С последней выжатой из The Marshall Mathers LP каплей все остальное, что случилось с Эминемом в 2001-м, напомнило течение. Он будто на короткое время попал в лимбо между альбомами, его популярность обеспечивала ему достаточную атмосферную силу, чтобы притянуть несвязные обрывки сплетен, слухов о сексе и насилии. Оторванный от своей подростковой детройтской любви, он, как говорили, встречался с другими звездами: 19-летней R&B-королевой Бейонсе Ноулз из группы Destiny’s Child; потом 18-летняя ирландская поп-певица Саманта Мамба была замечена с ним в шикарных лос-анджелесских отелях; даже угасающую диву Мэрайю Кэри поселили в его доме. Но ничего из этого не казалось правдой.

Насилие, тем временем, случилось от его имени, хотя он для этого и пальцем не пошевелил. В августе соперник из Детройта, рэпер Эшам предположительно был атакован D12 и десятками их приспешников, когда был в туре в Нью-Джерси, и он обвинил отсутствующего Эминема, хотя дальше обвинений это не зашло. Эминем рассказал MTV Asia, что когда он отказал двум групи, которые следовали за ним до его отеля после концерта, и оставил их в комнате, они подрались на полу, выясняя, кто в этом был виноват, и продолжали борьбу на парковке. «Они так и не поняли, что мне ни одна из них не понравилась», – усмехнулся он с высокомерным пренебрежением.

В Великобритании его влияние все еще было слабым. В марте 14-летнего мальчика из Девона отправили домой из школы за то, что он ударил ручкой девочку. Парень выбил дверь, проломил ступени своего дома и исписал стены после того, как его мать раскритиковала Эминема, чьи «тревожные» тексты уже были осуждены их семейным адвокатом. В августе 24-летний мужчина из Кента жестоко ударил свою девушку по голове гирей и ботинком и проткнул ее ногу отверткой, после того как она выключила диск Эминема, потому что не хотела, чтобы ее четырехлетний сын услышал его стихи. В январе следователь из Тинмута раскритиковал эти стихи в процессе расследования самоубийства 17-летнего Дэвида Херкомба, который распечатал слова «Rock Bottom» перед тем, как прыгнуть под поезд. В марте прошло еще одно расследование в Хампшире, где 13-летняя Кэйли Дэйвис стала одержима Эминемом перед тем, как повесилась. В июле директор начальной школы Олдема обнаружил, что как минимум пятеро его учеников порезали свои руки точилками для карандашей, в чем они якобы обвинили то, что увидели, как «фанат» резал руки в клипе к «Stan» (где такого вообще не было). «Это все было спровоцировано этим идиотом Эминемом», – решил директор. Полицейского Грэма Джонса вызвали в школу, чтобы объяснить ученикам, что «то, что делают их кумиры, это не евангелие. Вызывает беспокойство, что родители разрешают детям смотреть такие вещи. Это может привести к серьезным травмам и даже смерти». Факт того, что «такие вещи» изначально не существовали, показывал истинную природу этой шумихи, порожденной невежеством и заголовками желтой прессы. Эминем сделал все возможное, чтобы сказать своим фанатам не следовать примеру его музыки. Этот ряд печальных смертей, тупой, бандитской жестокости и экспериментов малолетних в Великобритании просто-напросто показывали, что потерянные и несчастные молодые души из его песен существовали и за пределами Америки. Привязка его имени к этим событиям показывала, что теперь часть его жизни может течь где-то вне его контроля.

Пока он не выпускал новых записей, этим занялись другие, начав записывать песни о нем. В сентябре Тори Амос выпустила альбом Strange Little Girls, собрание песен, написанных мужчинами, но интерпретированными с женскими персонажами в их основе. Среди каверов, от «Time» Тома Уэйтса до «Raining Blood» Slayer, именно «’97 Bonnie & Clyde» Эминема стала треком, на котором критики сконцентрировали все свое внимание. Оставив стихи такими, какими они были, Амос пела резким, до этого стертым с записи голосом жены, лежащей в багажнике. Это пробуждало женоненавистничество Эминема и тащило его на территорию, куда бы ему совсем не хотелось. женщина наконец-то вернула его ненависть обратно к нему его собственными словами.

«Я всегда находила захватывающим то, как мужчины говорят вещи, и как женщины слышат их, – рассказала Амос “LA Times”. – В “Bonnie & Clyde” это был Эминем – или один из многих людей, живущих внутри него, – и он убил свою жену. Что заинтриговало меня в том, как он рассказал историю, так это стихотворное подобие оправдания. Тебе приходится проявить к нему сочувствие. Я посочувствовала, когда услышала трек. Но у нее тоже должен быть голос». С MTV она говорила почти мистически о ее отношениях с избитой Ким из песни. «“Bonnie & Clyde” – это песня, которая показывает домашнее насилие очень точно, прямо в яблочко. Но там был один человек, который совершенно точно не танцевал под это произведение, – женщина в багажнике. И она обратилась ко мне. Схватила меня за руку и сказала: “Ты должна услышать это так, как я это услышала”».

Как и моя подруга, имевшая опыт с женоненавистничеством и насилием со стороны мужчин, Амос, жертва изнасилования, не была напугана или удивлена песней и хотела, чтобы ее злые, неконтролируемые слова были услышаны. «Музыка – это всегда отражение сердца и сознания культуры, – рассказала она MTV. – Если кто-то поет о расчленении женщин, обычно это парни, проникающиеся бессознательным мужским гневом, который реален, – они просто способны обуздать его. Поэтому просто заставить их замолчать – это не решение. Они как индикатор, они показывают тебе, что на самом деле происходит в психике многих людей».

Это был зрелый, проницательный и честный ответ, о котором Эминем мог только мечтать; лучше того, как он сам на «Shit On You» точно зачитал «over-reaction is my only reaction» («чрезмерная реакция – моя единственная реакция») в ответ на критику со стороны женщин и геев. В чем она отступила от него, так это в его защите небрежной крайности его работы, повторяемой уже настолько часто, что, казалось, он едва слышал слова, когда произносил их: что «I didn’t know if you’d do it or not» («я не знал, сделаешь ты это или нет»), что это были просто слова, свобода слова. «Я слышала многих, кто говорил: “Это просто слова, в чем проблема?”, – возразила Амос на MTV. – Я верю в свободу слова, но ты не можешь отделить себя от своего создания. Слова, они как оружие. Неважно, выбираешь ли ты обходительность Тома Уэйтса или жестокость “Bonnie & Clyde”, они одинаково сильны».

