, что знаменитое сердечное заболевание ее мужа – вице-президента Дика – «осложнялось». Но когда Эминем повторял строки «we need a little controversy, ‘cos it feels so empty without me» («нам нужен небольшой скандал, потому что без меня как-то пустовато»), это казалось поверхностной, незначительной причиной, чтобы вернуться. Даже хвастовство «революцией», которую он мог бы начать с его стихами, «заражающими» уши подростков, «гнездящихся» в пригородных домах родителей, не было новым. Только две отсылки на Элвиса Пресли, в жизни которого было много параллелей с его собственной, предполагали свежую, удивительную осведомленность этим фактом. Первое появление Элвиса было позором со старых родительских стерео, которое подростки-фанаты Эминема топили в собственных криках в пользу своего героя. Но сам Эминем был мудрее по отношению к цепи, которую он сплел: «Though I’m not the first king of controversy / I am the worst thing since Elvis Presley, to do Black Music so selfishly / and use it to get myself wealthy» («Хотя я не первый король скандалов / Я худшее, что произошло со времен Элвиса Пресли, делаю Черную Музыку так эгоистично / и использую ее, чтобы стать богатым»). Искусственно принимая мировоззрение черного рэпа, установленное Чаком Ди, о том, что заимствование Элвисом культуры «откровенно по-расистски», и бросая себя в ту же категорию, понимание Эминемом взрывной, смешанной, ужасающей родителей мощи его самого и его предка за полвека до него было очевидным.

Другим американских героем, засосанным в воронку «Without Me», стал Бэтмен, когда Эминем затронул тему телешоу и представил себя супергероем, который пришел спасти поп-мир от своего собственного катастрофического отсутствия. Его длящаяся всю жизнь любовь к комиксам распространилась и на сопровождающее видео. По большей части оно было снято так, будто это комикс, с текстовыми пузырями, в нем снялся также его сводный брат Натан, который подсовывает диск Эминема с маркировкой «Parental Advisory», пока Рэп-бой (Эминем в роли Робина) и Рэпмен (Дре) качают головой под бит. Также были взяты моменты с телевидения, опять же, с сатирой – Натан в роли молодого Эминема и Эминем в роли светловолосой Дебби с объемной прической на шоу в стиле Джерри Спрингера, потом происходит самое близкое к настоящему скандалу, когда шоу переключается на запись «ENN» Усамы бен Ладена (его также играл Эминем в шуточной бороде из магазина и тюрбане со звездно-полосатыми заплатками). Найденный и подвергшийся угрозам со стороны D12, он вместе с ними после танцует под «Without Me».

Никто не был по-настоящему оскорблен, но Эминем все равно объяснил: «По поводу штуки с Усамой, я пытался сделать что-то хорошее из плохой ситуации. Если мы не будем обсуждать проблему, это будет нездорово. И хотя это и не избавит от боли от произошедшего, я пытаюсь немного поднять людям настроение и помочь преодолеть это».

Со всеми своими достоинствами «Without Me» ожидаемо взлетела до номера один в Великобритании в день своего релиза 20 мая и до номера два – в США. Но внимательное наращивание интереса от Interscope к The Eminem Show уже было повергнуто в хаос. К 11 мая, почти за месяц до официального релиза альбома, одна из немногих ревностно охраняемых существующих копий оказалась в интернете, где ее за считанные минуты начали скачивать, создавать бутлеги и продавать в переулках Нью-Йорка за 5 долларов.

Interscope попытался отнестись оптимистично к тому, что являлось проблемой целой индустрии (Heathen Chemistry группы Oasis начали скачивать заранее за три месяца). Эминем, что можно понять, был менее широких взглядов. «Я думаю, что эта хрень – дерьмо собачье, – объявил он. – Тот, кто выставил мою работу в интернет, я хочу встретиться с этим ублюдком и выбить из него дерьмо, потому что представляю этого тощего маленького мудака: “У меня новый диск Эминема! У меня новый диск Эминема! Я загружу его в интернет!” Любой, кто пытается оправдать это – ублюдочная сука. Простите, когда я работал с девяти до пяти, я ожидал чертовой зарплаты каждую неделю. То же самое с музыкой: если я вкладываю свою чертову душу и время в музыку, я ожидаю за это вознаграждения. Я упорно работаю, а кто угодно может просто сесть за компьютер и скачать мою работу бесплатно».

Подпольное нелегальное распространение альбома заставило Interscope действовать. 27 мая по всему Лондону повыскакивали билборды с рекламой: «THE EMINEM SHOW. УжЕ В ПРОДАжЕ. ПОТОМУ ЧТО ВЕСЬ МИР НЕ МОГ ПОДОжДАТЬ». Постеры изображали обложку альбома: в свете софитов – микрофон на подставке на деревянной сцене с вельветовым занавесом со складками и кисточками, распахнутым достаточно, чтобы показать Эминема в костюме и остроносых ботинках, сидящего, оперев голову на сложенные вместе руки, потерянного в мыслях, ожидающего своего выхода.