Тем временем на северо-востоке Англии The Pet Shop Boys записывали схожий убедительный ответ гомофобии Эминема. «Защита гомофобных стихов Эминема на его альбомах всегда была такова, что он не говорит от своего лица, он говорит как персонаж и представляет гомофобию Америки, – отметил их вокалист-лирик Нил Теннант. – Я подумал, что было бы довольно интересно использовать этот метод и презентовать его рэп в гомосексуальном контексте. Понимаете, среди рэп-звезд очевидно есть геи».

«The Night I Fell In Love», одна из сильнейших песен на альбоме Release Pet Shop Boys, выпущенном в марте 2002-го, стала рассказом о ночи похоти и любви, проведенной парнем с едва замаскированным Эминемом. Под мягкую, нарастающую романтическую мелодию он представлен этой не названной рэп-звезде за кулисами и уведен в комнату с видеокамерами для «приватного выступления», которое окончилось тем, как он с рэпером следующим утром за завтраком шутят «о Дре и его братанах и семье». Теннант очевидно продумал своего персонажа достаточно, чтобы проникнуть глубже, чем образ Эминема, в его настоящий характер.

В некотором плане «The Night We Fell In Love» это ответ на «Stan», Теннант был вдохновлен ей, описывая другую сторону фанатской любви, где Стэн добился успеха. Рэпер Теннанта даже цитирует стихи «Stan», будто волнующийся о том, что вот-вот исчезнет в песне: «Hey, man! Your name isn’t Stan, is it? We should be together!» («Эй, чувак! Тебя ведь не Стэном зовут? Мы должны быть вместе!») Так, одна из величайших работ Эминема обрела еще один слой. Самой умной критикой Теннанта было просто спеть фанатские мемуары своим собственным волшебным голосом с северо-английским акцентом, ударяя о землю американизмы уличного рэпера. Совместный завтрак был наверняка английским, и Теннант сохранил свою лучшую завершающую строку напоследок, когда любовники вскоре разошлись: «but I thought I was cool / ‘cos I was already late for school» («но мне казалось, что я крутой / потому что уже опаздывал в школу»).

«Я думал об этом персонаже как о школьнике из “Близких друзей”, ком-то таком, кто пришел на концерт в Манчестерскую арену или вроде того, и он попадает за кулисы, потому что он милый, и уходит вместе с рэп-звездой, – объяснил Теннант. – Я считаю, что если рэп провокационный, то и ты в ответ можешь быть провокационным. Мне нравятся записи Эминема. Думаю, он гениален». «У меня его фигурка стоит над камином», – поддержал второй из Boys, Крис Лоу.

Когда школьник «asked / why have I heard so much about him being charged with homophobia and stuff / he just shrugged» («спросил / почему я слышал так много о том, что его обвиняют в гомофобии и все такое / он просто пожал плечами»). Но Теннант, будучи критиком, геем и фанатом Эминема, построил намного более точную, эффективно подрывающую картину его гомофобных наклонностей, чем это могла сделать любая возмущенная группа давления, которая пыталась заткнуть его, и подлил масла в огонь. «The Night I Fell In Love» умоляла быть выпущенной в качестве сингла, чтобы донести аргумент до чартов, где она заслуживала находиться. Эминем не дал никакого публичного ответа ни Теннанту, ни Амос (представитель сообщил, что он был «осведомлен» об их усилиях, но «не слышал» их).

Не прокомментировал он и не менее дерзкий выпуск от апреля 2001 года «Двойник Эминема, 8 страница, специальный разворот» от гей-порножурнала «Eurobody». В комбинезоне (сначала) и хоккейной маске 18-летний Мэттью облизывает свою бензопилу и осторожно вставляет ее туда, куда даже самый суровый рэпер бы побоялся. Редактор Шон Спенс рассказал «NME»: «Часто полагают, что Эминем – мудак, и геям не стоит тратить деньги на его записи. Но лично мне нравится его музыка, и я считаю его привлекательным. Мы делаем политическое заявление, а заодно веселимся. Мэттью в самом деле хочет продолжить как Эминем, занимаясь стриптизом на девичниках и в гей-клубах». Сам Мэттью добавил: «Даже моя мама думает, что я выгляжу как Эминем. Я люблю его музыку, его стихи – если честно, я люблю в нем все!»

Армия, которую Эминем представил в видео «The Real Slim Shady», стала явью и работала за него по всему миру, пока он скрылся из поля зрения. Только нанимались они без разрешения. Так, эти Слимы не только громили свои комнаты с криками «Иди на хуй!», но и наносили ножевые ранения своим девушкам, резали себе руки, вешались, воскрешали его жену, выставляли его геем и заставляли вызывающе раздеваться для геев и гетеросексуальных женщин. Важность того, чтобы он заговорил, не могла быть яснее. Непредсказуемость ответов на его песни с провокацией, сатирой и яростью и возможность для групп, которые стали его мишенью, наслаждаться и использовать его слова и привлекательность в собственное удовольствие демонстрировались по всему миру.

Тем временем настоящий Эминем продолжал жить своей жизнью. Разрушенные отношения с семьей все еще ранили и господствовали над ним, боль, тянущаяся из детства, все еще сжимала его сердце даже сейчас, после такого успеха.

В августе 2001 года накануне его появления на фестивале Reading «The News Of The World» опубликовали длинное «письмо» от его давно потерянного отца Маршалла Мэтерса II. С приложенной фотографии смотрел 50-летний в очках мужчина с седым маллетом, изможденным лицом, пузатый, в джемпере, который ему был велик. Письмо – на самом деле интервью с репортером таблоида – объясняло, что этот Маршалл услышал о его теперь-великом тезке от своего сына, 23-летнего Майкла (одного из двоих детей его второй жены, вторая – 21-летняя Сара – «Они сводные брат и сестра, которых у тебя никогда не было», – заманчиво сказал он). Далее последовало заявление о невиновности в каждом грехе, в котором обвинял его Эминем. Он никогда не пил и не принимал наркотики после того, как его ребенок родился; он не трахал лучшую подругу Дэбби, пока его жена рожала; это не он был тем, кто ушел (прочтя, что Дэбби сказала это, он «подавился слезами гнева»). Когда Дэбби ушла с его драгоценным мальчиком, он искал их повсюду. Он клялся Богом, что не знал ничего о письмах, которые, как рассказывал Эминем, он отправлял ему, а потом они «возвращались отправителю». Его фото с собрания анонимных алкоголиков было «ложью» – «Я шел в магазин ПОНЧИКОВ». Теперь у него была новая девушка, 40-летняя Тереза Харбин. «Она тебе понравится. Я? – продолжал он, как будто его сын вежливо вмешался в разговор. – Я работаю на стройке… Я бы сел на самолет прямо сейчас, в эту самую секунду, и отправился бы в любую точку мира, если бы ты согласился на встречу. Пожалуйста, свяжись со мной». Извинение выглядело достоверно лишь отчасти. Но его тон уязвленной невинности и это неискреннее заявление, что «мне не нужны подачки», сделанное в таблоиде, известном тем, что хорошо платит своим информаторам, не звучали как что-то, что сказал бы любящий, тоскующий родитель.

Ответ Эминема вышел в 2002-м в «The Source»: «Пошел он на хуй!» Он помнил с кристальной ясностью, как его отец звонил в дом его тети, где он, маленький мальчик, играл, и никогда не звал его к телефону. Он вспомнил это с тоном все еще детской тревоги, будто эта часть его жизни была все еще заморожена. Он уже видел своего отца после такого долгого ранящего отсутствия, позорящегося со своими мольбами на телевидении, пытающегося связаться со своим богатым знаменитым сыном. «Все эти двадцать пять лет моей жизни он и слышать обо мне не хотел, – холодно заметил Эминем. – И то, что он говорит, что не мог со мной связаться – это дерьмо собачье. Было прикольно увидеть его, знаете, типа, хей, вот как я буду выглядеть, когда постарею, но на этом все. Все, что я могу сказать о нем – пошел он на хуй».

Но именно отношения Эминема со свей матерью, настолько более живые, злые и личные, пережившие столько лет, напоминали ему о самой большой боли в его жизни. Они становились все более ядовитыми и горькими с каждым проходящим месяцем, и никакие хорошие события в его жизни не могли смягчить это. В это время их связь, когда-то полная любви, приняла форму настоящей трагедии, возможно, самой большой, в которой ему доводилось участвовать. Хотя, ослепленный ненавистью, конечно, он не видел этого в таком ключе.

Первым действием Дэбби Мэтерс-Бриггс после провала ее судебного иска было подкрепить свой сингл о сыне написанием книги под черновым названием «My Life With Eminem» («Моя жизнь с Эминемом»). Это не было разумным путем кого-то, ищущего примирения, и когда «NME» говорили с ней перед фестивалем Reading, она раскрыла его неизбежную реакцию: «Его это бесит. Он такой: “Ты и мой папа пытаетесь нажиться на мне, теперь ты пишешь чертову книгу, давай, попробуй и разрушь мою карьеру”». Конечно, с его стороны это было лицемерием – его карьера отчасти была основана на эксплуатации яростных ссор с его матерью и Ким, настолько обидной, что такой комментарий в ответ Мэтерс-Бриггс, не сумевшей заставить его молчать, был нечестным. Впрочем, честность и сдержанность, казалось, не были в планах ни у кого из семьи к этому времени, и книга, привязанная к гневу, была лишь очередной пешкой в яростной игре, которая ранила ее игроков все больше с каждым новым ходом.

Комментарии Мэтерс-Бриггс для «NME» по поводу предполагаемого продолжающегося приема алкоголя и наркотиков ее сыном («Ему надо лечь в реабилитационный центр») показали ее непримиримый настрой. Она также дала знать, что деньги были фактором в написании ее книги, как и обида («Он в жизни для меня ничегошеньки не сделал, а я стояла за ним на каждом этапе его жизненного пути»). Позиция Эминема раскрылась в том, что она назвала их последним разговором. Когда она позвонила, он сказал ей, что с ним женщина (Мэрайя Кэри, по слухам), но если она хочет переехать обратно в Мичиган, он поможет. Следующим утром, по ее словам, он перезвонил, чтобы прошипеть: «Я соврал, был в компании. Единственное место, куда я тебе помогу переехать, это в чертов гроб». Непонятный мотив в иногда растерянных, импульсивных или попросту тупых шагах, предпринятых его матерью в их конфликте, который станет более ясным со временем, был, возможно, в самосохранении, ведь Эминем принял решение исключить ее из своей семьи и жизни со всей злобой этих слов.

Первый шаг был предпринят перед тем августовским интервью с «NME» и объяснил ее разочарование в нем. Эминем наконец переехал из дома, местонахождение которого было раскрыто, в сердце Детройта в новую большую недвижимость, в безопасное сообщество закрытого типа, место более практичное для человека, который внезапно стал сказочно успешным и богатым. Он сразу же поселил к себе не свою мать (естественно), а ее 25-летнюю сводную сестру Бетти Шмитт и ее мужа и детей. На День матери Эминем подарил Шмитт новую машину, а Мэтерс-Бриггс не получила «даже открытки». Он был не в своем уме, жаловалась она, он не мог «поселить их у себя и заменить ими собственную кровь, которой для него являемся я и его младший брат Натан». Но такой поступок был не чем иным, как предательством – выбор, кто теперь будет его семьей, а кто нет. Все еще кипящий от злости на все те моменты, когда его вышвыривали из материнского дома; в этом было что-то более очевидное, чем символизм того, как он закрыл для нее двери своего особняка.

Мэтерс-Бриггс и ее мать обе считали, что Шмитт была «золотоискательницей», чем они обе считали еще и внезапно разведшуюся Ким (Эминем, одинокий мультимиллионер из бедной семьи, должно быть, и сам с подозрением относился к мотивам каждого родственника, общающегося с ним, и вел себя настороженно, как и с новыми «друзьями»). Но напряженные события теперь отдаляли и Бэтти Кресин от своей дочери, даже пусть эта дочь потеряла своего сына. Этот злополучный судебный иск снова стал проклятьем. «Я отвернулась от собственной дочери, – рассказала Кресин “Sydney Sun-Herald”. – Я сказала: “Если ты не бросишь этот иск, я приду к твоему дому, собью тебя и сама сяду в тюрьму. Как можно поступить так с собственным сыном?”» Она говорила с «NME» по поводу книги: «Она засудила своего сына, а я, скорее всего, засужу ее». По отношению к Эминему Кресин тоже чувствовала холодок. В феврале она призналась Тревору МакДональду на ITV: «У нас не лучшие отношения. Они изменились. Все было хорошо до рождества 1999-го». Она отказалась уточнять, что стало причиной этого.