Когда фанаты, которые заполонили музыкальные магазины в тот день, принесли The Eminem Show домой на неделю раньше, они поняли тему его названия – вся жизнь Эминема, выставленная напоказ в стиле «Шоу Трумена», в точности как он сказал в апреле, тянулась сквозь каждую часть его упаковки. Когда они пролистали прилагающийся к диску буклет, он был иллюстрирован кадрами с видеокамер, размещенных в каждой части его закрытой новой резиденции в Детройте – в почтовом ящике, куда он заглянул за письмами, у бассейна, где он играл с Хейли, в его гардеробной, где он выбирал среди стен обуви и рядов курток; как он выносил мусор во дворе и набрасывал тексты в своей чистой белой кухне в наушниках и очках; даже как он записывал The Eminem Show с Дре. 3:32.04-09-02ПРОЦЕССРАБОТЫ>ПРОСМОТР354>ЭКРАНСТУДИИСДР.ДРЕ – бегущая строка на компьютере, дающая знать, что за каждой секундой его жизни следили. Показали также хмурого папарацци в капюшоне с длинной линзой фотоаппарата, направленной на его дом, что намекало, из-за кого рэпер чувствовал себя нагим. Но, показывая свой новый дом, Эминем, конечно, больше пытался помочь нам представить повседневные детали его жизни, чем могла сделать любая съемка «Hello!» или фотографирование звезд с вертолета. Последние картинки буклета вывернули сатиру наизнанку: в офисной рубашке с расстегнутыми верхними пуговицами и ослабленном галстуке Эминем отвлекся от офисных бумаг, чтобы холодно изучить нас. В затемненной комнате (ЗАКУЛИСЬЕ) большое количество телеэкранов позволяли ему следить за каждым шоубиз-рэпером. На самой последней странице была изображена ГЛАВНАЯКОМНАТАУПРАВЛЕНИЯ телестанции, на которой показывали The Eminem Show. Но Эминем показывал его. Как во всех своих лучших текстах, он переплел свое ощущение славы и сумасшествие, пока жалость к себе не была разорвана в клочья, а он – контролировал то, о чем мы думали.

Когда включаешь сам альбом с волнением после такого долгого ожидания, эта почти надменная хватка не ослабевает. Разочарование в «Without me» забывается. Эминем усовершенствовал и сосредоточил все, что он делал раньше, и оправдал каждую надежду. The Eminem Show, предполагаемый как что-то близкое к трилогии, не пытался повторить тот чистый шок, как от его предыдущих частей. Он стал более опасным в более сложном, более долговечном плане: став лучше.

Он был настолько уверен в том, что сделал, что его мысли в том, что ты слушал, было трудно отыскать. После предыдущих медиа-блицев и в тот год, когда ему также нужно было создать альбом саундтреков и крупный фильм, только четыре внимательно расставленных печатных интервью были разрешены. Они дали только самую простую информацию.

Так, в «The Face» он рассмотрел стиль продюсирования, который был построен на изменениях, начавшихся еще с Devil’s Night. «Я просто взял альбом в работу как свой собственный проект, – сказал он. – Теперь я знаю, как быть продюсером. Я впитал все знания. Когда я только стал работать с Дре, я был как губка, задавал ему вопросы. Как это называется? Что делает эта кнопка? А теперь я знаю, как я хочу, чтобы звучали мои вещи. Я пытался запечатлеть атмосферу рока семидесятых по большей части. Мы отнеслись к этому альбому как к рок-альбому в рамках продюсирования. Он, типа, громкий. Там много гитар. А еще много всякого хип-хоп дерьма тоже. Я пытался набрать лучшего из обоих миров. Я слушал много рок-музыки семидесятых, когда был совсем маленьким», – он добавил еще кое-что – возможно, отрицая, что он был «маленьким дитем цветов» обожающей Хендрикса матери, – в чем никогда не признавался раньше. «Когда я возвращаюсь и слушаю эти песни, знаете, типа Led Zeppelin или Aerosmith, или Джими Хендрикса… Рок семидесятых вызывает невероятные чувства».

В разговоре с автором «Белых зубов» Зэди Смит из «Vibe» он также хотел обсудить звуковые изменения. «Я лучше научился следовать биту, вот на чем я хотел сосредоточиться, – рассказал он ей. – Это непросто. Иногда я останавливаюсь часами на единственном ритме, иногда днями. Даже если у меня уже собраны идеи, если я наполнен идеями, я всегда стараюсь понять, как сделать все лучше, более плавно». Для «Rolling Stone» он добавил: «Я чертов параноик в том, чтобы любые мои работы не звучали как трек, который я только что сделал, или вообще что-то уже существующее. Я практически живу в студии, кроме того времени, которое провожу с Хейли».

Но также для «Rolling Stone» он вернулся к воспоминаниям о клубящемся беспорядке, в условиях которого был создан The Eminem Show: «На альбоме есть песни, которые я написал, когда проходил через все то дерьмо в прошлом году, когда надо мной витали возможность сесть в тюрьму и все эти эмоции от развода. Я через много дерьма прошел в прошлом году, которое я разгреб в то же время, все в один год. И, да, именно тогда я написал альбом. Я был в этом дерьме, и я не знал, что со мной будет – я думал, что сяду в тюрьму. Но самой страшной мыслью было: “Как я расскажу об этом Хейли? Что я скажу: «Папочка уходит, и он плохо себя вел, и теперь тебе придется навещать его в тюрьме»?” Я никогда ей ничего не рассказывал, потому что пока был хотя бы малейший шанс, что мне удастся этого избежать, я не хотел заставлять ее эмоционально проходить через это – быть напуганной. Она ненавидит, когда я ухожу, на любое время. Первая песня, которую я написал для альбома, “Sing For The Moment”, в ней все это отчаяние и все такое. Вон он я – в чертовом полицейском участке, меня арестовывают, и полицейские просят у меня автографы, пока, мать вашу, они же меня и арестовывают, и я делаю это, я раздаю им автографы: “Моя жизнь прямо сейчас рушится, а вы смотрите на меня, будто я не чертов человек. Я ходячее зрелище”. Я подписал. “Они полицейские, и я уверен, что, если Маршалл – хороший парень, все встанет на свои места, так что окей, похуй, давайте я это сделаю”».

Для Смит он добавил: «То, что я едва не попал в тюрьму, было для меня тревожным звоночком, типа, попридержи коней. Это все из-за того, что я позволил гневу взять над собой верх, уже далеко не в первый раз. Хватит». Но для «The Face» он с сожалением признался, насколько такое противостояние все еще питало его творчество. «Это смешно, мне для вдохновения как будто необходима драма в жизни, а не просто какие-то достижения. Прошлый год был для меня весьма тяжелым. Знаете, развод и воспитание моей маленькой девочки. Передо мной возникли препятствия – и ты либо падаешь, либо не падаешь. И я не могу упасть».

Он также говорил со Смит о катастрофе, которая случилась за время его отсутствия – террористическое нападение 11 сентября: «Это был темный день. Это тема, на которую я, честно, не могу заставить себя шутить – тогда у меня просто совсем не осталось бы чертовой морали и совести».

Противоречили ли эти комментарии видео к «Without Me» или нет, The Eminem Show делало что угодно, но не игнорировало то, как изменилась Америка. Эминем прошел радикальные экзамены жизни так, как смогли немногие музыканты до него. Без широкой поддержки среди политизированных фанатов, которые помогли Дилану в шестидесятых; во время, напротив, когда он ехал по улицам Уоррена в свою студию в Роял Оук, пестрящим звездами и полосами, и инакомыслие исчезло с американского телевидения, он сделал выпад напрямую в сторону правительства и войн. На альбоме не было легко определимого гимна, не было застенчивой позиции. Политические взгляды Эминема просто естественно вырывались наружу вместе со всем другим дерьмом в его голове.

Первые несколько секунд альбома были обманчиво спокойными, занавес театра приоткрывал классическую прелюдию, после он прочистил горло. Дальше было первое слово: «Америка!» Так начинался и «Крестный отец», и тематика и того, и другого, вне зависимости от того, какие кровавые отвлекающие факторы появлялись по пути, стала ясной с самого начала. Песня называлась «White America», и Эминем выплюнул название своей нации рыком в стиле Роттена, который он усовершенствовал в «Renegade», произнося его как Черная Пантера: «Америкккааа!» Под тяжелый рок-бит его следующие слова сочились иронией: «We love you! How many people are proud to be citizens of this beautiful country of ours / … The women and men who have broken their necks for the freedom of speech the United States government has sworn to uphold…» («Мы любим тебя! Как много людей гордятся быть гражданами нашей прекрасной страны /… женщины и мужчины, которые сломали шеи ради свободы слова, которую правительство Соединенных Штатов поклялось соблюдать»). Мрачно он пробубнил: «…Or so we’re told» («…По крайней мере, так нам говорят»).