Но именно в «The Source» в следующем году стала ясна непоколебимая, основная суть ненависти Эминема к своей матери. Именно здесь с непотускневшей обидой он рассказал историю о том, как она пожелала, чтобы он умер вместо своего дяди. «Я хочу, чтобы она извинилась, – сказал он без эмоций, показывая, что все зашло слишком далеко. – Но этого недостаточно, потому что я знаю, что она не изменится. Она сразу же вернется к тому, что делала раньше. Она не права, не сейчас». Когда его спросили, что она делала, он не сказал: «Не хочу, чтобы на меня снова подали в суд». Но градус отвращения, которое он сейчас ощущал по отношению к ней, отразился в его решении не позволить ее внучке, которой к тому времени было уже шесть, видеться с ней. «Не думаю, что Хейли, когда вырастет, будет на меня за это в обиде», – сказал он, снова подтвердив свой отказ понять, как демонизация ее матери Ким, его другой родственницы-недруга, может повредить их ребенку. «Думаю, когда Хейли достаточно подрастет, чтобы самостоятельно принимать решения, и захочет узнать о своей бабушке – пускай. Но именно сейчас ее психика еще слишком юна, чтобы вариться во всем этом. Я не доверяю своей матери по отношению к моей дочери. Моя мать писала ей письма еще до того, как она научилась читать. По-настоящему ненормальные письма, которые она хотела, чтобы я прочитал Хейли или типа того? Не знаю. Я выбросил их».

В его детстве его собственные письма к его отцу так и не были прочитаны адресатом; иногда ему не давали видеться с собственной бабушкой. Теперь, как обиженный ребенок, внезапно перевернувший семью с ног на голову, он использовал неожиданно обретенные силы, чтобы повторить эти деяния, отомстить взрослым, которые ранили его. Дисбаланс его обретенного статуса взрослого миллионера и слабость его матери перед ним был чем-то, что он, казалось, не мог увидеть. Но действия его матери в последние месяцы 2001-го показали, что и она страдала от вреда, причиненного ей.

Согласно сообщению на сайте Musiclub, принадлежавшем Sony, в январе 2002-го, когда он перестал отвечать на ее звонки, она переехала в квартиру недалеко от его особняка в Детройте в попытке снова сблизиться. Комментарии Бэтти Кресин по поводу случившегося дальше показали, что и она все еще была лишена тепла особняка: «Моя дочь стала участницей ДТП, когда она сначала переехала сюда. Она почти убила себя, когда везла Нейта в школу. Скорая увезла ее в больницу, но Эминем не изменил своего поведения и не навестил ее. Она даже разорвала свою книгу в надежде, что она и ее сын снова будут вместе. Ей больно, ей так грустно. И она такая худая, она выглядит так, будто сейчас умрет. Она так сильно скучает по сыну. Она живет в квартире настолько близко, насколько возможно, к его дому, но его сердце каменное, как никогда». Какой бы вред ни нанесла ему мать в прошлом, очевидная неспособность Эминема увидеть ее как дружественное травмированное человеческое существо с собственными недостатками и мотивами показывало, насколько он все еще был ребенком, когда дело касалось семьи. Необратимая, несоразмерная вендетта, которая делала его записи такими интересными в сравнении с Бритни Спирс, также имели вкус обиды, обращенные к матери, увядающей из-за них. Это все еще был каменный уголок в его сердце, нетронутый его достижениями, земля, где он был ужаснее всего и слабее всего.

В других отношениях, которые демонстрировал Эминем в это время вдали от света прожекторов, он, казалось, весьма повзрослел. Сколько бы рэпа он не читал о том, что правила условного срока, который едва спас его от тюремного заключения, не смогли укротить его, по большей части он все же их придерживался. Он очень хорошо понимал, как близко был тот день, когда он поддался безумию Слима Шейди в прошлом году, к тому, чтобы разрушить его жизнь. Воздерживаясь от алкоголя, наркотиков, оружия и «агрессивного поведения», по крайней мере на публике, и соблюдая новый фитнес-режим, он стал чувствовать себя лучше и физически, и ментально. Также он начал яснее осознавать цену своей известности, как он рассказал «Q», размышляя о знакомой жалобе о том, что он не мог больше играть в баскетбол там, где делал это раньше, потому что люди, с которыми он играл, сейчас просто глазели на него и просили автографы. «Придется построить чертову баскетбольную площадку прямо на заднем дворе, – усмехнулся он. – Видимо, таков путь – все те вещи, которыми ты хочешь заняться и по которым скучаешь, просто идешь и занимаешься ими на собственном заднем дворе. Потом затыкаешься и учишься ценить это».

Как Дженнифер Йезбак рассказала мне, когда принимала мой заказ в Gilbert’s Lodge, когда мы впервые встретились в Детройте, Эминем все равно не забыл те места, людей и поступки, которые были естественны для него, несмотря на свою популярность. Он не стал отчужденной звездой, отрезанной от своих корней, потерянной и сумасшедшей. Вместо этого в короткие вспышки, потакая хаосу, он все еще проводил время с друзьями, которые любили его, когда у него не было ничего, и ходил в кино и клубы. «Он ходит во все те места, где собираются фанаты хип-хопа, – детройтский агент Майкл Саундерс подтвердил для “NME”. – Нет такого, что вообще-то он из Детройта, но его тут не встретишь. Он все время здесь. Порой даже не верится, что его крутят по MTV, учитывая, по каким местам он ходит».

Сразу вспоминалась Мемфисская Мафия – группа друзей Элвиса из его родного города, где он жил (которые в итоге лишили его чувства окружающего мира), при взгляде на детройтскую Грязную Дюжину Эминема, хотя вторые отношения казались весьма более здоровыми. Только неизменная диета Эминема в самом деле напоминала Короля. «Все хотят есть филе-миньон, – усмехнулся Свифт в интервью для “Spin”. – Он до сих пор радуется Тако Белл». Материальные соблазны его статуса, такие далекие так долго, попросту ничего для него не значили. «Есть куча ублюдков, которые живут намного лучше меня, – безразлично рассказал он “Spin”. – Мой дом в сравнении с их полное дерьмо».