После он попросил всех слушать стихи (что-то, что он никогда раньше не делал) и использовал их, чтобы обсудить политику своей собственной ситуации: как его белая кожа, скорее всего, удвоила его продажи, и как он и Дре обменивались фанатами сквозь цветное разделение. Как он рассказал «The Source»: «Я не говорю ничего отличного от того, что уже сказал любой другой рэпер. Я достучался до братанов из центральной Америки, потому что белые дети равнялись на меня, потому что они выглядели как я». Это была та самая фанбаза из пригородов, которая заставила конгресс и группы протеста детально изучить его стихи, как никто до этого, которая заставила цензоров захотеть заткнуть его и заставила его самого чувствовать себя под наблюдением, и в удушье, и параноиком каждый раз, когда он поднимал ручку: «Surely hip-hop was never a problem in Harlem, only in Boston, after it bothered the fathers of daughters starting to blossom» («Конечно, хип-хоп никогда не был проблемой в Гарлеме, только в Бостоне, после того, как начал заботить отцов дочерей, начинающих расцветать»). Это были те же классовые и расовые различия, которые он уже проводил между «Колумбайном» и Детройтом ранее, с добавлением страха смешения, на который мощная американская музыка всегда указывала пальцем; только теперь заразой был этот белый парень Эминем.

На первый взгляд нападки конгресса своей страны просто потому, что он атаковал его, казались самоуверенной идеей. Но в последнем куплете Эминем показал, насколько серьезно он относился к этой борьбе, и что его возмутительная позиция была проводником расфокусированного гнева поколения, «the poster-child, the motherfuckin’ spokesman now, for White America» («живой пример, теперь чертов представитель Белой Америки»). Это выразило его взгляды патриотического святотатства, которые никому без его коммерческого влияния никогда не позволили бы записать, особенно после катастрофы с Башнями-близнецами: «Sent to lead the march right up to the steps of Congress and piss on the lawn of the White House and to burn the («Призванный вести марш прямо к ступеням конгресса и нассать на газон Белого дома и сжечь…») [здесь было что-то настолько щекотливое, что было стерто из опубликованных стихов и приглушено на записи: президентская печать? Билль о правах?] and replace it with a Parental Advisory sticker / To spit liquor in the face of this democracy of hypocrisy / … Fuck you with the freest of speech this divided states of embarrassment will allow me to have, Fuck You!» («и заменить на наклейку Parental Advisory / Выплюнуть ликер в лицо этой демократии лицемерия /… Иди на хуй с наисвободнейшими из слов, которые эти разъединенные штаты позора позволят мне иметь, Иди на хуй!»). А после с насмешливой избегающей помаркой, с которой он заканчивал The Marshall Mathers LP, провоцируя женоненавистнический открывающий трек «Kill You»: «Ha-ha-ha. I’m just kiddin’. America, you know I love you» («Ха-ха-ха, я просто шучу. Америка, ты знаешь, я люблю тебя»).

Это был Марш на Вашингтон в 1963-м или Марш миллиона мужчин, осознанно переросший в поругание рабочего класса, плевки и мочеиспускание на коррумпированные символы власти, выражение абсолютного презрения к правительству, чьи пост-афганские рейтинги одобрения были монументальными. Был еще один трек – более радикальный.

«Square Dance», выполненный как пародия титульного белого бита, замахнувшийся на другого врага, которого Эминем заимел между двумя альбомами, Канибуса (первого черного рэпера, которого он публично раскритиковал), по большей своей части. Он многое говорил о его взглядах на демократию, а также на президента Джорджа Буша, с равным, если не более серьезным презрением. Эминем вернулся, как он признался «with a plan to ambush this Bush administration, mush the Senate’s face in and push this generation / of kids to stand and fight for the right to say something you might not like» («с планом засады на администрацию Буша, расквасить лицо сената и подтолкнуть это поколение / детей к тому, чтобы подняться и сразиться за право сказать что-то, что вам может не понравиться»). Он имел в виду ту же разрозненную армию детей, которую представил в «The Real Slim Shady», его неуклюжих несчастливых товарищей, работающих в супермаркетах и бургерных. Но он знал, что 11 сентября и Буш подняли ставки для них всех, и что эта разобщенность больше не могла работать. В одном куплете, нацеленном конкретно на этих детей, с позиции старшего друга (он уже признался, что ему двадцать восемь; может, это даже было правдой) он разложил перед ними современную Улицу опустошения[28] подростков, получающих свои повестки на репетиции группы, и других – задыхающихся от пропитанных сибирской язвой салфеток, когда убийцы крушат поезда людей, а Дядя Сэм использует это как предлог, чтобы призвать поколение. «You’re just a baby… they gon’ take you ‘fore they take me» («Ты всего лишь ребенок… они заберут тебя раньше меня»), – грустно произнес он слова, напоминающие трогательный совет Брюса Спрингстина рейгановским детям не присоединяться на его туре в середине восьмидесятых. «When I say Hussein, you say Shady» («Когда я говорю Хуссейн, вы говорите Шейди»), – добавил он перед тем, как представить себя повешенным, вычеркнутым, как чучело Буша.

Остальная запись возвращалась к его собственной жизни, перекапывая все ее детали в очередной раз, пытаясь объяснить передряги того года. Драка на парковке с Джоном Геррой была разыграна как сцена из фильма «Поцелуй», в котором Эминем видит свою девушку, целующую другого мужчину, и выпрыгивает из машины с разряженным пистолетом в руке перед тем, как его друзья останавливают его; в «Soldier» он хвалился тем, что он сделал. Но на треке с участием D12 «When The Music Stops» он проклинает общественное давление, которое заставляет рэперов жить под стать жестоким картинам в их музыке; в то время как на «Say Goodbye To Hollywood» и «Sing For The Moment» он со скорбью рефлексирует на тему успеха, которой не было в последний раз, когда он уверенно обсуждал ее на The Marshall Mathers LP.

«Say Goodbye To Hollywood» начинается со звука сирен и наручников, закрывающихся на запястьях Эминема. Ко вдумчивой мелодии он после добавляет больше деталей про потасовку в Hot Rocks: то, как он не заметил, как его пистолет упал на пол, друг, подбирающий его перед тем, как набегают вышибалы; и его печальное разочарование, когда Ким не встает на его сторону. Но его самое большое откровение было в том, в каком ментальном состоянии он был, когда предполагалось, что он попадет в тюрьму. Как даже когда Ким перерезала себе запястья, он тоже задумывался о второй передозировке обезболивающими, когда снова скатывался на дно, его мозг кипел из-за напряжения этого момента, только пример его отсутствующего отца останавливал его от неисправимого: «thank God, I got a little girl / and I’m a responsible father, so not a lot of good, I’d be to my daughter, layin’ in the bottom of the mud» («спасибо Богу за мою маленькую девочку / и я ответственный отец, так что не буду особенно полезным для своей дочери лежащим на дне в грязи»). «Голливуд», из которого он хотел сбежать, чтобы выжить, был двояким: напрасная мелодрама его жизни, искажающаяся под стать его публичному имиджу; и слава сама по себе, которая по большей части казалась настоящим проклятьем. Музыка, которая освободила его от отчаяния из-за нищеты, теперь стала клеткой. Он бы никогда не стал заниматься рэпом, заявил он, если бы знал: «I sold my soul to the Devil, I’ll never get it back» («Я продал душу дьяволу, мне никогда ее не вернуть»). Он и его дочь теперь стали фриками: «It’s fucking crazy, ‘cos all I wanted was to give Hailie the life I never had, but instead I forced us to live alienated» («Это ебаное сумасшествие, потому что все, чего я хотел, это дать Хейли жизнь, которой у меня не было, но вместо этого из-за меня мы живем в отчуждении»). Соло на губной гармошке оканчивало этот миллионерский блюз.

«Sing For The Moment», между тем, написанная почти в тот же момент, когда наручники были сняты, была более продуманным, трогательным ответом на его затруднительное положение. Она также стала наиболее полным принятием рока семидесятых на альбоме с припевом, построенным на нарастающем гитарном риффе в стиле «Dream On» группы Aerosmith с разбивающими рок-барабанами.

В ней он воспроизводил момент, когда подписывал диски для полицейских даже тогда, когда у него брали отпечатки пальцев. Но здесь он был более заинтересован в выводах, которые сделают его фанаты относительно записей и поступков рэперов. В первый раз он признал, что рэп может навредить: «I guess words are a mothafucka they can be great / or… they can teach hate» («Видимо, слова те еще суки, они могут быть великими /… а могут научить ненависти»). Хотя все еще с пренебрежением относительно того, что его стихи могут заставить кого-то возвести ружье, он оплакивал смешение гангстерских позиций с шоу-бизнесом, гламоризацию насилия, которая появилась, когда рэперы из гетто неожиданно стали звездами.

И, наконец, его радовал эффект, который рэп имел на фанатов, в трансцендентных мелодиях, последний раз появлявшихся в «Revelation». Голос смягчался, как и всегда в моменты, когда он размышлял о своей юности, он представлял фанатов ни с чем, плачущих в своих комнатах и желающих умереть, держась за рэп-записи, которые сохраняли в них огонек надежды. И Эминем признавался, что его надежды на спасение теперь были в этих фанатах, прямо как ранее они были в его кумирах, когда у него не было ничего. Единственное, о чем он мечтал после смерти, было чтобы они помнили его стихи – вместилище его «души». Может, в некоторые дни он и проклинал сатану за то, что когда-то взялся за рэп. Но в другие он благодарил Господа.