Его спокойное, рефлективное состояние вдали от родителей отразилось в интервью с «Q»: «Я совершил много ошибок в прошлом, я обычный человек, но я выучился на своих ошибках, и я точно достаточно взрослый, чтобы отличить, что правильно, а что нет. Я сожалею о некоторых вещах, но все это дерьмо уже не важно, пока я уверен в том, что правильно воспитываю свою дочь, и ей не приходится больше жить “на районе” и проходить через то, через что пришлось мне».

Пока Эминем собирался с мыслями и на короткое время был почти забыт, мир поп-музыки, в который ему пришлось вернуться, конечно, быстро менялся и без его участия. В хип-хопе только связи с Эминемом сохранили продюсерский стиль Дре (хотя он изменялся и совершенствовался) действительно актуальным. Исполнители вроде Тимбалэнда и The Neptunes разработали техники, основанные на стремительных микро-битах, в сравнении с которыми Дре звучал медленно. Сингл главного партнера Тимбалэнда (и фаната и однажды творческого партнера Эминема) Мисси Эллиотт, броский «Get UR Freak On», а не D12, определили эту форму в 2001-м. В том году Тимбалэнд также открыл своего собственного продававшегося миллионными тиражами белого рэп-протеже Буббу Спаркса. Его альбом Dark Days, Bright Nights и хит «Ugly» были совсем не похожи на музыку Эминема (кроме как с точки зрения необычности белого рэпа). Кроме того, он не был достаточно хорош, чтобы претендовать на корону своего предшественника. Но в интервью он благодарил Эминема за снятие проклятья Ваниллы Айс, как Эминем благодарил третьего Басса: «Он вернул доверие обществу белых людей, вовлеченных в хип-хоп». Появление второго черного рэп-предпринимателя с золотым белым парнем на привязи, настолько противоположное тому положению дел, которое раньше было в американской музыке, было, пожалуй, все еще более значимым.

Южный фанк рэп-ветеранов, тур выпускников Эминема OutKast, их огромный хит «Miss Jackson» и поразительное с точки зрения звучания переосмысление нью-йоркских гетто как электронных железных гробниц, превзошедших в The Cold Vein группы Cannibal Ox, указывали на андеграундные течения. Джей-Зи, который к концу года зарегистрировал свой третий американский альбом номер один The Blueprint и 12 миллионов продаж, оставался самым сильным коммерческим соперником Эминема. Фанаты белого рока тем временем, все еще в плену ню-метала и его тупого мачизма, также отдавали предпочтение Slipknot, чей намеренно непристойный стиль и предположение о том, что их депрессивные, мятежные фанаты-подростки обладают достаточным интеллектом, чтобы понять их подтекст лучше, чем взрослые, точно соответствовали творчеству Эминема. Успех таких исполнителей, как Nickelback и POD в начале 2002-го с их песнями о разрушенных белых семьях, избиениях жен и подростковых самоубийствах, также отражал, что целевая аудитория Эминема не менялась, пока его не было.

Единственное крупное изменение в Америке после того, как ажиотаж вокруг The Marshall Mathers LP спал, на самом деле не имело никакого прямого отношения к музыке. Уничтожение террористами World Trade Center 11 сентября 2001 года на время заставило солипсизм большинства современного американского искусства выглядеть глупо. Истеричный эгоцентризм Эминема, как и наркотизированный материализм многих его рэп-современников, поддался острому сомнению при виде того, как их земляки американцы падали насмерть с окон или были раздавлены обломками. Темное облако пыли, камней и стекла, катящееся сквозь Нью-Йорк, окутывая его в черный, заставил даже адский взгляд Cannibal Ox на этот город или испещренный пулями Амитвилль Эминема выглядеть немного приятными.

Сразу после катастрофы было много разговоров о конце бессмысленного насилия и «негативных» чувств в кино и музыке, что, казалось, неутолимая жажда Америке к такого рода искусству была пресыщена настоящими событиями до тошноты. Конечно, скоро это прошло. Спустя полгода музыкальные и кино-чарты выглядели так же, как и раньше. Но Эминему, который на Marshall Mathers иногда, казалось, был готов бороться со своей страной, пока один из них не растянется на полу, пришлось иметь дело с нападками. Будет ли человек, осмелившийся нелестно сравнить «Колумбайн» с забытой резней в детройтских гетто, таким же дерзким или так же отнесется к 3000 погибшим в Нью-Йорке? Он называл себя «политическим рэпером». Как долго сможет продержаться народ в стране, которая вплоть до 2002-го находилась в состоянии изолированной паники, раздуваемой из-за призрачной войны ежедневными новостями по телевидению, показывающими подготовку противогазов к апокалипсису? Влечение к абсолютной свободе слова, которую он пропагандировал так долго, внезапно рухнуло в Америке. Примет ли он вызов, рискнет мученичеством Ленни Брюса или Мухаммада Али, станет ли по-настоящему великим? Или прогнется? Или просто, что типично для его поколения, поймет, что ему все еще было интереснее изучать свою собственную больную голову и больную семью, которая разрушила ее?

Единственная мгновенная реакция от кого-либо из представителей поп-музыки, что странно, тем не менее последовала не от него, а от других пятерых участников D12. Застрявшие в Лондоне, когда самолеты в Америку были посажены после того, как по World Trade Center нанесли удар, они объединились с поп-рэп-группой Деймона Албарна Gorillaz и бывшим участником Special Терри Холлом на треке, названном «911», который был доступен для загрузки в интернете спустя месяц. «Мы заранее организовали коллаборацию, – объяснил Албарн, – и террористические атаки добавили иной контекст, мягко говоря, тому, что мы делали вместе». Сквозь извилистый среднезападный мотив и зловещий бас разнообразные личности D12 добивались хорошего эффекта, призывая гнев, беспомощность и растерянность ситуации. Традиционный рэп-ответ вербального расстрела всех врагов, даже до того, как имена стали известны, – «кто бы это ни сделал, мы тебя достанем» – доминировал. Но Кунива также звучал потеряно и напугано, представляя себя в ослепленном пеплом Нью-Йорке: «so much smoke you can’t tell the difference between night and day / next time you hear a verse from me, you might be caged» («так много дыма, что не отличить день от ночи / в следующий раз, когда услышишь куплет от меня, возможно, окажешься взаперти»). Наиболее трогательно трек поймал бездумный дрейф пятерых молодых людей из Детройта, застрявших далеко от дома, теряющих себя в хаотичных мыслях об осыпающемся стекле, возможно, представляя себя в этих влетевших в Башни самолетах: «I ain’t never going home. ‘cos I’m too far gone / …as I sit in my seat and remain calm, I close my eyes» («я никогда не вернусь домой, потому что зашел слишком далеко /…я сижу на своем месте и сохраняю спокойствие, я закрываю глаза»).