Темы денег и осуждения были также беспристрастно затронуты в контексте его матери во втором сингле «Cleanin’ Out My Closet». Биты, звучащие как деревянные блоки, придают ему мягкое звучание, а его припев – «I’m sorry, Mama, I never meant to make you cry» («Прости, мама, я не хотел заставлять тебя плакать») – предполагает, что он знал об одиноком отчаянии Мэтерс-Бриггс по ее возвращению в Детройт месяцами ранее, чтобы помириться с сыном, который отказывался ее видеть, и раскаивался. Но, вопреки этому, куплеты песни были злобным отрицанием любой кровной связи, которая еще давала ей надежду на их связь. Вспоминая жизнь с ней, он повторял, теперь уже более осторожно сформулировав, обвинения (как она глотала «рецептурные таблетки» и убеждала его, что он был «болен»), добавив обиду на ее диск и судебное разбирательство. В последнем куплете он приманивал ее голосом, проникновенным и шепчущим на ухо, будто хотел, чтобы она прижалась к радио, чтобы услышать его дистанционное ядовитое послание: «guess what, yer getting’ older now and it’s cold when you’re lonely, an’ Nathan’s growin’ up so quick, he’s gonna know that you’re phony / And Hailie’s gettin’ so big now, you should see her, she’s beautiful / But» («представляешь, ты уже стареешь и так холодно, когда ты одна, и Натан растет так быстро, он узнает, что ты фальшивка / И Хейли уже такая большая, видела бы ты ее, она такая красивая / Но») – голос начинает рычать громче теперь, когда она слушает, – «you’ll never see her, she won’t even be at your funeral! Ha-ha!» («ты никогда ее не увидишь, ее даже не будет на твоих похоронах! Ха-ха!») Этот удар милосердия относил к тому ужасному моменту, когда ему было двадцать и она пожелала, чтобы он умер, а его дядя был жив. «I am dead (Я мертв), – прорычал он, сдерживая ярость, будто перерезал глотку. – Dead to you as can be (Мертв для тебя, насколько это возможно)». Этот трек был очень странным для чего-то, что добралось до пятого места британского чарта.

«Да, это суровая запись, – признал он для “The Face”. – Но я считаю, что моя мать подвергла меня не менее суровым вещам. Ты просто всю свою жизнь пытаешься убраться подальше от этого человека и обустроить свою жизнь, чтобы не пришлось больше иметь с этим дел. И это так трудно – вырваться. А они продолжают возвращаться, выслеживают тебя, пытаются проскользнуть каким-то образом в твою жизнь. Думаю, это моя завершающая песня. Будто я смываю все это с себя. Я выбрасываю хлам. С меня хватит».

Его отношение к другой женщине тоже не особенно улучшилось, что отразилось в стандартном для рэпа женоненавистничестве в «Drips» (обманутый Эм подхватывает СПИД от «грязной шлюхи») и более личном «Superman», в котором он отказывается от секса на одну ночь и золотоискательниц, отдающихся звездам, которые теперь, видимо, составляли его сексуальную жизнь. Было что-то отталкивающе реалистичное в том, что он был в шаге от того, чтобы надавать им пощечин и свернуть им шеи (даже несмотря на то, что в реальной жизни «I don’t wanna hit no women» («я не хочу бить женщин»), обстоятельства, складывающиеся в песнях, давали ему причину). Но оба трека, казалось, родились из простой обиды и недоверия как результатов его развода с Ким.

В «Rolling Stone» он рассказал, как это травмировало его. «Развод – самое сложное, через что мне пришлось пройти, – сказал он, – не потому, что я обиделся или что-то вроде этого. Я стал лучше, потому что я прошел через это, но сначала это было трудно. Я знал эту цыпу всю свою жизнь, она была моей первой девушкой. Ты вырастаешь с этим человеком, а потом она хочет от тебя уйти. И поначалу не знаешь, что делать. Знаете, я виню в этом все. Виню себя, виню свою карьеру. Но когда я прошел через это, я сделал шаг назад и увидел полную картину. Я понял, что это не моя вина, и что я ничего не мог сделать. Это было неизбежно. Все круто, мы с Ким на связи, мы можем общаться, никаких обид, черт с ним. Не получилось, понимаешь, после 11 лет». Потом он добавил более решительно: «Лучше я рожу ребенка через свой член, чем снова женюсь. Я не выдержу то, через что прошел в прошлом году. Я никогда не хочу испытать это снова». Унижение женщин в песнях вроде «Superman» теперь сводилось именно к этому; он не смел по-настоящему открыться и полюбить другую женщину и снова разочароваться. «Face» спросили, как часто он влюблялся. «Однажды, – сказал он. – И мне этого достаточно. И еще когда родилась Хейли».

«Hailie’s Song», следующая на альбоме сразу за «Superman», сделала очевидным противоречие между его неприязнью к женщинам и любовью к дочери. Это была бесстыдно сентиментальная баллада, вроде той, которую Пол Маккартни писал о Линде, а Эминем – о Ким в Infinite. А еще это его первая неплохая попытка спеть. Темой трека стало давление, которое он ощущал, когда Хейли жила с Ким, и облегчение, когда она вернулась. Единственным, что делало эту песню неподходящей в качестве колыбельной для его ребенка, был один последний куплет, наполненный желчью по отношению к ее матери («what did I stick my penis up in?» («во что я засунул свой член?») – задавался он вопросом среди более актуальных комментариев, которые не могли скрыть, что он чувствовал однажды, и его истощенное облегчение, когда эти времена прошли). Песня завершалась повтором его обещания, сделанного еще в «’97 Bonnie & Clyde»: никогда не покидать Хейли, и поцелуем.

«Я написал этот трек только для нее, – рассказал он “Rolling Stone”. – В нем я пою или, ради Бога, пытаюсь петь. Я не собирался использовать ее, но, когда я проиграл ее нескольким людям, честно говоря, некоторые из них расплакались. Так что я решил: “К черту”».

В своей оригинальной версии трек был построен на сампле песни Джорджа Харрисона из Beatles «While My Guitar Gently Weeps» – неожиданная связь со старыми рок-королями, которая почти сорвалась. «Насколько я понял, он слышал ее перед смертью, и она ему понравилась, – сообщил Эминем. – Он собирался одобрить ее. Но теперь его музыка в руках его жены, и она отказала, так что мне пришлось все перепеть».

Тем не менее, финал The Eminem Show намного больше рассказал о его дочери и собрал вместе каждую нить альбома. «My Dad’s Gone Crazy» была одной из всего лишь трех песен, спродюсированных Дре (все остальные 17 треков были сделаны Эминемом), и одинокой в во многом темном, тяжелом альбоме, возвращающейся к дерзости их первых дней вместе. Неожиданный дуэт с маленькой Хейли, эта песня начинается со звуков радиоведущего, обсуждающего отцовство, вдыхания кокаина и скрипа двери, когда Хейли заходит посмотреть, что делает папочка. Он «сошел с у-ма!» – заявляет она. Папа весело подтверждает это, вскоре дочь издает звуки бензопилы, и Эминем снова разрушает мир: заявляет, что они с Дре геи («I’ve been lying my ass off all this time!» («Я врал все это время!»)), оскорбляет геев, передразнивает свою маму, заявляющую, что он гений и безнадежен. Типичные для Дре колеблющиеся биты построены на оглушительной барабанной дроби, колокольчиках и духовых инструментах, Эминем, даже несмотря на то, что он сказал Зэди Смит, использует 11 сентября как метафору своего собственного писательского навыка, не в силах противостоять сделать даже это событие объектом своей сатиры. В кульминационном порыве раздалось: «More pain inside of my brain than the eyes of a little girl / inside of a plane aimed at the World Trade, standin’ on Ronnie’s grave, screamin’ at the sky, till clouds gather, it’s Clyde Mathers and Bonnie Jade…» («Больше боли в моем мозгу, чем глаза маленькой девочки / внутри самолета, нацеленного на World Trade, стою на могиле Ронни, кричу в небо, пока не соберутся облака, это Клайд Мэтерс и Бонни Джейд…») В эти моменты он разрушает любое сомнение, что The Marshall Mathers LP возможно обогнать. «Ты смешной, папочка», – преданно заключает Хейли.

Каждый второстепенный член каста предыдущих двух альбомов – Пол Розенберг (уставший), Стив Берман (застрелен) – также уже появился, кроме Кена Каниффа. Он взял микрофон, когда занавес Шоу Эминема уже закрылся. Голос проносился эхом, как на деревянной сцене школы им. Линкольна, где Маршалл Мэтерс выступил первый раз, он быстро утонул в пении птиц, больше ничего, по правде, не было слышно. Трилогия альбомов и кусочек жизни Эминема, который она добыла, завершилась.

Конечно, альбом стал номером один везде. В США продажи первого дня были разгромными. Отзывы, в основном от писателей, которые услышали его в офисах Interscope за пару дней до его торопливого релиза, по правде, не смогли охватить услышанное, но следовали неудержимому потоку: «величайшее Шоу на Земле», – писали «NME»; «наконец, его собственный непрямой путь, его собственные мысли, как минимум Эминем борется за что-то немного большее, чем он сам», – заметили «Rolling Stone». Но что было наиболее заметно, когда пыль ожиданий осела, это то, как быстро стало забываться, что The Eminem Show вообще выходил.

Особенно в Великобритании, где были даны интервью только с «The Face» и Radio 1, и «Without Me» существовал как одинокий сингл месяцами, альбом в плане продаж был предоставлен самому себе, пробирался в дома людей, не делая никакого шума в более широкой культуре. Ударная волна от «Stan» и тура в 2001-м больше не ощущалась. Было трудно сказать, со всеми проданными дисками, имел ли Эминем такое же значение, как всего год назад.