«You don’t have to tell me the world is fucked up» («не нужно говорить мне, что мир сошел с ума») – было самой близкой строчкой к политическому заявлению от рэперов. Причитания муэдзина Холла и скандирование Албарна «we are one» («мы едины») в припеве были попытками создания баланса от британцев в студии во время жаркой шовинистской риторики. Единственной дырой в треке было то, что Эминем, все еще пропадающий, тоже должен был высказаться.

Он совершил два не особенно примечательных выхода на публику без D12 в 2001-м. Но ни один из них в самом деле не указывал на новые направления. Во-первых, он стал гостем на Restless Xzibit, в котором безвкусно жаловался на попытку суицида Ким («she just slit her wrists over this shit» («она порезала свои запястья из-за этой херни»)). Его партия в «Renegade» на массово продающемся The Blueprint Джея-Зи была немного более революционной. Но эта встреча самых популярных в мире черного и белого рэперов показала, что они оба отлично осознавали их взаимодополняющие роли в расово расколотой Америке. Джей-Зи, которого иногда критиковали за его рэп о любви к деньгам, описывал, как он все еще был «influenced by the ghetto» («под воздействием гетто») и «bring ‘em a lot closer to where they pop toasters / …I’ll bring you through the ghetto without riding around» («приведи их поближе туда, где стреляют из оружия /…я проведу тебя сквозь гетто и не придется объезжать»), – идеально передает отношения издалека, которые белые дети из пригорода чувствовали к черным рэперам, которым они поклонялись. Когда Эминем заговорил, он не упоминал, что он вышел из того же мира, чтобы встретить Джея-Зи в студии. Он просто признался, что тоже имел влияние, а после окунулся в один из его самых удивительных и непростых списков того, что это могло бы быть: «maybe it’s hatred I spew, maybe it’s food for the spirit / maybe it’s beautiful music I made for you just to cherish» («может, я извергаю ненависть, может, это пища для души / может, это красивая музыка, которую я создал, просто чтобы ты ее ценил»). И, тем не менее, все еще «I’m viewed in America as a motherfucking drug addict» («меня видят в Америке как чертового наркомана»), что стало нападками на поколение его матери и Билла Клинтона: «Like you didn’t experiment? / That’s when you start to stare at what’s in the mirror / and see yourself as a kid again and you get embarrassed / stupid as parents / you stupid do-gooders / too bad you couldn’t do good at marriage» («А вы как будто не экспериментировали? / А теперь посмотрите на себя в зеркало / и увидите себя снова ребенком и вам станет стыдно / тупые в роли родителей / вы тупые паиньки / жаль вы не смогли быть паиньками в браке»).

Это была настолько проницательная критика лицемерия авторитарных бумеров, которые вытесняли потускневших, самодовольных современников рок-н-роллеров, насколько это было возможно за такое короткое время: он вернул их обратно к их собственной гормональной экспериментальной бушующей юности, когда их лица были настолько же странными, глупыми и неряшливыми, как и его; потом он оставил их погрязшими в их собственных беспорядочных попытках быть взрослыми. Это был библейский переключатель, глядящий на них из зеркал, чтобы спросить, нет ли на них греха. Его религиозные описания своей собственной работы («food for the spirit … beautiful music» («пища для души … красивая музыка»)) привели ко второму куплету, в котором он представлял, что он «Jesus Christ … Satan, a scatterbrained atheist» («Иисус Христос… Сатана, легкомысленный атеист»), сражающийся с целыми христианскими сектами. Свежие особенности этого короткого выступления добавились в припев, в котором он вопил «I’m a re-ne-ga-yaade!» («Я ре-не-га-ааат!») повышающимся воем, позаимствованным от бывшего рок-антихриста Джонни Роттена. Казалось, он начал теперь уже сознательно исследовать свое наследие за пределами рэпа. Он продюсировал трек в одиночку для Джея-зи, и его синтезированные куплеты, мрачные струны и орган были весьма эффективными.

Последним серебром этого года в работах Эминема стало собрание видео мультфильмов, которые разбавляли его концерты, The Slim Shady Show, выпущенные в ноябре в Великобритании как раз к Рождеству. Изначально сделанные для MTV по запросу станции, но свежие для большинства британских фанатов, они стали худшей вещью, на которой он поместил свое имя. Связывающая приключения неумелого Маршалла Мэтерса, злого Слима Шейди и их друзей (включая Кена Каниффа), эта анимация была дешевой даже по стандартам MTV, и пелена незаинтересованности, накрывавшая каждый раз, когда эти мультфильмы показывали в британских шоу, теперь растягивалась больше чем на час. Нанятый сценарист Мэтт Цирюльник игриво обрисовывал обычные цели, от Кристины Агилеры до Ким (чью силиконовую грудь Слим Шейди отрывает, так как оплатил ее до развода – единственная интересно показанная сплетня или клевета). Но с Эминемом и Полом Розенбергом в качестве исполнительных продюсеров (для их собственной Shady World Production) и Эминемом в роли главного «Таланта Голоса», вся эта мешанина все скатывалось к Слиму. «Если я читаю сценарий, и он не по мне, я не буду его исполнять», – рассказал он в документальном фильме «Making of», открывая, насколько ошибочно он мог судить о чуждой ему медиа. Тем не менее, это была его первая работа как актера озвучки, удачно сложившаяся в студии звукозаписи. Ему нравилось вживаться «в персонажа, – объяснил он свою технику. – Ты видишь строку текста и просто работаешь с ней».

Другие новости, касающиеся его, были совсем незначительными. В сентябре «Stan» был номинирован на пять музыкальных видео премий от MTV. В декабре с ошеломляющей наглостью Д’Анжело Бейли, школьный хулиган, который контузил Маршалла Мэтерса в детстве, запихнув его в сугроб, объявился с намерением засудить Эминема на 1 миллион долларов, заявив, что «Brain Damage» навредила его репутации, его амбициям в музыкальной индустрии, которую он, видимо, вел со своей нынешней работы мусорщиком в Детройте. Его адвокат сказал, что Бейли «всецело отрицал» обвинения в песне, несмотря на то, что с радостью подробно рассказал о них в «Rolling Stone» в 1999-м. Следуя по стопам мамы Эминема, он также выпустил диск с угрозой снести ворота нового дома его когда-то жертвы и убить его, что не очень-то помогло его судебному делу. «Он ошибся адресом, – вздохнул Эминем в интервью с “The Face” с наигранным отчаянием в отношении небрежности его теперь уже бессильного мучителя. – Он делает из себя общественную фигуру, в чем уже облажалась моя мать. Но, – добавил он, – если у тебя больше ничего нет, и ты ничего не смог добиться в своей жизни, тогда почему бы и нет? Если Эминем произнесет мое имя на записи, почему бы не получить за это деньги? Я бы так и поступил».

К концу года между тем эти мелкие неприятности уже не имели значения. Застой, в который погрузилась его творческая жизнь после The Marshall Mathers LP, наконец, начал сходить. Следующий альбом был близок к завершению. Кроме того, работа над фильмом с сильными автобиографическими элементами, изначально названным «Детройт», а в итоге – «Восьмая миля», должна была завершиться в декабре с оригинальным саундтреком, написанным Эминемом и Дре. Следующий проверочный этап в карьере Эминема внезапно обрушился на этот трек. 2002 год должен был либо утвердить за ним его корону, либо сбить ее.

Фильм «Восьмая Миля» был главной причиной вообще каких-либо пауз в его ранее опрометчивом порыве. Он начался с обычной идеи создать хип-хоп эквивалент «Лихорадки субботнего вечера» или «Пурпурного дождя», возникшей во время разговора Джимми Айовина и Брайана Грейзера (продюсера «Чокнутого профессора» и «Игр разума»). Рассматривались двое других рэперов, прежде чем Грейзер увидел диапазон мимики Эминема на Музыкальной видео премии MTV в 2000-м. Тем временем Эминем заинтересовался в актерской роли за пределами этих несчастных мультфильмов на какое-то время, а слухи о фильмах ходили и раньше, скорее всего, пущенные с надеждой продюсерами (один из примеров, «Лазарь», где ему бы досталась роль злого мертвого рэпера, вернувшегося к жизни). «У Эминема было много сценариев. Он не хотел делать шуточное кино», – подтвердил Бизарр вебсайту «Launch». Когда Эминем согласился на встречу с Грейзером, поначалу он был обескураживающе отстраненным, не смотрел на него и почти ничего не говорил минут 15, возможно, испытывая недоверие к голливудским соблазнам. Но когда он все-таки начал говорить о своей жизни, Грейзер посчитал его «красноречивым» и «увлеченным» по отношению к этой теме, а еще «скромным» и «травмированным», как он рассказал «Premiere». Эминем, человек, который никогда не дочитывал до конца книгу, проложил себе путь в сценарий Скотта Сильвера («Отряд “Стиляги”»), и сделка была заключена. «Это был достаточно хороший сценарий, чтобы я мог отложить занятия музыкой месяца на четыре, на пять», – подтвердил он «Premiere», предполагая, какой жертвой для него это стало в столь важное время для его музыкальной жизни.

Кертис Хэнсон, режиссер «Секретов Лос-Анджелеса» и «Вундеркиндов», согласился стать режиссером, решив, что потенциал его еще неиспытанной звезды стоит риска, и репутация «Восьмой мили» мгновенно взлетела. Сценарий в процессе разработки, казалось, адаптировался к аспектам жизни Эминема со всей свободой, которую мог позволить себе фильм с некоторыми литературными источниками, но вымысел в итоге позволил ему отразить сильные, личные воспоминания: он играл Джимми Смита Младшего, работника завода в Детройте, живущего в трейлерном парке со своей матерью (Ким Бейсингер), у которого нестабильные отношения с его девушкой (Бриттани Мерфи) и мечты о хип-хопе, которые он начинает реализовывать в 1995-м. Но ни Хэнсон, ни Эминем не хотели, чтобы рэпер просто играл самого себя, и усердно трудились вместе ради чего-то большего. Период репетиций длился весьма щедрые шесть недель, во время которых 57-летний Хэнсон, ветеран Голливуда, стал первым человеком со времен Дре, обучившим Эминема новому виду творчества. Уже во второй, пусть и более короткий раз у него была отцовская фигура, с помощью которой он мог бросить себе вызов. «С ним было хорошо работать, потому что он был настоящим, – рассказал он “Premiere”. – Кертис не подслащивал пилюлю. Если что-то было отстойным, он говорил, что это отстой. Сначала я принимал это близко к сердцу – типа: “Черт, как он мог такое сказать мне?” Но потом научился принимать это».

Избавившись от блонда и скрыв татуировки, Эминем также работал над тем, чтобы смягчить интонации и ритмы, которые он развил на записях. По сути, находясь на съемочной площадке, он убивал Эминема и Слима Шейди, заменяя их уже другим персонажем, на этот раз с актерским подходом. Инструкции Хэнсона перед съемками включали в себя передачу Эминему стопки фильмов с великими прорывными работами молодых актеров, среди которых был Джеймс Дин, Джон Войт, Дастин Хоффман и Роберт Де Ниро. Хэнсон сказал, что его звезда проявила особый интерес к Дину, поразившись его культовой славе после всего лишь трех фильмов. Но, как Эминем признался «Premiere», он уже не в первый раз увиливал от домашней работы: «Я был настолько погружен в кино, что не хотел видеть, что сделали другие люди. Я не хотел кого-то или что-то копировать. Мне казалось, что пока я чувствовал себя настоящим в сцене, этого было достаточно».