Конечно, он больше не размахивал пистолетом и не становился предметом заголовков. Вместо этого настоящий авторитет его нового альбома, казалось, основывался на внезапной зрелости в его жизни – он приближался к 30 годам. Обсуждая ограничения испытательного срока, благодаря которым он по большей части держался подальше от алкоголя и наркотиков, с «The Face», он выглядел довольным этой дисциплиной. «Иногда я задаюсь вопросом, вижу ли я смысл вообще возвращаться к этому после того, как я так долго оставался трезвым? Я могу делать вещи, которые пару лет назад не мог, не психуя. Знаете, пытаться заботиться о маленькой девочке, пытаться быть папой, пытаться делать музыку». Он почти объявлял, без фанфар, о смерти Слима Шейди, демона, который изначально заставил прежде мягкого, трезвого Маршалла с головой окунуться в наркотики тогда, когда такое помешательство приносило ему пользу.

Зэди Смит, наблюдая, как он репетирует перед шоу, увидела его усталым, но исключительно профессиональным. Согласно описанию Эминема для «Rolling Stone», его обычный день вращался вокруг того, что он делал Хейли хлопья, смотрел с ней «Суперкрошек», отвозил ее в школу и забирал оттуда, или был в студии, где проводил все свободное время. Он преуспел в чем-то настолько же важном для него, как рэп, и никто вокруг этого не замечал, да и, наверное, не заботился об этом. Он не стал таким же, как его отец, бросивший семью. Вместо этого он спас себя и стал нормальным взрослым ради Хейли. Больше никакие записи не будут проданы из-за таблоидных скандалов.

Хотя в воздухе все еще витали отголоски новых сплетен, основанных на сообщениях. «Ким беременна, – как он рассказал “Rolling Stone”. – Я понятия не имею, кто отец. Просто знаю, что она вот-вот родит. Так что у Хейли будет маленькая сестра. Трудный будет день, когда она спросит меня, почему ее младшая сестра не может прийти в гости. Я пытался укрыть ее от этих проблем. Конечно, она узнает обо всем этом дерьме, когда вырастет. Но я правда не хочу, чтобы она узнала обо всем этом кошмаре в мою смену». «The Face» наблюдали новую семью, пока он формировал ее вокруг себя, не только с Хейли, но и с D12, его сводным братом Натаном, теперь окончательно отчужденным от его матери. С его крашенными светлыми волосами и светлой кожей Натан выглядел как маленькая тень Эминема. «The Face», поймав Натана лично, спросили его, каково это жить с Маршаллом. «Лучше, чем с мамой». Понравился ли ему альбом? «Он хороший. Мне просто хотелось бы, чтобы нам не приходилось давать его слушать другим людям». Такая приватность, конечно, больше не была возможной в мире Эминема.

По крайней мере, в США тур Anger Management помог поддержать образ рэпера. Ранее его живое возвращение как часть фестиваля в Вашингтоне, округ Колумбия, 25 мая, было омрачено тем, что растущая толпа фанатов потеряла равновесие, что привело к госпитализации четверых, когда он умолял их «отодвинуться, блядь, назад». Но первое из его полноценных шоу в Буффало, Нью-Йорк, 18 июля, на этот раз с поддержкой Xzibit, Ludacris и Papa Roach, за которым следил «NME», было более многообещающе драматичной интригой, чем провалы в 2001-м с размахиванием бензопилой. Видеозапись его политических противников – Линн Чейни и прочих – предшествовала его появлению. Сет в этот раз заменил пародию на его старый дом 50-футовым колесом обозрения и ярмарочным аттракционом – опасения, что The Eminem Show станет американским карнавалом, сбылись. «White America» прозвучала под полицейские сирены, сыпались блестки, а на заднем плане был более радикальный мультфильм, чем в прошлый раз, в котором армию фанатов Эминема унижали и избивали, пока они не начали стрелять в своих одноклассников, пока Эминем утирал кровь со своего лица, за которой скрывались долларовые знаки. Мультяшная Хейли выступала дуэтом для «My Dad’s Gone Crazy», чучело Моби (звезда техно, видимо, теперь ставшая новым Insane Clown Posse в плане критики Эминема в интервью) застрелили из дробовика. Но некоторые вещи никогда не менялись, как, например, недостаток харизмы Эминема на живых выступлениях и вопросы, «глотают ли таблетки» его юные фанаты. Но к концу тура в Детройте 8 сентября на пятичасовой вечеринке (поставленной для DVD), казалось, все прошло успешно.

Свежий сет поразил на традиционном появлении Эминема на Video Music Awards от MTV в Нью-Йорке 29 августа. Он исполнил «White America» с подиума, имитируя сенат, за печатью «Соединенных Штатов Эмерики», и был забросан бумажными самолетиками фальшивыми конгрессменами. Его нескрываемую политическую позицию было трудно не заметить. Но настоящее осуждение он получил, только когда испортил все, назвав Моби «девчонкой». Настоящий скандал и культурное напряжение внезапно стали казаться неважными.