Съемки «Восьмой мили» в конце 2001-го вернули Эминема к его родине из детства, местам, которые он и сейчас редко покидал. Континентальный поселок передвижных домов на границе 8-й мили и Уоррена, почти идентичная и соседствующая с трейлерным парком, где вырос Эминем, была важной частью сета, его жителей оцепила уорренская полиция или им выплатили компенсацию Universal Pictures, когда сосед, которого они никогда не замечали, вернулся с силой власти и денег на его стороне. Их дома и тела теперь стали массовкой в голливудском фильме о месте, которое до Эминема Америка игнорировала. О чем-то, что Уоррен, как говорил директор школы, в которой учился Эминем, в разговоре со мной, мог чувствовать только растерянно и неуютно. Производство фильма привнесло миллионы в местную экономику. Но как и многие, кого Эминем использовал в своем творчестве, они беспокоились о том, что их репутация могла быть как-то запятнана. Было несколько пикетов. Когда здание в Хайленд-парке в центре Детройта было сожжено (из-за чего пострадали четверо членов съемочной команды) как часть сцены, в которой оно загорелось после изнасилования за его стенами, появились жалобы, что это дало плохую репутацию этому месту. «Чертова мировая столица белого отребья? – раздраженно спросил Эминем “The Face”. – Я белое отребье, так какого черта? Не нужно мне рассказывать. Я вырос в этом».

Пока камеры Хэнсона исследовали пустые участки и индустриальные заброшенные здания Детройта, а также уорренские трейлеры и мусор, неотъемлемые части тематики раскола в городе, символом которого являлась дорога, в честь которой назвали фильм, здравомыслящие местные жители были спокойны. Хэнсон, давний друг Роберта Тауна, автора легендарных кинематографических раскопок Лос-Анджелеса «Китайский квартал», был тоже очарован урбанистической Америкой, что подтверждал его собственный фильм «Секреты Лос-Анджелеса». Возвращение настолько проницательного директора обратно в его дом давало тот же эффект, как когда при записи своей музыки Эминем возвращал Америке мысли о сломленном городе, который он любил. Однажды он был известен благодаря резиденции Генри Форда. Потом из-за медленного закрытия его заводов. Теперь отказ самой известной поп-звезды страны оставить этот город позади, казалось, был одним из немногих огоньков надежды Детройта.

Тэрин Мэннинг, которая играла непримиримую бывшую девушку Джимми Смита (а также появилась в довольно отличном фильме «Перекрестки» Бритни Спирс), наблюдала за работой Эминема в Уоррене. Она чувствовала, что он находится под огромным давлением. «Он просто знает, что у него есть возможность создать что-то, что может стать долговременным, – сказала она. – Он чувствует это. Он сосредоточен. Он напряжен. А еще он очень забавный». Часть этого напряжения исходила от того, что Эминему также предстояло создать саундтрек к фильму вместе с Дре, задание, далекое от выполнения на тот момент, когда он взял на себя работу актера. «В любой перерыв он писал, – сказала Мэннинг. – Можно было видеть, как он формулирует что-то в своей голове». Создание второго альбома за 2002 год, даже несмотря на то, что он закончил работу над своим первым крупным фильмом, показало, что драйв с The Marshall Mathers LP все еще никуда не делся. Но именно первый релиз года от Эминема, после Marshall Mathers, официальное продолжение – вот чего мир все еще на самом деле ждал.

Interscope дал намеки на его содержание в первые месяцы 2002-го, подготавливая атмосферу для возвращения своего артиста, деликатно выстраивая ожидания. В качестве названия, как подтвердилось в феврале, рассматривалось The Eminem Show. Nothing Mathers[27]. Эминем сам выступил продюсером, не без помощи Дре и братьев Басс. По планам этот альбом был, как Марк Басс рассказал фанатскому вебсайту, более «серьезным» – то же, что инсайдеры говорили о Marshall Mathers. «Он лучше, – продолжил Басс. – Он повзрослел со времен последнего альбома и с тех пор прошел через многое, хорошее и плохое. Он продолжал работать и написал фантастический альбом. Он крепкий парень – его работа великолепна».

«Я в самом деле думаю, что он повзрослел как лирик, – добавил Дре для MTV, – но не уверен, что будет верным сказать, что он движется в ином направлении. Его работа по-настоящему сумасшедшая для меня, потому что как только ты подумаешь: “Окей, ему больше нечего сказать, он не сможет сделать что-то еще более сумасшедшее”, – от него приходит что-то, что вызывает мурашки. Заставляет волосы дыбом встать. Так что я думаю, что шоковый аспект Эминема определенно все еще там будет». С этим новым стимулом слухи вокруг имени Эминема распространились снова, но на этот раз подталкиваемые тем фактом, что Interscope «сливал» и манипулировал новостями до того дня, пока ожиданию ни пришел конец. Это было похоже на работу с роком семидесятых. Эминем появлялся в песне как бен Ладен. Ким снова возвращалась. «Ооо, Кимми, Кимми, – дразнил Басс. – Вы о ней услышите на этом альбоме. Где она теперь – на дне озера или в Bel-Air? Сами узнаете…»

В марте сам Эминем прервал тишину, дав интервью «The Source», но ничего не сказал об альбоме, кроме его главной идеи. «Концепт в том, что моя жизнь становится шоу, – рассказал он. – Теперь люди могут узнать все о моей личной неразберихе. Ничего, что я делаю, не остается за закрытыми дверьми, так что это что-то вроде “Шоу Трумана”, шоу Джерри Спрингера. Этот альбом наиболее личный, чем какие-либо другие мои работы». Тот же журнал содержал рекламу этой записи: красный занавес, свет софитов, пустая сцена и слова «Выходит этой весной», шоу теперь стало настолько реальным, что до него почти можно было дотронуться.

Дата релиза была отсрочена. Сначала на апрель. Потом на май. Наконец, 3 июня был объявлен днем выпуска The Eminem Show. Те немногие существующие копии содержались под сильнейшей охраной. Почти никто в его собственном лейбле его не слышал за несколько недель до того, как услышал бы весь мир. Но ничего из предпринятого Interscope не смогло помешать тому, что случилось дальше.

The Marshall Mathers LP на время сделал его создателя самым известным и гениальным человеком в поп-музыке. Но спустя два года после все угасло. В его шоу и других проектах он работал над тем, чтобы разрушить свой печально известный облик, и преуспел. Теперь он был артистом-ветераном хип-хопа, жанра более пренебрежительного к прошлому, чем любой другой. Он был поп-звездой эры, когда концентрация внимания мелькала со скоростью света и долговечность звезд шестидесятых с их полосой гениальности, продолжающейся так долго, казалась невозможной. Он оставил на британской культуре отпечаток страха и восхищения, невиданный с времен Sex Pistols, на несколько месяцев. С того головокружительного момента он не волновал никого. Чтобы все еще быть той мощью, которой сделал его The Marshall Mathers LP, ему нужна была не только поразительная запись – он должен был нарушить ход времени.

Итак, шоу началось.